Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Яков Кротов

К ЕВАНГЕЛИЮ


Мф. 6, 9 Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое;

Лк. 11, 2 Он сказал им: когда молитесь, говорите: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

№50 по согласованию. Фразы предыдущая - следующая.

О слове "Авва" Каффарель.

Комментарии к "Отче наш" в целом:

Справка о. А.Мень, 1985;

Киприан Карфагенский, 250; Кирилл Иерусалимский; Григорий Нисский; Златоуст; Максим Исповедник; Соловьев, 1882; Комментарий Бонхёффера. о. А.Мень, 1985; Сикорский; Католич. катехизис, 1992. Блум; Шмеман. Пародия на квази-религиозные молитвы, Самра.

Crossan, John. The Greatest Prayer: Rediscovering the Revolutionary Message of the Lords Prayer. Harper One, 2011. 106 pp.

Cр. Имя.

 

У Луки притча о добром отце следует непосредственно за "Отче наш" (11 глава), а у Матфея - отделена целой главой - собранием пестрых изречений. Более того: у Мф. опущено две важнейших детали, упомянутых Лк. Во-первых, что "Отче наш" дана в ответ на просьбу учеников дать им молитву, которая была бы отличительным знаком именно учеников Христа (они сослались на то, что у учеников Предтечи была такая особая молитва, но какая именно - неизвестно). Так что "Отче наш" - скорее гимн, чем лирическое стихотворение. Хотя в одиночку читается очень легко - может быть, чересчур. А ведь Иисус мог бы обругать учеников и сказать им все то, что говорят многие умные люди: нечего тусоваться, коллективизм - грех, личность, личность, личность! Брысь отсюда по домам, по закоулочкам!! Сказал ведь, что молиться надо в уединении!!! Во-вторых, у Лк. притча о добром отце становится комментарием к "Отче наш", подтверждая ее "коллективистский" характер: герой притчи просит хлеба не для себя, а для другого, для друга. И, наконец, в Мф. Иисус говорит о том, что и Отец Небесный даст - "блага", а в Лк. 11,23 - даст "Духа Святого". Получаю ли я хлеб, получаю ли я прощение - я получаю нечто, что нужно передать другому, и с этим "нечто" ко мне приходит Некто, чтобы пройти к другому.

См. отдельно комм. к Лк. 11, 1.

Молитва "Отче наш" есть трёхмерное изображение десяти заповедей. Молитва, обращение к Богу, и есть "третье измерение", придающее десятословию - этой карте духовной и нравственной жизни - полнокровность. Произнося "Отец", мы делаем первую заповедь ("Я Господь, Бог твой") своим ответом на признание Бога. "На небе" - значит, ничто земное не может быть богом, и если кажется богом, то это я постарался, я изготовил кумира - не обязательно, симпатичного мне или противного. Кто боится смерти больше Бога, тот создал кумира из смерти. Кто сосредоточился на свободе больше, чем на Боге, тот создал идола из свободы. "Да святится имя Твоё" - не поминай имени Божьего всуе. Имя Божие оскверняется не тем, что кто-то говорит формально "О Боже!", а тем, что кто-то от всего сердца призывает Бога помочь в сражении, втягивая Бога в человеческие ссоры. "Да придёт Царство Твоё" - и, когда Царство приходит, это и есть суббота, время Бога, а не время человека, время результата, а не время подготовки. "Да будет воля Твоя" - воля Отца Небесного, которой на земле есть подобие в воле родителей земных. Всего лишь подобие, но - подобие. Почитать отца и мать и означает признавать, что не с меня начинается мир, не мной заканчивается (и вообще не заканчивается). "Хлеб наш насущный дай нам", - если мы просим жизни (хлеб - лишь материальное выражение жизни) у Бога, значит, мы не считаем, что убийство другого может прибавить нам жизни. "И оставь нам долги наши", - это и о прелюбодеянии, и о воровстве, и о лжи, потому что всё это различные проявления одного духа: решить свою проблему, создав проблему другому. "Но избавь нас от зла" - желание чужого и есть суть зла, начиная с желания Божьего престола под свою з...

"Отец Небесный" - это "жареный лёд". "Отец" по определению - это земное, прочно стоящее на ногах, кто может обнять, а может треснуть, но кто во власти ребёнка в силу своего отцовства. "Небо" - это то, до чего не дотянуться, это то, что неподвластно мне, неисчерпаемо. Небо не кормит - кормит солнце и дождь. Можно, конечно, списать "отец небесный" на прихотливость древней поэзии, которая и женский нос могла сравнить с горным хребтом, не боясь пощёчины. Однако, именно в этом "отец небесный" слышится Откровение, рассчитанное на долгое эхо, на долгий отклик, на медленное проникновение в душу человеческую. Один не слишком умный литератор жалел, что Библия не написана от первого лица. Ну, во-первых, она написана Первым Лицом, хотя обычно в третьем лице, а во-вторых то и дело оказывается, что очень многое в Библии - именно от первого лица, хотя и лишено формальных признаков "автобиографичности".

