Монтень считается эссеистом недаром: его философский очерк о Раймунде Сабундском так же невыносимо меркнет на фоне его эссе как четвертый том «Войны и мира» на фоне первых трех.
Монтень хорош как философ именно тогда, когда не философствует. Это нормально: прямолинейность в мышлении признак нездоровья и искусственности интеллекта.
Зато когда Монтень пишет о зайцах!... Его агностицизм нигде так не красив, как в рассказе о слепом с рождения аристократе, который не понимал, что слеп. Он спокойно пользовался языком зрячих. «Однажды к нему подвели мальчика, которому он приходился крестным; обняв ребенка, он сказал: «Боже, какой прелестный мальчик! Приятно посмотреть на него! Какое у него очаровательное личико!».
Язык всё стерпит, но этот сеньор и вел себя как зрячий, а это было уже опасно для окружающих. Он стрелял в цель, он охотился:
«Когда он выезжал на открытое и просторное место, где мог пришпорить коня, ему кричали: «Вот заяц», а через некоторое время сообщали, что заяц пойман, и тогда он бывал так же горд своей добычей, как — согласно тому, что ему рассказывали, — это бывает с настоящими охотниками».
Серьезен ли Монтень или это сатира, издевательство над теми, кто думает, что зряч, а на самом деле духовно и душевно слеп? Душевно – потому что издевается над слепцом, духовно – потому что не понимает, что физическое зрение отнюдь не гарантирует понимания, духовной зрячести?
«Кто знает, не совершает ли человеческий род подобную же глупость? Может быть, из-за отсутствия какого-нибудь чувства сущность вещей большей частью скрыта от нас? Кто знает, не проистекают ли отсюда те трудности, на которые мы наталкиваемся при исследовании многих творений природы? Не объясняются ли многие действия животных, превосходящие наши возможности, тем, что они обладают каким-то чувством, которого у нас нет? Не живут ли некоторые из них, благодаря этому, более полной и более совершенной жизнью, чем мы? Мы воспринимаем яблоко почти всеми нашими чувствами: мы находим в нем красноту, гладкость, аромат и сладость; но оно может, кроме того, иметь и другие еще свойства, как, например, способность сохнуть или сморщиваться, для восприятия которых мы не имеем соответствующих чувств. Наблюдая качества, которые мы называем во многих веществах скрытыми, — как, например, свойство магнита притягивать железо, — нельзя ли считать вероятным, что в природе имеются чувства, которые способны судить о них и воспринимать их, и что, из-за отсутствия этих способностей у нас, мы не в состоянии познать истинную сущность таких вещей?»
Монтень сплетает вместе три занятия: войну, охоту и секс. А какие еще занятия достойны благородного человека! Начинает он с анекдота о турке, который ничего не боялся в бою и объяснял это так:
«Однажды, охотясь, я наткнулся на заячью нору, и, хотя со мной были две великолепные борзые, я решил, во избежание неудачи, что вернее будет прибегнуть к луку, которым я хорошо владел. Я выпустил одну за другой все сорок стрел, которые были у меня в колчане, но без всякого успеха: я не только не попал в зайца, но даже не смог выгнать его из норы. После этого я натравил на него обеих моих борзых, но столь же безуспешно. Тогда я понял,что зайца охраняла сама судьба и что стрелы и меч опасны лишь с благословения судьбы, и не в нашей власти ускорить или задержать ее решение».
Вывод, между прочим, совершенно неожиданный. Кстати, в оригинале не «борзые», а «левретки» — от французское названия зайца. Левретки потому и походили, и походят на зайцев, что выведены для охоты на них. Но разве судьба спасла зайца? Зайца спасло то, что он спрятался в норе: левретки и охотник оказались в положении слепых.
Есть в этом рассказе одна странность, заставляющая подозревать Монтеня в ехидной выдумке. Дело в том, что зайцы не живут в норах, в норах живут кролики; Но во французском тексте именно заяц, не lapin. Может, поэтому Монтень завершает фразой: «Этот рассказ показывает, между прочим, насколько ум наш подвержен действию воображения». То есть, охотник выдумал историю про зайца, нафантазировал, что заяц спрятался в норе.
Если заяц – объект познания, то Монтень хочет сказать, что вовсе заяц не невидим, не в норе. Защищает зайца от глаз охотника не судьба, а что-то в самом охотнике. Но что? Видимо, недостаточное желание поймать зайца. Надо страстно хотеть зайца!
Тут-то Монтень и переходит к сексу. Он насмехается над теми, кто утверждает, будто в момент оргазма мужчина не может остановиться и не может думать ни о чем, кроме того, чтобы познать женщину.
«[Многие люди] находят, что в эти мгновения мы настолько бываем вне себя, что наш разум, полностью поглощенный наслаждением и потонув в нем, не в состоянии выполнять свое назначение. Я знаю, что бывает и иначе и что иногда, если захочешь, можно и в этот самый момент обратиться душой к другим мыслям, но для этого требуется душевное напряжение и предварительная подготовка. Я знаю, что можно обуздывать порыв этого наслаждения; я хорошо знаком с этим по опыту».
