«А Я уже не в мире.
А они в мире.
А Я иду к Тебе.
Отец святой,
Сохрани их во Имя Твое, данное Мне Тобою.
Да будут одно как Мы». (Ио 17:11)
В греческом тексте четыре подряд фразы начинаются с «каи», что аналогично «и», «а», «но». Хочется это сохранить, чтобы читатель чувствовать мерное, нарочитое повторение. а не получается, четвертое непременно имеет именно оттенок противопоставления. Компромисс в том, чтобы третье и четвертое «каи» передать через «но».
Русские переводы устойчиво переводят «едины как мы», но в греческом стоит числительное «одно», а не абстрактное «единство», и в английских переводах преобладает именно «одно».
Имя Божие для еврея той эпохи – это Бог в квадрате. Призывать Имя Божие – это молиться изо всех сил, словно обязывая Бога, заклиная Бога, командуя Богом, словно Иисус – отец, приказывающий сыну. О, сколько тут схем можно нарисовать – кто командир, кто подчиненнный? Но Иисус не богословствует. Иисус молится. Он Бог? А Папа Римский и патриарх Московский – один человек или два? Они одно? Билеты в самолет для двух христиан оформлять на одно место? Ага. Только место в багажном отсеке – ведь в среднем роде.
Веровать в Иисуса без Иисуса – рискованное дело, и этим делом занимаются христиане со времен Вознесения. Риск не в том, что могут арестовать за веру, а в том, что можно за верой забыть про любовь. Переоценить средство, забыть про цель. Полюбить любовь и разлюбить Любимого. Это сплошь и рядом – не в религии, а в любви, и это самовлюбленность, которое замыкание сердца. Инфаркт любви. Тогда и начинается конкуренция, кто больше любит, вместо уважительной радости к тому, кто любит Того же, кого любишь ты, и любим Им также. Самому с самовлюбленностью не справиться, она прилипчивее и ядовитее сомнений в вере. Остается молиться – и Иисус отчаянно молится.