*

«Отче наш», - отчаянно противоречиво. Желать хлеба насущного и не желать искушений, - как желать рыбки из пруда и не замочиться. Обычно-то «хлеб насущный» понимают в патнерналистком, социалистическом варианте как некий прожиточный минимум, который так мал, что  не является богатством и, соответственно, не возбуждает страстей. Ну, сухарик пососал.. какие искушения от посасывания! Так ведь и миллиардеру его потребительская корзина как сухарик! В том-то и искушение!! Хлеб-то просим «наш», а не «мой» - и это единственно возможный, единственно христианский социализм. Просим для всех, а получает и жует каждый сам, - вот и искушение. Как в Москве не может автомобиль ехать так быстро, чтобы его кто-ниудь не обогнал, так не может свой кусок хлеба быть таким маленьким, чтобы у кого-то не было меньше. Делиться или нет? Охо-хо, искушение… Не может кусок хлеба быть и настолько большим, чтобы не хотелось побольше – вот и ещё одно искушение испеклось… А уж если ты стоишь на раздаче насущного хлеба, - самое презренное занятие в тюрьме, предательство собратьев по несвободе и голоду… Вот Бог и раздаёт хлеб не по нашей воле, а по Своей - и не по нашей нужде, а по Своей. И эта воля в том, чтобы голодных не было. Входят ли в понятие «хлеб» медицинская помощь? льготный интернет для безработных? А это уж каждый решает сам - если для человека интернет как хлеб, то он должен обеспечить интернет для всех.

*

О чём, собственно, «Отче наш»? О том, чтобы «пришло царство», «был хлеб», не было искушений? Ну, царство – сам Иисус сказал – уже пришло, в этом цимес Евангелия. Хлеб – в смысле голод, эта туринская плащаница хлеба – то есть, то нет, и если считать, что голод это результат того, что Бога недостаточно упрашивали, то пошёл такой Бог куда подальше. В отличие от хлеба искушения есть всегда, в отличие от царства небесного искушения всегда заметны. Собственно, за искушениями и не видно неба. Вера есть вера в то, что существуют не только искушения и что в строгом смысле слова существует лишь то, что не является искушением. Это именно вера, потому что знание – не научное, для науки нет ни искушений, ни царства – бытовое повседневное знание предельно цинично и описывает мир как набор искушений, в котором свобода есть лишь возможность выбора между искушениями.

Конечно, в молитвенной жизни всякий проходит этап, на котором верится, что Бог может «убрать искушение». Бог так не думает, почему советует тем, у кого такие мысли, либо глаз вырвать, либо искушающий орган отрезать. Скопцы Царства ради Небесного. Ну, боцман, у вас и шуточки… К тому же опыт показывает, что и у слепых, и у евнухов искушений хоть отбавляй.

У Адама с Евой тоже было искушение, почему и потребовалась заповедь. Вернуться в рай не означает избавиться от искушений. Запретный плод висит, он запретен. Рай – не отсутствие плода, рай – плодовитость без зависти. Поэтому Бог может не ввести в искушение, но не может уничтожить искушения – это означало бы уничтожить творение, перестать быть Творцом. Паршивому поросёнку и в Петровки мороз, желающему войти в искушение весь рай – искушение. Собственно, ад и есть рай с точки зрения искушенного наблюдателя.

Иисус не меняет мир, Он меняет точку зрения на мир. Перемена радикальная, не психологическая. Преображение, вознесение, стяжание духа, прозрение, возьми постель свою и лети. Цезарь на месте, искушения рядом, ты видишь всё то же, но – не входишь, потому что ты более не ходишь, а летишь. Летишь, потому что в небе. Ты уже не смотришь на небо снизу, как таракан, на которого опускается тапок. Тебя, таракана, не просто отпустили, а взяли в руку и, оказывается, ты таки можешь лететь. Это посильнее, чем гадкого утёнка в лебеди. Хочется вниз, хочется видеть мир как искушение, хочется твёрдо стоять на лапках, и даже само воскресение из мёртвых тогда представляется возвращением к нормальной тараканьей жизни, только вечной. Так вот нет – Христос воскрес, а не таракан, и Царство – Небесное, а не тараканье, и имя человеку – не таракан, а человек!

*

Если бы я переводил «Отче наш» на русский язык, я бы не только начал словами «Папа, Вы сейчас далеко, но я все-таки рассчитываю, что Вы сможете мне помочь» - именно с «Вы», как в старину (впрочем, не слишком глубокую старину). Хватит кивать на французов – у них своя культура, у нас своя, и в нашей культуре полезно иногда обратиться к Богу на «Вы». Слишком многих отцов – родных и духовных – расстреляли русские за последние сто лет, тыкая, похлопывая по плечу и подталкивая к расстрельной комнате.

«И остави нам долги наши» я бы перевел так:

«Верни нам самоуважение, а мы отплатим другим тем же».

Самоуважение – первичная потребность человека. Она выше даже потребности в смысле. Иуда потерял самоуважение и удавился, Петр сохранил самоуважение и покаялся.

Попросить Бога и самоуважении означает признать Бога источником самоуважения. Да, такова реальность. «Печальная реальность»? Да ни Боже ж мой! Бог – моя Матрица, я Его Подобие, это ж лучше, чем наоборот! Этим небесный Отец отличается от земных, которые для своих потомков вовсе не являются источником самоуважения по определению – особенно, когда они полагают себя таковыми.