И в чем же опыт?
С одной стороны, Монтень проводил «весело и непринужденно целые ночи напролет с давно желанной возлюбленной, выполняя данное ей обещание ограничиваться только поцелуями и легкими прикосновениями».
С другой стороны, Монтень не импотент нимало, он знает, что такое оргазм и страсть познания, которой невозможно сопротивляться, но… Он такое переживает лишь на охоте:
«Я полагаю, что для доказательства того, что при сильном волнении мы иной раз теряем разум, лучше подходит пример охоты (ибо в этом
случае меньше наслаждения, но больше восхищения и неожиданности, которые не дают разуму возможности быть наготове и во всеоружии): когда после долгих преследований животное внезапно показывается там, где мы меньше всего ожидаем его увидеть, то испытываемое нами потрясение, еще усиленное яростным гиканием, бывает настолько велико, что тем, кто любит такого рода охоту, невозможно в этот момент отвлечься мыслями куда-нибудь в сторону».
Речь, конечно, идет о зайце – во-первых, именно заяц благодаря «скидкам» способен оказываться не там, где его ищут глаза охотника, во-вторых, он как перед рассуждением о сексе пишет именно о зайце:
«Мне присуща естественная доброта, в которой немного силы, но нет ничего искусственного. И по природе своей и по велению разума я жестоко ненавижу жестокость, наихудший из пороков. В этом отношении я до такой степени чувствителен, что не переношу, когда режут цыпленка или когда слышу, как верещит заяц в зубах моих собак, хотя и считаю охоту одним из самых больших удовольствий».
Добр, но на зайца охотится – вот критерий неудержимости. Не переносит заячьего ржания и верещания, но – переносит, потому что уж очень любит охоту. Монтень наслаждается охотой и отказывается считать это наслаждение – как считают некоторые – иррациональным и недостойным человека. Целиком его тирада о зайце звучит так:
«Не переношу, когда режут цыпленка или когда слышу, как верещит заяц в зубах моих собак, хотя и считаю охоту одним из самых больших удовольствий. Те, кто осуждает наслаждение, желая доказать, что оно порочно и неразумно, охотно пользуются следующим доводом: когда оно достигает высшей точки, — говорят они, — но так безраздельно завладевает нами, что полностью вытесняет разум, и ссылаются на то, что мы испытываем при сношениях с женщинами».
Противоречие Монтеня прямо связано с философией как познанием:
«Философские школы, которые отрицают возможность человеческого знания, ссылаются главным образом на недостоверность и слабость наших чувств; ибо поскольку мы приобретаем все наши познания через чувства и благодаря их посредству, то если их показания, даваемые нам, ошибочны, если они искажают или изменяют то, что вносят в нас извне, если свет, излучаемый ими в нашу душу, затмевается при этом переходе, — тогда нам не на что опереться».
Монтень не отрицает, что чувства несовершенны. Но зайца-то он реально ловит! Пользуясь чувствами? Не просто пользуясь чувствами, а страстно проживая охоту на зайца. Страсть – средство исправить слабости чувств:
«Человек не может уйти от того, что чувства являются верховными повелителями его знания; но они недостоверны, и показания их могут при всяких обстоятельствах оказаться ошибочными. Вот тут-то и надо бороться не на жизнь, а на смерть, и, если истинных сил нам не хватает, как это часто случается, надо пустить в ход упрямство, дерзость, бесстыдство».
По-французски «y employer l'opiniastreté, la temerité, l'impudence».
Первый термин означает не просто упрямство, а «rop grand attachement à son sens», «доверие своим чувствам». Какие ни есть, но это инструмент. У слепого охотника этого инструмента нет, а у зрячего-то есть!
«Темерите» — это отвага «чрезмерная», лихость, безрассудство, опрометчивость. Негативные свойства? Но без них охотиться бесполезно – и воевать, и любить. Потому что чем выше цель, тем выше неопределенность и неясность. Грязь под ногтями нетрудно разглядеть, риска нет. Полет на Солнце или, подымай выше, любовь – требуют риска.
То же с «импуданс». Это не просто наглость, это бесстыдство. Но стыдливость до оргазма не доведет. В какой-то момент придется отбрасывать приличия и условности. Так что Монтень – отнюдь не эпикуреец и не стоик, позиции которых он описывает вполне точно:
«Если правы эпикурейцы, утверждающие, что не существует знания, если чувства лгут, и если правы стоики, утверждающие, что чувства настолько ложны, что не могут дать нам никакого знания, то отсюда следует, в соответствии с положениями обеих великих догматических школ, что нет знания».
Есть знание, есть и возможность его поймать! Оно как заяц, оно требует не только чувств, не только лошади и левреток, ружья и хлыста. Знание требует opiniastreté, temerité, impudence, опиниастрете, темерите, импуданс – триада посильнее liberté, égalité, fraternité. Свобода, равенство и братство – лишь разминка перед охотой на истину, условие поимки зайца, а сама охота начинается там, где начинается страсть, дерзость и бесстыдство человечности.