Книга Якова Кротова.  Александр Мень.

Живительная теплота против хладнокровной невротичности

Об идеалах отца Александра можно судить по его письмам еп. Иоанну Шаховскому 1979 года. Переписка  очень хорошо показывает различие между Менем и другими вполне нечерносотенными православными. В этих письмах Мень был на редкость откровенен — в письмах духовным чадам и даже друзьям я не помню такой откровенности. Он пишет не просто старшему другу, а епископу — отец Александр всегда тосковал, что у него фактически нет епископа, пытался это как-то компенсировать. Он поделился с Шаховским самым заветным, но тот, кажется, это совершенно не заметил, не отреагировал и не понял даже, о чём речь.

Шаховскому совершенно неинтересно про Бога, призвание, веру, у него вполне земные заботы: «Недавно я получил хороший фотографический снимок — Крестный ход вокруг одного из северных храмов России. Какие хорошие, чистые лица, отсвет жизни настоящей на них и, словно, внутрь смотрят себя. И два священника — еще молодые (лет по 35—40), тоже молитвенно идут. Это хороший подарок мне родины земной — поглядеть на её лица».

Много их таких — хорошие чистые лица, смотрят внутрь себя и напрочь больше ничего не видят. Такие и Христа между делом распяли, сохраняя вполне просветлённое выражение лиц.

Отец Александр Мень, ни больше, ни меньше, заговорил о том, как понимаете смысл своей жизни:

«Еще в детстве прочёл я о нем [преп. Сергии] лекцию Ключевского и осознал, что нужно делать (единое на потребу). Взращивать незаметно те духовные богатства, которые нам завещаны. В этой глубине посевы могут взойти еще не скоро, но, как сказал апостол: «один насадил, другой поливал, а взрастил Господь». И то, что преподобный не замыкался в своём лесу от проблем жизни (тогдашних), тоже послужило мне уроком».

Забавно сравнить текст Ключевского с тем, что из этого текста извлёк Мень. Извлёк, отрезав главное у Ключевского — эссе-то ведь в основном о роли преп. Сергия как одного из столпов государства Российского. Вот государственное-то строительство отец Александр и отрезал, трансформировав — даже, пожалуй, подменив — идеей «не замыкаться в своём лесу от проблем жизни». «Единое на потребу» — это и есть отказ от Царства Кесаря. В эссе Ключевского этому соответствует разве что одна — зато яркая — мысль:

«Мир смотрел на чин жизни в монастыре преподобного Сергия, и то, что он видел, быт и обстановка пустынного братства поучали его самым простым правилам, которыми крепко людское христианское общежитие. В монастыре все было бедно и скудно ... Но все дружны между собой и приветливы к пришельцам, во всем следы порядка и размышления, каждый делает свое дело, каждый работает с молитвой и все молятся после работы; во всех чуялся скрытый огонь, который без искр и вспышек обнаруживался живительной теплотой, обдававшей всякого, кто вступал в эту атмосферу труда, мысли и молитвы».

«Труд, мысль и молитва» — именно в таком порядке. Надо ли говорить, что это всё Ключевский сочинил, что в житии ничего такого нет? Вот это сочинённое отец Александр и вылущил для себя, это вполне его девиз. Слово «мысль» — ключевое, революционное, аналог бердяевскому «творчество». В гламурном православии и времён Ключевского, и времён нынешних именно мысли нет, мысли боятся пуще всего и считают её признаком «нелояльности».

Есть у Ключевского и ещё одна фраза, не имеющая к реалиям XIV столетия, конечно, никакого отношения:

«Нам, страдающим избытком нравственных возбуждений и недостатком нравственной восприимчивости, трудно уже воспроизвести слагавшееся из этих наблюдений настроение нравственной сосредоточенности и общественного братства».

Архаично длинное выражение «избыток нравственных возбуждений при недостатке нравственной восприимчивости» отец Александр заменил кратким современным: «невроз». Он написал Шаховскому, что оказался под обаянием его автобиографии, которая произвела «глубокое впечатление своим светом и гармонией, какой—то органичностью избранного пути, без резких ломок и ударов, хотя времена были кризисные». И — о себе и своём:

«Меня всегда привлекал такой опыт, он казался глубоко подлинным, желанным — противоположным той болезненности веры, которая порой теперь культивируется под влиянием книг Кьеркегора да и вообще из-за невротической атмосферы века».