Может, во Франции или в Бразилии самоуважение – не проблема, но в России, какой я ее знаю и делаю – это проблема номер один. Расизм, милитаризм, зависть, смердяковщина, озлобленность, обидчивость, - все это от недостатка самоуважения. Ленин не царя сверг, Ленин самоуважение сверг. Не может уважающий себя человек приказывать совершать такие зверства. Ленин не себя уважал – идеалы уважал, Маркса уважал, а себя не уважал. Видимо, еще с детства. Поэтому был обижен на весь мир.

Обидчивость, озлобленность, любая агрессивность – это средство компенсировать отсутствие уважения к себе. Только уважающий себя человек способен трезво глядеть и на мир и на себя. Кто уважает себя, потому что его, бедного, травят, к нему большую личную неприязнь испытывают, его не ценят, - тот шутит с огнем. Уважать себя означает уважать и свою способность к ошибкам и к покаянию, к грехам вольным и невольным, к покаянию вольному и невольному.

Обидчивость и агрессивность кажутся противоположными состояниями (обидчивого обижают, агрессивный обижает сам), но это две ипостаси одного состояния – потерянности. Растерянности. Растеряно и потеряно именно самоуважение. Его спешно конструируют из подручных материалов, а главный материал под рукой – посмотрите, чем заканчивается запястье – ладонь. Либо ты уважаешь себя и это ладонь, либо ты обидчивый или агрессивный и тогда это кулак. Анатомическим атласам кулак неизвестен, а окружающим нас людям – увы. Агрессия бьет кулаком, обидчивость бьет словом. Агрессия делает жертвой другого, обидчивость строит жертву из себя. А это богоборчества – Бог есть единственная подлинная жертва человеческого греха.

«Верни нам самоуважение» включает в себя огромный, важнейший пласт евангельской проповеди – прощение, милосердие, щедрость, опережающую доброту. Только в сочетании «верни нам самоуважение» работает «я верну самоуважение другим». Слишком часто в истории христианства говорили о достоинстве человека, но утверждали это достоинство через причинение боли. Пороли детей. Били жен. Не давали умирающим лекарств – как же, страдание облагораживает. Себя тоже пороли. Это и есть выворачивание наизнанку «и остави нам долги наши». Боль и страдание – это недостача, задолженность, долг. Этот долг не исполнять нужно, а гасить как можно скорее. Погаси, Господи! 

*

«Да святится имя Твоё»… «Святое имя» не означает имени, относящегося к числу святых. «Святое имя» это имя вне разрядов. Поэтому Иисус говорит о том, что «отец», «учитель», «добрый» не должно прилагаться ни к одному человеку – если уж эти слова сделаны именем Божиим, они должны выбыть из числа обычных имён. Понимать слова Иисуса следует с долей юмора, чтобы не оказаться в забавном положении тех, кто тщательно избегает называть священников «отцами», называя, однако, других людей учителями, а иногда даже называя людей добрыми. Иисус обращается к повседневному опыту человека: «отец» и «мать» для каждого слова, обозначающие одного-единственного отца и одну-единственную мать. Приёмные уже «отчим», «мачеха». Каждый человек понимает, что для другого «отец» и «мать» тоже существуют, причём это другие люди. Так человек понимает, что любовь переживают и другие, но всё-таки не использует слово «любовь» во множественном числе. Это вернее, чем употребление слов «отцы», «матери».

В ХХ столетии толкователи стали подчёркивать, что Иисус называет Отца «авва» – «папа». Такое толкование естественно при переходе от христианства казённого к христианству личному. Бог из далёкой чиновничьей абстракции становится – если уж верует человек – близким. Однако, именно в свете этого домашнего называния Бога «папа» обретает подлинный смысл и молитва «да святится имя Твоё». Если Бог – именно твой, личный Отец, то  Он становится не проще, а бесконечно сложнее. Отец-тиран, снисходящий к детям по большим праздникам, это всего лишь киборг, заслуживающий трепета механического. Отец, который снизошёл так, что открыт всегда, это удивительный отец. Открытость не означает, что мы видим Отца насквозь – напротив, Он теперь более свят и менее ясен, чем раньше, когда все свойства и сама сущность Бога были расписаны богословами по пунктам.

Человек, верующий лично, более знаком с Богом, чем верующий «корнями». Соответственно, и менее фамильярен. Фамильярность есть разновидность лжи, преувеличение своего знакомства с кем-то. Поэтому в английском языке все на «Вы», и когда-нибудь так будет и в русском, если русский станет языком свободных людей. Один из способов оскорбить человека – сказать ему «ты», хотя знакомство с ним поверхностное.

По-настоящему человеку может освятить Имя Божие именно тогда, когда свободен от принудительного поклонения Богу. Конечно, освобождение обычно приходит к несвободному человеку, и человек без опыта свободы начинает панибратничать с Богом, словно Тот – его сосед по школьной парте. Это не означает, что нужно вернуться к внешнему освящению Имени Божьего, оградив его от «кощунств» всевозможными общеобязательными запретами. Иисус доверил человеку освящать Имя Божье, освящать постоянно, произнося вновь и вновь «да святится Имя Твое». Так снисхождение Бога ко всем включает в себя открытие Его единственности, непостижимости, отдельности и отделённости от всего и от всех.

