Обезьяна стала человеком, когда сравнила себя с пантерой.
Памятником этому сравнению является палеолитическая статуэтка, найденная под Ульмом. Тело человека, а голова то ли львицы, то ли пантеры. Возраст от 30 до 60 тысяч лет тому назад.
С обезьянами ясно, они себя не сравнивают с львицами, и поэтому не сравнивают себя и с обезьянами, а просто являются обезьянами. Люди же сравнивают себя с обезьянами. Матушки, с чем только человек себя не сравнивает! От космоса до вируса.
Сравнение и есть главный инструмент философствования, попытке понять, как человек знает. В формуле «человек знает» есть два принципиально неопределимых элемента: «человек» и «знать».
Твердо можно сказать одно: обезьяна, которая стала человеком, потому что сравнила себя с пантерой, была кролик.
Человек знает, потому что сомневается в том, что он знает, и в том, что он человек. Человек расшатывает свою изначальную, наивную, детскую уверенность в том, что он человек, способный знать, как стоматолог расшатывает зуб, который нужно удалить. Гнилой это зуб, гнила и самоуверенность. На место вырванных человечности и знайства приходит философичность.
Забавно, как в России при переходе от диктатуры в духе Ленина-Сталина к диктатуре в духе Ельцина-Путина сменили «гносеология» на «эпистемиологию», одно греческое слово, на другое, греческое «наука о познании», взятое через немых (немцев, они же германоговорящие), на греческое же «наука о познании», взятое через англоговорящих, они же американоспикинги.
В момент перехода, по меткому замечанию отца Александра Меня, «когда охотники ссорятся, зайчики могут попрыгать». Что он и делал, пока один из тех, кто носит за барином ружье, не прекратил попрыгивание Меня одним метким ударом.
Заметим, что Мень в этой шутке определил себя и собратьев по несвободе как зайцев. Фазиль Искандер в то же время написал свою, возможно, лучшую вещь «Кролики и удавы», приближающуюся по сатиричности к Орвеллу, а по остроумию и изяществу много превосходящую «Скотский двор». Но кролики у Искандера — невероятно сложное явление, и заканчивается его сатира описанием того, как удав проглатывает вовсе не кролика, а именно зайца.
Главный герой — разумеется, сам Искандер — это Задумавшийся Кролик, который есть слабо замаскированный Христос, несущий кроликам благую весть о том, что они могут не быть кроликами, не должны быть кроликами, могут не поддаваться удавьему гипнозу. Этому Христу соответствует Иуда с кроличьим хвостиком.
Задумавшийся Кролик Искандера это, конечно, уже не столько кролик, сколько заяц, свободный упрыгать куда угодно, но свободный и пойти на верную смерть. Задумавшийся именно выбирает верную смерть. Он погиб, но стал Зайцем. Лучше умереть Зайцем, чем жить Кроликом!
В то же время кролик Иуда у Искандера оказывается недостающим звеном между обезьяной и человеком. Мартышка восхищается тем, как Иуда предает, маскируя свое предательство (в Евангелии поцелуем, у Искандера песенкой) и предполагает, что подобное хитроумие Иуды может быть свидетельством того, что туземцы произошли именно от кроликов, а не от мартышек.
Заметим, Искандер не называет туземцев людьми. Как и в его эпопее о Чегеме, «туземцы» — не люди с душой и достоинством, а бездушные «эндурцы», жители N-ска, ровно то же, что преобидное «совки» и более позднее «ватники».
Тут Искандер, видимо, отсылает к «Архипелаг Гулаг», где Солженицын сравнивает систему поэтапных репрессий с узкой трубой, «где б дышать ему было нельзя, чтобы взмолился он о другом конце – а другой-то конец вышвыривал его уже готовым туземцем Архипелага», упоминаются в «Архипелаге» и «чары капитана-кобры», «проглатывание Архипелагом».
Солженицын ведь писал «Архипелаг» как кролик Иуда песенку пел – для маскировки своего собственного предательства, стукачества. Откровенно упомянул, что сломался, да, был завербован, да, дал подписку и получил послабление за это, да, но дал и оправдание себя: вербовщик обладает «гипнотизирующим взглядом кобры» (Солженицын антисемит и поэтому добавляет, что кобра «горбоносая»), отсюда «весь гипноз, вся скованность». «Писали о тибетском зелье, лишающем воли, о применении гипноза. Всего этого при объяснении не стоит отвергать: если средства такие были в руках НКВД, то непонятно, какие моральные нормы могли бы помешать прибегнуть к ним? … Известно, что в 20-е годы крупные гипнотизеры покидали гастрольную деятельность и переходили служить в ГПЦ. Достоверно известно, что в 20-е годы при НКВД существовала школа гипнотизеров».
Разумеется, ничего «достоверного» во всех этих выдумках нет. Солженицын признает себя загипнотизированным кроликом и тут же растворяет свое предательство в якобы массовом предательстве всех репрессированных, он-де как все, «как миллионы кроликов этой книги». Если все иуды, то иуда это нормальный человек.
Искандер не утверждает, что Кролик Христос – человек. Он спокойно причисляет себя к кроликам. Ему даже не слишком важно не быть удавом –в удавы его бы никто и не пустил, хотя исторически удавы, конечно, происходят именно от кроликов. Ему важно не быть «стармудом» — «Старым Мудрым Кроликом», «допущенным к столу» удавов Горьким, Фадеевым, Михалковым.
Философия делает вид, что спрашивает о возможности познания, но на самом деле она – если она порядочная – спрашивает о возможности свободы, о возможности человека. Человек не просто есть нечто колеблющееся, зыбкое, ускользающее от определения. Человек есть невозможное. Фантазия, самогипноз, фейк. Единственный способ стать человеком признать невозможность быть человеком, невозможность не сломаться, не стать мартышкой, стармудом, мудогегелем, удавом. Тогда вдруг начинает брезжить и – нет, не знание, и даже не возможность познания, а верность самому поиску и риску перестать быть зайцем, то есть, как говорили кролики Архипелага, «ссучиться» подобно Солженицыну и многим другим.