Знаменитая оптическая иллюзия «заяц или утка» не случайна, как и многочисленные натюрморты 19 века, изображавшие принесенных с охоты зайцев и уток. На них часто и охотились одновременно.
Поэтому, возможно, знаменитая «Серая Шейка» Мамина-Сибиряка, написанная через 8 лет после щедринского «Здравомысленного зайца», — не только об уточке, но и о зайчике. На утку охотится лиса, на зайца охотится человек — разумеется, когда человек видит лису, он переключается на нее. Из зайцев шуба, из лисы воротник на шубу.
Школьные пособия утверждают, что зайцы в «Серой Шейке» трусливы, но, во-первых, не трусливее лисы, которая тоже сбежала, как в нее палить начали, во-вторых, трусливы-трусливы, но сочувствовали уточке, предупреждали ее об опасностях, и сами в своей «полынье» жили и радовались жизни. Спустя почти сто лет после Мамина-Сибиряка Серую Шейку воскресила Вероника Долина
Те же школьные пособия со времен ленинских и покорения Крыма гласят, что Щедрин под зайцами имел в виду трусливую интеллигенцию, не решавшуюся свергнуть царя. Но, во-первых, интеллигенция в свержениях чего бы то ни было и не должна участвовать, во-вторых, очень даже поучаствовала, Ленин тоже интеллигент, в третьих, а сами-то, сами! Чья бы корова мычала…
Впрочем, Щедрин явно не был удовлетворен «благонамеренным зайцем», поэтому и написал «здравомысленного». Этот заяц никаких обязательств и честных слов хищникам не дает, иллюзий не питает. Он интеллигент? Формально — нет, он крестьянин, и Щедрин это пишет открытым текстом:
«Я, тетенька, не привередлив, — говорил он, — я всячески жить согласен. И трех лет еще нет, как я на свете живу, а уж чуть не половину России обегал. Только что в одном месте оснуёшься — глядь, либо волк, либо сова, либо охотнички с облавой на тебя собрались. Беги, сломя голову, устраивайся по-новому за тридевять земель. ... Все одно как мужики в наших местах. Он спать собрался, а под окном у него — тук-тук! «Ступай, дядя Михей, с подводой!» На дворе метель, стыть, лошаденка у него чуть дышит, а он навалит на подводу солдат, да и прет двадцать верст около саней пешком. Через сутки, гляди, опять домой вернулся, ребятам пряника привез, жене — платок на голову, всем вообще — слезы. Спроси его: «Что́ сие означает?» — он тебе ответит: «Означает сие мужицкую жизнь». Так-то и мы, зайцы. Жить — живем, а рук на себя не накладываем».
Что заяц — именно крестьянин, обнаруживается в сказке о помещике, том самом, у которого тело «белое, рыхлое, рассыпчатое», который всех крестьян со свету сжил и который с голоду стал жить на дереве: «Прибежит, это, заяц, встанет на задние лапки и прислушивается, нет ли откуда опасности, — а он уж тут как тут. Словно стрела соскочит с дерева, вцепится в свою добычу, разорвет ее ногтями, да так со всеми внутренностями, даже со шкурой, и съест».
Но все-таки здравомысленный заяц не вполне крестьянин. Он если и мужик, то «мужик-раскольник», он не просто от волков и лис бегал, бегал, «вышнего града взыскуя». Такая вот евангельская мотивация!
Заяц одновременно и крестьянин, и кто угодно, у кого нет выбора между рабством и свободой, но у кого есть выбор между пассивностью и активностью, молчанием и словом. Писатель тоже крестьянин, и Бог крестьянин: и сеет, и жнет, и пасет, и пашет.
Похоже, тут как раз Щедрин под зайцем вывел себя самого и, к сожалению, многих других людей, которые оказывались в полынье. Это политическая дыра? В том-то и дело, что нет. Это дыра небытия, смерти. Преждевременной смерти? Да разве смерть бывает не преждевременной?
Просто одни люди не видят волка, лису, охотника, а «филозоф» — так у Щедрина назван заяц — философ видит. Философия — не об истине, философия о смерти, а истина в том, то смерти быть не должно. Большинство людей и живут, не глядя на истину или смерть, а Щедрин смотрел «в сторону, где находится волчье логово, а оттуда на него светящееся волчье око смотрит».
«Жил он открыто, революций не пущал, с оружием в руках не выходил, бежал по своей надобности — неужто ж за это смерть? Смерть! подумайте, слово-то ведь какое!»
У Щедрина в сказках все вертится как бы вокруг несвободы, а на самом деле вокруг смерти, поэтому-то он не просто Щедрин, а Салтыков-Щедрин. Великий писатель, не Бунин с Набоковым. Несвобода у него — это та же смерть, только смерть при жизни, как у премудрого пискаря или вяленой воблушки. А есть живые — и борец за несправедливость по кличке «дурак», который «революцию пуща» и за это на каторге побывал — и заяц. И вот кажется, что заяц Щедрину милее даже «дурака», потому что дурак после каторги замолчал, а заяц — второй, «филозоф» — не замолчал. И карась-идеалист не замолчал.
Ложь — в молчании, в могиле и Цицерон молчит. В «Сказках» Щедрин перемежает подлецов и праведников, палачей и жертв, охотников и зайцев, щук и карасей, а в самом-то конце всё прямо взял и сказал, и зайчик у него в конце просто ребенок, жаждущий правды.
«К ночи началась агония. В восемь часов вечера взошел полный месяц, и так как гардины на окнах, по оплошности, не были спущены, то на стене образовалось большое светлое пятно. Сережа приподнялся и потянул к нему руки.
— Мама! — лепетал он, — смотри! весь в белом… это Христос… это Правда… За ним… к нему…
Он опрокинулся на подушку, по-детски всхлипнул и умер.
Правда мелькнула перед ним и напоила его существо блаженством; но неокрепшее сердце отрока не выдержало наплыва и разорвалось».
А можно ли сердце укрепить, и как именно укрепить, и есть ли та Правда, которую ребенок увидел за смертью, это уж каждый сам решает. Щедрин для решил и всю жизнь был тем зайцем, который не молчит. Как там у Серой Шейки Долиной? «Тоскливо и жутко готовиться к лютой зиме»? Кто бы сомневался! А не надо к зиме готовиться, надо к весне готовиться, потому что к настоящей жизни, как заметил другой герой щедринских сказок, не приступиться с пустыми руками.