 

ОТЧЕ НАШ

 

Иногда очень хочется понять: как будет там, в Раю? Конечно, я недостоин там побывать, конечно, я так грешу, что гореть мне в аду ясным пламенем, но всё-таки очень хочется узнать, что я теряю.

Как ни далеко мы ушли от Рая, каждый день мы можем соприкоснуться с тем, с чем соприкасался человек уже в Раю: с заповедями и с молитвой “Отче наш”. Конечно, в Раю были другие заповеди (точнее, заповедь), там не было нужды говорить о любви к Богу, потому что была любовь к Богу, не было нужды запрещать прелюбодеяние, потому что была любовь к женщине, не было нужды запрещать убийство и зависть, потому что была любовь к человеку. Единственная заповедь, которая была уже в Раю: “От дерева познания добра и зла, не ешь от него” [Быт. 2, 17]. Не трать время на что-либо помимо любви! Кто-то понимает познание как власть, так пусть не играет со властью. Кто-то понимает познание как просто исследование, так пусть не исследует. Кто-то понимает познание как любовь, так пусть не познаёт того, что недостойно любви.

Заповеди, начиная с самой первой, это молитва Бога к человеку. Ответ человека - в молитве "Отче наш". Хотя какая же это "наша" молитва! "Отче наш" называется церковным преданием "молитва Господня". Христос её дал нам, когда его спросили, как следует молиться. Это слова Богочеловеческие. И вся молитва - возвращает нас в тот мир, из которого мы ушли, возвращает в Рай, где не только Бог был Отцом, но и мы были подлинно детьми. Когда придёт конец времён, и кто-то вернётся в Рай, многое погибнет, но молитва “Отче наш” останется,

Обращение

 

Уже первое слово - "Отец" - есть исповедание веры, есть признание того, от чего мы отреклись, захотев "быть как боги" - исповедание Его творчества и любви, признание нашего сыновства. "Отец наш" - не "мой", а именно "наш": мы из гордыни, отгороженности от всех и вся, возвращаемся к людям. "Иже еси на небесех" - это, конечно, не указание Богу Его места; уж Он-то лучше нас знает, где Он. Это признание - деликатнейшее, потому что дано нам оно Иисусом - признание того, что мы-то не на небе, что мы - пали, что мы - внизу и нуждаемся в Его помощи, чтобы подняться, восстать, воскреснуть. "Да святится имя Твое" - Иисус не назвал этого имени, хотя уж Он-то его знал: единственный из всех живших на земле. Каково оно, это имя? Прежде, чем спрашивать об имени Божием, надо подумать: а нужно ли нам знать это имя? Для чего? Мы хотим позвать Его по имени? А вам приятно будет, если ваш ребенок будет звать по имени вас? Нет! Он - дитя, даже если совсем великовозрастное. Вы для него - отец. Пусть же и Бог останется для нас - Отцом. А имя Его - пусть будет неизвестно. Когда мы произносим одно за другим прошения: "да святится", "да приидет", "да будет" - мы не произносим заклинание, мы не пытаемся обязать Бога. Какое уж тут заклинание, когда все просимое уже исполнено: имя Его свято, Царство Его пришло, воля Его не перестает осуществляться в мире, наполняя вселенную бытием. Не изменения в Боге мы ищем: не было имя Его свято - пусть святится, не было Его царства - пусть придет. Мы ищем изменения в себе: не хотели Его святости - теперь хотим; ушли из Его царства - теперь вернулись; отреклись от Его воли - теперь признали. Но только эта молитва дана Иисусом, а потому отречение, фактическое отречение от нашей гордыни выражено Им с необычной нежностью, милостью, мягкостью, в самой безболезненной для нашего самолюбия форме - хотя она же оказывается не самой понятной для нашей логики. И дальше эта деликатность сохранится: "да будет воля Твоя" - и ничего о своей воле; хотя надо было бы молиться о том, чтобы ее не было. Слова "меня" нет в этой молитве - и не потому, что Бог завидует нам, а потому, что Он не хочет нашего сумасшествия. Между тем, большинство сочиненных людьми молитв - даже самые прекрасные - все-таки слишком озабочены персоной молящегося, слишком мало - ибо не безраздельно, как "Отче наш" - сосредоточены на Боге. А где есть хоть примесь мысли о себе - пускай о собственной греховности - там всегда чуть-чуть и сумасшедших мании преследования, комплекса неполноценности, которых как раз и не хочет Господь.

“Отец небесный”. Если мы глядим себе под ноги, мы видим массу грязи, мы видим массу подробностей, нам кажется, что мы очень быстро движемся, потому что один камешек сменяет другой молниеносно. Если мы поднимем глаза ввысь, мы увидим небо — как бы мы ни бежали, оно на месте. Духовная жизнь и есть смена ближних ориентиров на небо как ориентир. Обращенность к небу избавляет от суеты, беспокойства, интереса к вторичному.