«Свет и гармония» — у Ключевского «живительная теплота».

Водораздел проходил и проходит не между диссидентами и недиссидентами, не между вышедшими на площадь и оставшимися в алтаре, не между подписавшими смелые письма и не подписавшими. Водораздел проходит между невротическим правдоискательством и правдоискательством спокойным, ровным, творческим. Не между Горбаневской и Менем, а между Горбаневской с Менем и теми сотнями невротиков от диссидентства (и невротиков от православия), которые — независимо от того, вышли или нет, подписали или нет — не соблюли иерархии «труда, мысли, молитвы».

Баланс, равновесие между входящим («восприимчивость») и исходящим («возбуждение») — вот критерий. Невротик возбуждён, хотя ничто особенного в душу его не вошло. Конечно, мир окружает каждого и входит в каждого, но мало физически, на уровне восприятия войти — надо ещё и быть воспринятым. Невротик блокирует обработку поступающей извне информации. Говоря словами Библии, «имеет уши слышать и не слышит, глаза — и не видит». Зато фонтанирует рассуждениями и проектами. Любит искать стукачей и предателей, почему легко предаёт сам. Не всегда органам госбезопасности, но ведь предать можно и безделью, бесплодию, бездумности. Главное предательство — жизнь по инерции, конформизм, будь то конформизм с Богом или конформизм со злом, инерционная демократичность или инерционный деспотизм (впрочем, деспотизм всегда инерция).

Острастки для, заметим, что невроз — удел не только читающих Кьеркегора, и даже не столько читающих Кьеркегора, сколько совсем других авторов. Просто друзья отца Александра Меня Кьеркегора читали чаще, чем Феофана Затворника. А ведь Феофан Затворник не в пример невротичнее Кьеркегора! Вот в чём неправда Аверинцева, когда он бранил интеллигенцию. Невротична интеллигенция, но её невроз хотя бы от жажды свободы, а невроз интеллектуалов — от жажды господства. У интеллигенции — инфантилизм, у интеллектуалов — патернализм. Но инфантилизм разрушает только своего носителя, а патернализм — гламурный, просветлённый, глядящий внутрь себя — уродует окружающих. Если, конечно, ему не дать укорот — для чего и есть свобода совести, секуляризация и прочие европейские придумки.

Отец Александр Мень удерживал людей от политической («диссидентской») активности. Но! Он удерживал тех, кто его спрашивал. Галича он что — удерживал? Да Галич и не спрашивал! Так что аполитичность отца Александра — отражение аполитичности, которой хотели те, кто его спрашивал, но не решались взять «грех» на себя.

Думаю, что именно потому, что в приходе Меня не было диссидентства «напоказ», «вымученного», оппозиционности не от сердца, а от конформизма, не было и «атмосферы взаимной подозрительности».

Отец Александр других удерживал, но сам вовсе не был аполитичен. Он был эталоном правды, чёткости, ясности — в том числе, в оценке деспотизма. Поэтому его аполитичность была для Лубянки как нож острый. Лубянке не нужна аполитичность. Что нужно Лубянке — лучше всего видно на примере Шпиллера и его многократно ухудшенного, опошленного, агрессивного варианта — о.Владимира Воробьева с его столь угодным Кремлю образовательным заведением. Вот это — не гебухой спланировано, не гебухой поддержано от всего сердца, и Кремлем поддержано. Псевдо-аполитичность, политизированность с суевериями, национализмом, антизападничеством, и то, что все это с гламуром, а не в портянках, только ухудшает атмосферу.

Примечательно, что именно отец Александр первым выступил в печати («Книжном обозрении») с призывом разрешить Солженицыну вернуться. Выступил, когда еще было не очень ясно, насколько тепла новая оттепель. Он — выступил, хотя к тому времени Солженицын был уже вполне очевидно не с ним, а с противоположным, невротически-патриотным лагерем. А как раз единомышленники Солженицына — трусили выступать.

См.: Еда. - История человечества - Человек - Вера - Христос - Свобода - На первую страницу (указатели).

Внимание: если кликнуть на картинку в самом верху страницы со словами «Книга Якова Кротова», то вы окажетесь в основном оглавлении, которое служит одновременно именным и хронологическим указателем