Насильник не познает, хотя льстит себя надеждой, что «познал». Романтики разумно издевались над последователями Декарта, которые занимались вивисекцией: нельзя понять жизнь, убивая её. Если ты считаешь другого автоматом, то ты обречен на непонимание.
Между тем, у жертвы насилия положение намного выгоднее. Потенциально. Совершенно закономерным образом львы – победители, зайцы – философы. Это еще с персов пошло, которые обожали львов, и напали на греков, которые дарили друг другу зайцев.
Ярче всего это выразил Михаил Лотман в воспоминаниях о войне, написанных незадолго до смерти в 1992-м году. Солдат – кролик, самолет – змея, что он подчеркнул дважды, первый раз метафорой, назвав их построение со змейкой:
«Мы сбегаем с дороги врассыпную и прижимаемся к земле. Земля — наша основная защита. А «юнкерсы» змейкой направляются к нам. …. Бомбы обгоняют самолет. Вокруг себя слышишь глухие разрывы, земля трясется. Летчики пикируют артистически, поворачиваются почти у самой земли — наши никогда так не пикируют. Самолет как гипнотизер приковывает взгляд, оторваться невозможно. Наверное, то же написали бы кролики о свидании с коброй».
При этом Лотман не боялся: он это объяснял тем, что с первой минуты оказался в самых страшных военных обстоятельствах, дальше бывало только легче. Иногда он специально брал с собой новобранцев в страшную проходку, чтобы те перестали бояться. Погружение в страх избавляет от страха. Это то, чего не договорил Искандер.
Кстати, Лотман безо всякого «Аквариума» знал, что Сталин собирался нападать первым: его полк был выдвинут на позиции 19 июня. А еще он считал, что, выкосив командиров («офицеры», отмечал Лотман, до 1943 года не говорили), Сталин невольно помог армии: большинство репрессированных были плохими военачальниками, у них был, как у Ворошилова, опыт лишь гражданской войны с тачанками.
Лотман из 1992 года глядел на войну прежде всего как лингвист, отмечая терапевтическую функцию мата (отнюдь не бытового, мирного, а изощренного, матерщины как игры) и арго. Через всю войну он пронес, запомнив, по его собственному выражению как «Отче наш» напутствие питерского пролетария на перроне: «Ребята! Гляжу я на вас, и жалко мне вас. А пораздумаю я о вас, так и х… с вами!»
Такой высоты и в «Москва-Петушки» не сыскать.
Неудивительно, что Лотман констатировал: «На фронте мы смеялись гораздо больше, чем потом нам приходилось в мирной жизни».
Апофеозом же – и именно философским – является рассказ Лотмана о зайце, который вполне можно оценить, если держать в уме, что «Войну и мир», как и другие тексты Толстого, автор знал с юности наизусть:
«Я шел по линии, где-то пересеченной осколком, продвигался через эту кашу чернозема, воды и льда и попал под густой, сконцентрированный обстрел. Не помню, какими словами я выражал свои чувства, но могу представить, что это была та лексика, которую лингвисты иногда именуют экспрессивной. Пришлось лечь в грязь на какую-то корягу. Осколки и комья мокрой грязи шлепались вокруг.
В это время по воде и грязи, подымая фонтаны, прямо на меня выбежал большой, весь залепленный грязью, заяц. Ему не везло, как и мне: он влево — и мина падает влево, он в другую сторону — и туда проклятая. Видимо, совершенно одурев, он, брызгая водой и грязью, побежал прямо на меня и встал, почти упершись носом в мой нос (очень может быть, что глаза у меня были скошены, как у него). Мы в недоумении уставились друг на друга.
Помню, меня поразила мысль, что заяц, очевидно, думает то же самое, что и я: «Какая гора железа направлена сюда с единственной целью меня ухлопать». Эта же мысль мелькала и у меня, правда с некоторым оттенком гордости, — испытывал ли заяц гордость, сказать не могу.
Одна мина упала совсем рядом и совершенно завалила нас водой и грязью. Заяц, видимо решив, что это уж слишком, бросился по воде в сторону. Я подумал, что он, пожалуй, прав и это место лучше покинуть, потому что оно, видимо, противнику понравилось. Бежать было невозможно, я побрел. Обернувшись невзначай, я увидел, что заяц тоже бредет, но вприпрыжку, с трудом вытягивая ноги из грязи (думаю, зоологи никогда не видели зайца в таком виде). Я подмигнул ему, и мне показалось, что он улыбнулся. Больше мы не встречались».
Через две фразы Лотман пишет, что значение события всегда субъективно и зависит от таланта литератора: «Толстой писал, что случай, когда нищий музыкант в швейцарском городе Люцерне в течение получаса играл слушавшим его богатым англичанам и не получил ни от кого из них ни гроша, — случай, достойный включения в перечень событий мировой истории».
То же можно сказать об этом зайце.
В сухом остатке у Лотмана – самоубийство как высшая точка познания. Кажется, только у него описывается эпидемия тоски и самоубийств сразу после победы. Во время войны люди превращались в роботов, боевых роботов. Победа включала осознание того, что было, и душа не выдерживала. «Пришло время расплачиваться за долги. Так же, как оно позже пришло и к Фадееву. (Замечу в скобках, что не могу не уважать Фадеева за то, что он оказался честным должником. А я нет.)»
В качестве иллюстрации-символа Лотман привел эпизод, когда он бежал с катушкой и пробежал мимо женщины, только что убитой у колодца:
«Разорвавшийся снаряд пробил ей висок, она лежала — я и сейчас это вижу — раскинув ноги, в задранной юбке, с небольшим расплывающимся красным пятном у виска. А рядом мальчик, ничего не понявший, тянул ее за руку. До сих пор для меня не решен вопрос, правильно ли я поступил: я думаю об этом постоянно и часто вижу эту сцену. У меня была перебита линия, и это означало, что батарея парализована. По интенсивности немецкого обстрела было ясно, что через несколько минут начнется массовая танковая атака, а батарея будет молчать. Мне надо было соединить провода, и я побежал по линии дальше. В ту минуту у меня не было даже никакого сомнения в том, что я должен делать».
А потом сомнения воскресли. Как подытожил Лотман: «Мы пили мертвую чашу».