*

«Отче» - «авва» - стало привычным в современном русском обиходе понимать как обращение «детское» в смысле доверчивости, открытости, фамильярности. «Папочка». Между тем, Иеремиас, сам сперва полагавший, что это обращение прежде всего легковесное, стирающее дистанцию, позднее, проанализировав все известные случаи употребления «авва» в древней литературе, пришел к выводу:

Иисус «говорит с Богом, как ребенок со своим отцом: доверчиво, ощущая его защиту, и в то же время почтительно и с готовностью к послушанию».

«Авва» употребляли отнюдь не только маленькие дети. Впрочем, даже совсем маленьким детям не позволялось ласкаться к отцу словно олененкам. Взрослые дети тоже обращались к отцу «авва». «Авва» неверно переводить как «папочка», это «Папа, Вы».

Не фамильярничать  - это не Богу важно, это нам важно. Нам не терпится сократить дистанцию – а дистанции-то вовсе нет. Но она уничтожена Крестом, причем не нашим.

«Отче наш...» Трагедия человечества в агрессивном навязывании своего отца — другим. Даже для моих родных детей мой родной отец — не отец. Я — отец, но какой-то стыд побуждает человека основывать свой отцовский авторитет не на факте собственного отцовства, а на «преемственности». Человек тем усиленнее прячется за фигурой «внешнего отца», ссылается на его авторитет, чем более совершает поступков, недостойных себя как отца. Бью ребёнка — не потому, что я отец, а потому что мой отец меня бил. Возносят авторитет политический, религиозный, научный не потому, что уважают этот авторитет и во всём ему следуют, а чтобы в его тени утвердить собственное негодное мнение или поведение — негодное, то есть, неавторитетное, противоречащее сердцу или совести.

«Отец наш» - единственный общий отец. «Не называйте никого отцами» - как «подставь щёку», «вырви себе глаз», «стань кастратом». Призыв к бунту детей? Церковь — царство короля Матиуша? Да, часто церковь (и католичество с православием, и протестантизм со старообрядством) несёт в себе что-то от «Повелителя мух», «Баал-зебуба», от сатаны, каким он является в детстве — беспощадность к окружающим, гнусный союз патернализма с инфантилизмом. Отца выгоняют, и тогда самый длинный становится отцом. Просто «не называть никого отцами», чтобы победить патернализм и деспотизм, так же бессмысленно, как отцеплять от поезда последний вагон, потому что при катастрофах именно находящиеся в последнем вагоне более всего рискуют жизнью.

«Отче наш» - вот победа над патернализмом. Не «мой отец — твой отец, как бил меня мой папаша, я бью тебя, ради твоего же блага», а «Наш отец» - и как Наш Отец даёт жизнь мне и тебе, так и я буду не защемлять твою жизнь, а давать тебе жизнь. Не «давать тебе жить» (хотя это входит в набор как кожура входит в яблоко), а давать тебе жизнь — свою, конечно. Давать, а не отдавать — ведь и наш Отец даёт нам жизнь, а не отдаёт нам Свою жизнь. Даёт нам Сына, даёт нам Духа, но не отдаёт.


Кто говорит, кто "сказывает" молитву "Отче наш"? Кто является "субъектом высказывания"? Не человек. Это "молитва Господня". Её произнёс Господь Иисус Христос. Тут сам Бог, Творец мира предлагает нам повторять Его слова. В этом смысле "Отче наш" так же является уникальной, "установительной" молитвой, как и молитва Иисуса на Тайной вечере о том, чтобы хлеб и вино стали Его Телом и Кровью. Когда священник произносит слова "Сие есть Тело Мое", он прекрасно понимает, что лишь цитирует слова Иисуса, что слова эти имеют силу, живы лишь потому, что звуки издаёт человек, а силу этим звукам даёт Дух Божий Но точно то же относится и к словам молитвы "Отче наш", и всякий, произносящий её, должен произносить её с таким же смиренным благоговением, как священник произносит слова "Сие есть Тело Мое". Человек не имеет права так говорить. Совершается чудо: Бог впускает нас внутрь Своей речи. И вот на одной чаше космических весов человечество, которое на миллиарды голосов командует, повелевает, указывает, пытаясь заменить Бога и говорить вместо Бога - а на другой чаше весов одинокий Бог, Господь Иисус, говорит именно то, что должны бы сказать люди: "Прости! Приди! Займи Своё место, которое мы попытались освободить для себя!".

"Библия переводчика" (Нэшвиль, 1990, с. 309) отмечает, что выражение "Отец" в ВЗ обычно прилагается к Богу как господину народа, а не конкретной личности. В эпоху Христа раввины начали употреблять это обращение, но лишь Иисус сделал его столь символичным. От антропоморфизма спасает "на небесах". "Наш" означает "не только мой", "Бог, вера в Которого открывает мое родство со всеми людьми". Это выход из моего личного эгоизма. "Наш", однако, это и "не только общечеловеческий Бог". "Наш" произнес Богочеловек Иисус, Сын Божий, и после этого "наш" — это "мой и Иисусов", "сделавший меня сыном наравне с Единородным Сыном". Это выход из коллективого эгоизма.

*

"Отец небесный"... Небо всюду одно и то же. Небо - общий знаменатель людей. (Не "земли", стоит заметить, земля не нуждается в общем знаменателе, ибо земля, в отличие от людей, не грешит). "Небеса, а не душу меняет тот, кто бежит за моря" (Гораций) - вздор! В том смысле, что душа как жизнь не меняется ни от чего, а либо гибнет, либо спасается, душа же как совокупность привычек и направленность очень даже меняется от эмиграции, хотя не всегда в лучшую сторону. А вот небо от уплывания куда угодно не меняется, и поэтому небо самая твёрдая опора в жизни, поэтому Отец - "небесный". Есть и преисподний отчим... Не "подземный"! Сегодня, к сожалению, слово "преисподняя" мало понятно, потому что "исподнее бельё" решительно превратилось в "нижнее". Но смысл не изменился - Отец Небесный касается сердца человека, преисподний отчим чешет, тормошит и дергает совсем другой орган.

*

Арнольд Тойнби в почтеннейшем возрасте, будучи опытным дипломатическим работником, знаменитым философом истории, человеком с превосходнейшим гуманитарным образованием, написал статью (правда, маленькую) "Противоречия в молитве Господней". Он задал этой статьёй тот же вопрос, который задаёт любая жертва воскресной школы: в начале молитвы человек обращается к невероятно слабому Богу, а в конце - к невероятно сильному. Невероятно слабый - потому что какой же это Всемогущий, если Его воля сама, без наших просьб, не осуществляется в мире? "Обращаясь с этим ходатайством ["да будет воля твоя"] мы признаём, что в мире, где мы сами наодимся, Бог, как и мы, человеческие существа, не является хозяином положения. Он борется за то, чтобы стать им, как боремся мы". А просьбой "не введи нас во искушение" мы обращаемся к Богу "как к искусителю, который вводит нас в искушение, но который также, будучи всемогущим, сможет, если захочет, избавить нас от лукавого - которого сам же и навлёк на нас. ... В завершающей мольбе Молитвы Господней всемогущество Бога подтверждается открытым признанием Его создателем зла" (Пережитое, М., 2003, с. 158-159). Дипломатическая работа привела к тому, что Тойнби стал писать, хотя и на английском, но немножечко на немецкий лад. Будь он просто англичанином из Оксфорда, он бы рубанул: Бог - не спортсмен. Бог нечестен. Как человек с приличным образованием мог не знать особенностей перевода "Отче наш"? А это прекрасный показатель того, что считалось приличным в викторианской Англии. Неприлично было не знать наизусть из Эпикура два стиха, неприлично было разбираться в проблемах перевода Евангелия. Впрочем, честность требует признать, что одним переводом "удержи нас от искушения" претензии к Богу не устранить. Если Царство - Божие, то почему оно не может прийти без просьбы человеческой? Да потому, что царство-то Божие, а населено-то оно человеками. Царство даже и приходить не должно, оно есть без всяких наших просьб. "Да придёт Царство Твоё" - как просьба нелегального иммигранта в США о натурализации. "Не введи нас во искушение" - как просьба жены нелегального иммигранта о том, чтобы американское гражданство и вообще новая жизнь не обернулось разводом. Кто обвиняет Бога в неспортивном поведении, тот забывает, что главное в спорте не соблюдение правил, а готовность нарушить правила ради слабейшего. Понятно, что не хочется признавать себя слабым, нуждающимся в форе, но всё-таки это лучше (и, кстати, вернее), чем считать Бога злым. Предоставляя нам право решать, придёт или не придёт Царство в нашу жизнь, Бог поступает как сильный гроссмейстер, который предоставляет новичку право первого хода. Бог принимает на себя ответственность за наши промахи. Т ак деликатный партнёр, который не победить нас пытается, а научить нас играть, говорит: "Ну, будем считать, что это я виноват... А теперь попробуй так..."

*

"Отче наш" противостоит молитве, которая составляет фон повседневной русской жизни, вдохновляет "деятелей культуры", чиновников, "простых работяг". Эту "тайную молитву сердца" (выражение Марк Твена) можно сформулировать так:

"Папик мой, иже еси на земли в кремли,
на твоё имя мне наплевать, хоть президентом назовись, хоть царём, хоть премьером,
царство твоё пусть будет твоим, я в политику не лезу, у меня своё царство от калитки дачи до дверцы автомобиля, нам с тобой делить нечего,
свою волю можешь оставить при себе, я всё равно буду жить по своему,
а вот что от тебя, дорогой папик, требуется каждый день, так это масло на хлеб, икорки, виски, бесплатная путёвка в кремлёвский санаторий, если что, больничка-кремлёвка, и всегда и при всех обстоятельствах - толстая-толстая пачка денег, по возможности наличными, а если безналом, то лучше уж с банком вместе,
и не суй нос в мои дела, кому я там чего должен, но помоги мне получить с окружающих, кто что мне задолжал наличными и преданностью,
и следи, чтобы у меня никто и ничто под ногами не путался, аминь".

*

Гештальт-"Отче наш"

Создатель гештальт-терапии Фриц Перлз создал такую «гештальт-молитву»:

«Я делаю своё дело, ты делаешь своё дело.
Я в этом мире не для того, чтобы оправдывать твои ожидания,( Свернуть )
Ты в этом мире не для того, чтобы оправдывать мои.
Ты это ты, я это я,
Если случай сведёт нас вместе, это прекрасно.

Если нет, помочь ничем нельзя».

Текст был очень популярен в 1960-е годы, он так же попал в шаг становящемуся Времени Частного Человека, как «молитва Нибура» («Господи, дай мне душевный покой...»).

Нетрудно заметить, что текст является своего рода негативом традиционной молитвы – например, «Отче наш». «Да будет воля Твоя» есть именно «Да будет Твоё дело моим делом». «Да приидет Царствие Твоё» - «Будь в этом мире, чтобы я оправдал Твои ожидания и чтобы Ты оправдал мои». «И остави нам долги наши» - «И помоги мне сойтись с Тобою и с другими людьми».

Текст Перлза может показаться символом веры оголтелого индивидуализма. Что ж, таблетка может показаться камнем. Гештальт-терапия это прежде всего терапия. Это нечто, предназначенное для больного человека – больного зависимостью.

Если человек болен тяжело, его увозят из дому, одевают в больничную одежду, кормят особой едой и лекарствами, которые для здорового человека могут быть крайне вредными.

Таков индивидуализм, причём именно «оголтелый». В определённых обстоятельствах он может быть лекарством, средством восполнить недостатки в развитии человека (недостатки, чаще всего являющиеся результатом неправильного воспитания).

Человеку, чья психика искажена зависимостью (зависимостями), иногда нужно сказать: «Не стыдись! Забудь про чувство вины!» Ты никому ничего не должен!!!»

Только недурно бы вовремя остановиться. Не забывать, что лечение – путь к здоровью, а не само здоровье. Больничный халат не надевают на свадьбу, даже если жених – доктор.

Избавиться от зависимости, обрести самостоятельность (не «обрести себя» - «я» не «обретается», а созидается, и нормально созидать его всю жизнь), стать «совершеннолетним», по выражению Канта, - означает освободиться от своих недостатков, а вовсе не освободиться от других, освободиться от умения стыдиться, от способности чувствовать свою вину.

Кроме ложного стыда бывает и настоящий – должен бывать. Взрослый человек не держится за руку матери, но взрослый человек умеет и протянуть руку, и пожать руку, и держаться за руки. Только заключённый ходит, держа за руки за спиной. Человек идёт к врачу, чтобы вернуться от врача – и вернуться не в камеру-одиночку, если только он не заключённый, а к человечеству.

Да, должна быть честность и принятие - но честность не в том, чтобы назвать фальшивую купюру настоящей или хотя бы приемлемой, а в том, чтобы избавиться от фальшивых купюр, приняв на себя вину за то, что раньше платил фальшивыми. Да, личной ответственности не заменить ничем – но личная ответственность не цель, а средство. Цель – общение. Да, общение не должно основываться исключительно чувстве долга, вины, обязанности удовлетворять чужие ожидания. Но общение – должно быть, а иногда – если человек взрослый – оно может основываться и на долге, и на чужих ожиданиях. Как сигара иногда – просто сигара, так стыд и вина иногда – просто стыд и вина, а вовсе не проявления зависимости.

*

Дважды два четыре, кто бы ни сложил два и два. Это может сделать мужчина, может – женщина. Можно складывать два и два с предъявлением паспорта, можно – без документов, в маске и без маски. Результат один.

Такова сила цифры – сила материи, сила физическая.

«Саша», - это имя. Может быть и не имя собственное, а «любимый», «дорогой». Эти звуки прозвучат совершенно по-разному и означать будут совершенно по-разному в устах разных людей. Один и тот же человек скажет «Милый» сто раз – и ни разу сказанное не будет означать одного и того же. А если будет, то это будет не слово человеческое, а звук материальной природы, как хрустнувшая в лесу ветка. Большинство слов, которые издают люди, и есть лишь псевдо-слова, а по сути – хруст, щелчки. Это и есть грех – грех небытия человеком, грех превращения в прах.

Вот почему один и тот же текст звучит и прочитывается по-разному, если он опубликован от своего имени или анонимно. Если это текст, а не формула. Далеко не всегда «анонимно» означает «плохо». Если человеку угрожают, он имеет право на анонимность – горе тому, кто угрожает. Но горе анониму, если ему никто не угрожает – тогда его анонимность падёт на его голову, как и всякая паранойя или, что хуже, как желание ударить и остаться безнаказанным. Все пышные титулы, высокие звания, чины и должности, - маски, призванные защитить тех, кто за ними укрываются, от возмездия за творимое зло.

«Да святится Имя Твоё» есть рождение меня, произносящего эти слова. Из дерева в лесу я превращаюсь в человека в раю, человека с именем. Из шумящей обезьяны я становлюсь говорящим сапиенсом не тогда, когда кричу «дай», а когда говорю «у Тебя есть имя, и я люблю Тебя в Твоём Имени, и Имя Твоё люблю, потому что оно есть недостающее звено между нами».

Так же в покаянии кается человек, опустившийся до греха, а потому потерявшийся, оставшийся без имени, которое парит в небе и ждёт его, и прощение есть возвращение человеку его имени.

Я только тогда вполне произношу имя Другого, когда произношу не анонимно, не безлично, не из-за занавески гордыни или стеснительности. Магическое сознание переносит акцент на «знание», на то, как важно точно произнести имя любимого, словно это не имя, а число. Иисус не сообщает имени Отца – да у Отца и нет имени, как и у Спасителя нет имени настолько, насколько Он и Отец одно. Иисус дарит возможность и силу выговорить «Имя Твоё» от себя. Акцент не на том, что это – Имя Божие, открытое в безукоризненно точном звучании, а на том, чтобы произнести его в Духе, в любви, освободившись из тюрьмы магизма, безликости, насилия.

*

«Отче наш» - поэтический текст. Это не верлибр, эта поэзия обходится без рифм и ритма потому, что их ещё не сотворили, а не потому, что они уже отброшены. Тем не менее, говорящие «Отче наш» изъясняются поэзией, а не прозой. Это не случайно – речь идёт о том, что проясняется именно поэтически, а не прозаически и не математически. 

Если принять, что «Отче наш» - поэзия (поэзия, заметим, вовсе не равнозначна «стихотворению», как музыка не равнозначна романсу), то становится ясно, что «не введи нас во искушение» лучше оставлять «не введи», не заменяя на «удержи». «Отче наш» состоит из двух половин, в каждой половине по три глагола. «Да святится», «да приидет», «да будет».

«Святость» в Библии есть «отделённость». Свят отрезанный ломоть – если отрезан Богу. Святая гора – на которую никто не смеет подыматься. Святыня – табу, её нельзя давать псам. Кстати, речь идёт о мясе жертвенных животных, которое собаки вполне были не прочь поесть, не о каких-то золотых подсвечниках, как может подумать прихожанин современной русской православной церкви, где ничего съедобного для собак нет. «Да святится Имя Твоё» - «Пусть Имя Твоё будет отделено от мира зла и греха, от мира наших ругательств, от мира, где способны именем Творца осудить на сожжение». И т.п.

«Да приидет Царствие Твое» - так это же прямо о противоположном векторе! Имя Божие – за пределы нашего мира, но правление Божие, Его силу, справедливость, разум – сюда-сюда, поскорее! Молитва, кстати, довольно сумасшедшая – это как звать астероид поскорее врезаться в землю. Суицидальная молитовка. Но повинную голову меч не сечёт, на это весь расчёт.

«Да будет воля Твоя и на земле, как на Небе» - а это совершенно замечательное соединение обоих векторов. Не традиционное военное «тут вам не там», а прямо наоборот – Тебе тут как Там! Тут распороть («да святится»), тут подшить («да приидет»), а теперь утюгом прогладить, туда-сюда, наземли-нанебеси, туда-сюда.

Точно та же структура – тезис, антитезис, синтез – во второй половине «Отче наш», только вектор движения негативный, противоположный, но логика та же. «Дай» - «забери» - «ни туда, ни сюда». Имя Божие – на Небо, от греха подальше, а хлеб – сюда, пониже, к желудку поближе. Царство Божие – поближе, а Грехи Человеческие – подальше. Царство – да приидет, грешки – «прости», то есть, уничтожить под корень.

Так вот потому и с искушением так вышло – возможно, немножко коряво, но поэзия и есть корявая проза (с точки зрения зайки, хотя у заики другое мнение). Твоя Воля – жми на газ, наша воля – жми на тормоз. Себя введи в нас, нас не введи в искушение. Твоя воля и земле, и на небе, моя воля ни в искушении на земле, ни у зла под землёй. Что зло – под землёй, это в библейской поэтике общее место.

Такое «не введи» совершенно ничего не говорит о том, сам я лезу в искушение или Бог меня толкает в искушение. Оно говорит лишь о том, кто компетентен вывести, а если у нас возникает искушение считать, что кто выводит, тот и вводит, так это наше искушение, в которое не введи нас, Боже, и освободи нас из подземного царства, выведя на поверхность царства небесного.

*

А вот на арамейском - http://aramaicinsight.blogspot.com, 2005, Andrew Missick

Our Father which art in Heaven
Awoon Dwashmaya
Hallowed Be Thy Name
Nethqaddash shmakh
Thy Kingdom Come
Tethe malkuthakh
Thy will be done
Nehweh sebayanakh
On Earth as it is in Heaven
Aykana dwashmayya aph ara
Give us this day our daily bread
Hab lan lakhma dsunqanan yowmana
And forgive us our debts as we forgive our debtors
Washboq lan hawbayn aykanan dap hanan shwaqnan l-hayawayn
Lead us not into temptation
Wa la talain lnesyona
But deliver us from evil
Ella passan min beesha
For thine is the Kingdom and the Power and the Glory Forever. Amen.
Mittol d’lakh hee malkootha wa khaylan w tishbookhta alalam almeen Amen

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова