The Works of Iakov Krotov

Яков Кротов. Путешественник по времени.

Указатели именной - предметный - географический - книг.

21 апреля 2019 года, воскресенье, 5 часов 19 минут UTF

4. Верность

Четвёртая часть Символа веры говорит о мучительной смерти и о погребении Иисуса «при Понтии Пилате».

Слава Герострата упала на Пилата, который вообще-то ни единого гвоздика в Иисуса не вбивал, ни единой копеечки Иуде не платил. Человек просто исправно выполнял свои должностные обязанности: поддерживал равновесие между оккупационной властью и местной элитой. Элите захотелось распять, сделать всё официально, а не просто пырнуть кинжалом или побить камнями, списав всё на «толпу». Пилат согласился.

Благодаря таким вот компромиссам Римская империя экономила ресурсы, выкачивала при помощи нацэлиты деньги из Палестины (кое-что и лично пилатам перепадало, конечно). Потом клапан сорвало, бунт, римские легионы устраивают зачистку, благо денег накоплено немеряно, Обетованную Землю зачищают от тех, кому обетована, и начинается расцвет Палестины. Абсолютное большинство античных памятников Израиля относятся к эпохе много позже жизни Иисуса. Экономическое чудо, конец которому положила только экологическая катастрофа VI столетия.

Юлий Цезарь, когда его спрашивали, почему он разводится с красивой, умной, доброй женой, выставлял вперёд ногу и говорил: «Сандалет красивый? Красивый! Знаешь, где в нём гвоздь, который мне в ногу впивается?»

Цезарь развёлся. Кстати, он усыновил своего преемника — того Цезаря, который Август. Двое их жило в одно время — принц и нищий, Август и Иисус, один усыновлённый сын земного владыки, другой не усыновлённый, а родной Сын Владыки небесного. Своей смертью умер неродной, воскрес — родной.

Совместить первое и второе оказалось решительно невозможно. Тут Символ веры спорит с интуитивным желанием, чтобы всё было хорошо. Чтобы никто не умирал, никаких мучений. На кресте умер кто-то другой. Или просто уже чужой труп повесили. Или Иисуса напоили снотворным, дали повисеть и сняли. В общем, не надо смерти, даже если это будет означать отсутствие воскресения. Живи вечно, правь нами, учи нас, терпеливо выращивай соратников, единомышленников, просвещай, взращивай.

Нет — смерть, да не просто смерть, а гибель, мучительная, несправедливая. Точнее, формально всё-таки как бы законная, а всё-таки нехорошая. Можно было бы обойтись или обойти.

Смерть Иисуса — тот гвоздь в удобном и красивом ботинке, который со стороны не видно, но который не даёт забыть о Себе. Память о том, что боль иногда — не зло, а защита от зла, даже спасение от зла. Боль, а не счастье и процветание.

Тут обнаруживается главная нестыковка Бога и человека. Мы ищем друг Друга, но легче найти Бога, чем найти взаимопонимание с Богом. Мы соглашаемся с Богом, мы договариваемся с Богом, говорим Богу «да» — но понимаем ли мы, что такое «согласие», о чём «договор», и какое «нет» следует из нашего «да»?

* * *

Быть с Богом в согласии означает не уметь слышать Бога, согласовывать с ним каждый свой шаг, каждую свою мысль. Быть с Богом в согласии означает сознавать бездну между Богом и собой, более того — бездну между собой, какими мы есть, и собой, каковы мы в глазах Божиих.

Перед Богом мы все дети. Несовершеннолетние. С нами вообще невозможно нормально, полноценно разговаривать и договариваться. Ну какой договор может быть между взрослым и ребёнком, который всё меряет конфетами.

Примерно такой как между Богом и Авраамом. Авраам всё меряет потомством, словно динозавр, озабоченный исключительно вымиранием динозавров. Бог не спорит. Бог понимает Авраама: Аврааму не динозавр, его не беспокоит нимало вымирание рода человеческого, его беспокоит исключительно собственная смерть. Другое дело, что это беспокойство он выражает как осётр или кролик, пытающийся размножаться с опережением.

Смешной наивный Авраам? Авраам это заря человечества, детство духа. Холодок бежит за ворот, овцы блеют, Исаак путается под ногами. Пастораль! Легенды и мифы древнего Израиля, Израиля не государства, а Израиля человека, Израиля Исаковича. Конечно, все эти рассказы о патриархах, вплоть до путешествия в египетское рабство и обратно, очень милы, но человек не может вечно быть ребёнком, для которого семья весь мир.

«Настоящая» история начинается с государства. Более того, Библия как письменное Откровение — это продукт так называемого «осевого времени». Часто говорят, что это время пробуждения личного самосознания — Будда, Конфуций, Сократ. Но ещё вернее, что это время пробуждения  государства. Левиафан просыпается одновременно с личностью, и личность не мыслит себя без Левиафана.

Что может быть хуже обожествления государства? Хуже обожествления государства только очеловечивание государства и огосударствление человека. Именно это мы и видим в исторической истории древнего Израиля, начинающейся не с Авраама и не с Моисея, а в лучшем случае с Давида, вообще и ещё позднее. «Государство это я», — не говорилось, но чувствовалось, и не надо изобретать машину времени, чтобы познакомиться с этим чувством, оно никуда не делось, хотя перестало быть наивным, здоровым и всеобщим.

История Израиля начинается с того, что Бог обещает Израилю государство — «землю». Так отец обещает сыну конфетку за хорошее поведение. И даёт — но конфеты обладают печальным свойством рассасываться. Государство тоже рассасывается, и вновь появляется, и вновь рассасывается.  Конфету хочется навсегда, такую конфету, которая никогда бы не кончалась, конфету конфет, не тающую в жару и не хрупкую в мороз. Получаем же историю, в которой единственное, что не кончается — это верность Богу и верность Бога.

Государство — это гарантия бессмертия. «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире»… А кто гарантирует, что лира Давида будет понятна вечно? Только государство, такое, чтобы обеспечивало территорию, язык, образование, культуру. Завет с Богом настолько заветен, насколько обеспечивает существование государства. Просто Авраам и его потомки — это ненадёжно. Много их было, Авраамов, которые бродили-бродили, пасли-пасли, кочевали-кочевали, молились-молились… И где они? А государство — вот оно!

Парадокс в том, что Бог заключает завет с народом, государство которого хилое, эфемерное. Даже если принять за чистую монету придворные восхваления в адрес Соломона, его царство по меркам того времени было далеко не самое выдающееся и уж точно не самое прочное. Египет — о да! Персия, Аккад, Китай, Индия, Греция — неописуемо! Государства, подобные царству Соломона, это не второй и не третий даже эшелон, это из разряда пузырей земли, политических бабблов, которые в изобилии появлялись и исчезали в самые разные времена.

Что же говорит Бог обитателям этого пузыря? Не бойтесь. Будьте собой. Не ложитесь ни под кого, это вас не спасёт. Положитесь на Меня.

Именно к этому сводятся пророчества пророков. Они не о будущем, на которое было жалко тратить дар предвидения. Они о том, что надо жить настоящим, а не геополитическими надеждами. Ты маленькая страна, зажатая между западным гигантом и восточным гигантом, и не пытайся найти у одного людоеда защиту от другого. Будь собой, будь со Мной.

Это — о государстве? Это о тех, кто живёт в государстве. Это напоминание о том, что справедливость, любовь, человечность не производные от государства, его успехов, его размеров, даже от его существования. Они производные от отношений со смыслом человеческой жизни, а этот смысл — общение (об-щение, от-крытость, со-гласие, диа-лог, лю-бовь) с Богом и людьми. Государственные границы — это стенки колыбели, обладающие неприятной тенденцией расти и укрепляться. Колыбель, соответственно, превращается в танк, а танк и подбить могут.

Оказывается, у согласия с Богом есть оборотная сторона — верность Богу. Согласие — это «да» Богу, верность — это «нет» всему остальному. Быть верным — всегда вопреки. Простейший пример — история царя Иосии, который вполне историческая фигура, в отличие от Давида и Соломона, жил в сносно документированном VII столетии, и в 622 году до рождества Христова провёл такую грандиозную религиозную реформу, что, можно сказать, создал иудаизм, каким он остаётся по сути до нашего времени.

Рассказ о его деятельности — как гром среди ясного неба. Оказывается, нормального празднования Пасхи в Израиле не было, говорит Библия, ни при Соломоне, ни при Давиде, а только при незапамятных «судьях». То есть, полтысячелетия не было главного праздника, и вот опять! При этом о соблюдении субботы вообще речи в те времена не шло. А были повсюду статуи языческих богов, языческие обряды, в чём, собственно, заключался завет с Богом Авраама, никто не знал.

Археологи в целом подтверждают эту диковинную картину иудеев без Пасхи, иудеев без иудаизма, зато с язычеством. Примечательнее всего другое: такой набожный царь, такой порыв к Богу, такая очистка всего государства от языческой нечисти, а в итоге — полный облом. Иосия гибнет в битве с египтянами во время очередного набега Египта на Ассирию. Он Богу — всё, а Бог ему — ничего.

Вот это — верность. Когда мы читаем библейские псалмы, превращая их в свою личную молитву, все эти «Ты щит мой», «падут одесную меня тысячи и миллионы падут справа от меня, а я уцелею», мы выражаем не столько надежду, сколько верность. Конечно, я надеюсь уцелеть, но для этого не нужно быть верующим человеком, для этого достаточно быть живым существом. Но я буду верен Богу, даже, если не уцелею. Псалмы — не заклинания, в случае неуспеха которых я обязан засунуть Бога в яму с навозом, чтобы следующий раз лучше выполнять условия договора. Псалмы — это обещание верности даже в том случае, особенно в том случае, если будет неуспех.

Если сложить вместе те годы, когда у верных Богу было своё независимое государство, не мифическое времён Соломона, а реальное, то и сотни лет не наберётся. С момента взятия Иерусалима в 586 году Израиль всегда был под кем-то. «Возвращение из Плена» отнюдь не было созданием самостоятельного государства — как крымские татары, когда их депортировали или когда им разрешали вернуться в Крым, вовсе не становились свободным государством.

В самом лучшем случае, на место одной империи приходила другая, пророк Даниил насчитал пять), но клетка была всегда. Тут, возможно, лучший аналог даже не крымские татары, у которых когда-то своё государство всё-таки было, а Чечня, которая всегда в кого-то входила. Это могло не чувствоваться, потому что император далеко, угнетают свои, родненькие угнетатели, но юридически это было именно так.

Более того: независимый Израиль всегда был кошмаром для своих жителей. Что вытворяли его цари и примкнувшие к ним первосвященники!.. Собственно, ничего особенно — коррупция, эксплуатация, бесконечные кровавые междоусобицы. Ничего удивительного, что, когда приходили большие империи, никто особенно не вздыхал об утраченной государственности. Хоть какой-то орднунг, а от Римской империи ещё и вода — акведуки. И дороги.

* * *

В конце XIX века одного остроумца спросили, верит ли он в существование ада. «Я не верю, я знаю, что ад есть, и находится он в Чикаго», — был его ответ. Нельзя не понять страстного ожидания чего-то неясного, смутного, но не мутного, а ясного — царства справедливости, достоинства, общения, соединения, в общем, Царства Небесного — если не понять, что все другие варианты перепробованы и оказались адским адом.

Происхождение семьи, частной собственности и государства самое благое: средства спасения, конфетки, однако другой больше и краше. Перечислять, конечно, лучше как «собственность, семья, государство». В начале частная собственность, включая семью, а конец — там, где человек становится собственностью государства. Где становится, там и конец. Голгофа. Когда государство кого-то убивает — это как частный собственник берёт и рвёт ненужную бумажку. Или вешает на стену. Или сжигает.

Бог верен человеку, сопровождая человека и в собственности, и в семье, и в государстве. В Риме была формула брака «где ты, Гай, там и я, Гайя». Где ты, человек, там и Я, Творец человека.

Как бы хороши ни были наши ботинки со стороны, совесть нам подсказывает, что наше счастье заслуженное, по закону, тыр-пыр, но кому-то ведь плохо. Может быть, даже наверное, дай Бог, нам хорошо не за чужой счёт, но всё-таки несчастье чужим не бывает. Вот поэтому Христос Распятый важнее и нужнее Христа Учащего, Руководящего и Направляющего. Гвоздь в ботинке важнее ботинка.  

Божья верность — это верность терпения. Вечность ждёт, когда время подрастёт. Бог верен до смерти — до Своей смерти. Ему приходится проходить через смерть, потому что только так можно убедить людей, что всё, кроме Бога — тупик, ведущий в никуда. И собственность, и семья, и государство. И дружба, и наука, и любовь.

Всё из средства спасения становится орудием гибели. Это логика власти, логика рассогласования, закон распада. Они так же ведут к смерти, как и несение креста по стопам Христа ведёт к смерти, только вот разница: собственность, семья и государство не воскресают, а Христос — воскресает. Это воскресение ценно лишь постольку, поскольку оно не доказуемо. Царство Небесное — Божие лишь постольку, поскольку не имеет земных границ и столиц, не даёт паспортов с привилегиями и не посылает спецназ на помощь своим гражданам, как бы их ни унижали.

Верность не благодаря победам, а верность вопреки поражениям. Верность не за приобретение, а верность, хотя и потери. Верность в обмен не на продовольствие и деньги, а верность просто так, постоянство в отчаянии, иногда даже неразмышлющее, механическое, животно-тупое, потому что и преодолению подлежит механическое, тупое и животное мира сего.

Харьков: мой персональный Иерусалим

Меня спросили, нравится ли мне Харьков, я сказал, что нравится - правда, мне любая точка Земли нравится - и брякнул, что похож на Иерусалим. По вдохновению брякнул. Стал думать, а чем похож.

Внешне сходство только в соединении трущобных задворок и провинциально-солидной буржуазности. Нет чёткого районирования на трущобы и гетто богачей. В Иерусалиме, насколько я понимаю, совсем по другому принципу районирование, миддл-буржуа в Тель-Авиве, а нацэлита живёт в гетто в Эйн-Кереме, израильской Рублёвке, наслаждаясь тем, что там ни одного араба и много зелени.

На самом деле, Харьков похож на Иерусалим только для меня, и похож не на нынешний Иерусалим, а древний. Единство места, времени и действия для богопоклонения. Раз в год древний израильтянин отправлялся в Иерусалимский Храм. Я раз в год отправляюсь в Харьков в храм, где проходит наш церковный собор. Уже полтора десятка лет. Только за этим. Только раз в год.

Любопытно ещё одно сходство - для меня Харьков "мужское дело". Как в Храм нельзя было входить женщинам, там в Харькове - нет, не то чтобы "нельзя" приехать с женой, но ни к чему. Всюду ездим вместе, а тут - нет. Впрочем, даже если бы приехали вместе, в алтарь её бы тоже не пустили.

Ежегодная прогулка по Харькову уже превратилась в обряд, исполнение которого занимает два часа: пройтись от храма по Полтавскому шляху к центру города, перейдя речку, пройти сквозь вражеское логово - в Харькове Московская Патриархия не стесняется именоваться собой, не косит под украинскую церковь, гламурно вздымается наподобие баварского замка, и миновать этот замок невозможно.

Напротив оплота кремлёвского православия памятник с надписью "Слава Украине", четыре каменных идола у исторического музея, несколько пушек и танки. Мы говорим "Харьков", подразумеваем ХТЗ - то ли "Харьковский тракторный", то ли "Харьковский танковый, но уж точно не "христианская точка зрения".

Подняться по Тверской улице - в Харькове она называется Сумской, потому что ведёт в Сумы, и через километр повернуть назад по какой-нибудь параллельной улочке, вернуться через другой мост, мимо центрального рынка и Благовещенского собора.

Город-сон. Мой сон. Повторяющийся ежегодно. Когда меня нет, Харьков не существует, конечно. Сон без конца и без начала. От сна ко сну Харьков, надо заметить, хорошеет. Видно, что мафия не все капиталы выводит, что крестный отец, правящий городом все эти годы, не какой-нибудь упырь Кощей, а нормальный бандит со своими представлениями о справедливости, равенства и братстве. Не закатывает в асфальт, а позволяет каждому барону сходить с ума по своему. Более всего поражает навершие одного дома, которое кажется покрыто ярко-синей фольгой. Но это явно не фольга, уже несколько лет держится. Купола как у церкви, но не церковь. Очаровательная безвкусица.

Формально же, уезжая в Харьков, я вообще никуда не уезжаю, потому что город вполне повторяет схему Москвы. Высокий правый берег, низкий левый. Аристократия и плебс. Только харьковское Низкобережье пытались превратить в Высокобережье. Ничего не вышло, но очень широкие улицы с непропорционально низкой застройкой. Лишь отдельные здания - акселераты-подростки, забавные фантазии модерна или сталинского ампира, а территория в целом так и осталась вполне мещанской. Такова и Москва: смесь воплощений очередных номенкатурных фантазий с бетонным мещанством.

Понятно, что ещё лет через десять исчезнет чересполосица разрухи и гламура. Воронья слободка превратится в Парк Искусственных Лебедей. Восстановят ли наш собор во всём его великолепии начала века, останется ли он за нашей Церковью... Это уже после моей смерти. И после моего воскресения. Такова судьба нас, живых - мы живём в мире до своего воскресения, до это мир после чужих воскресений. Завидовать нечему, надо стараться, чтобы было, чему воскресать. А то как бы Харьков с Иерусалимом не прошли вперёд людей в Царство Небесное, захлопнув за собой двери.

Унести в могилу

Харьков, поезд на Москву. В купе у меня оказалась одна соседка: подтянутая дама не моей - то есть, не первой - старости, невысокая, сухощавая, собранная. Говорила она как Пиковая дама, очень любезно. Может быть, потому что я был в подряснике, а может, привыкла к чопорности по роду занятий. Жена генерала, секретарь парткома, кадровичка... Властная такая чопорность.

Как-то очень долго проверяли паспорта, отправление уже задерживалось на полчаса.

Таможенник - вылитый Кучма, строгий пузатый хитрован.

- По какому делу ездили? - обратился он к Пиковой даме.

- Поминки, - скорбно ответила она. - Муж...

Глаза таможенника хищно загорелись.

- Наследство? Деньги, предметы старины?

- Муж умер 32 года назад, - объяснила дама. - Я на могилу езжу.

- Багаж есть? - задал разочарованный таможенник дежурный вопрос.

- Нет, лишь маленькая сумочка.

Пиковая дама сделал жест рукой. Действительно, кроме дамской сумочки была налицо ещё не очень большая хозяйственная сумка из чёрного кожзама, очень траурного вида.

- А у вас? - повернулся таможенник ко мне.

- На церковном соборе был, - начал я, но тут кто-то крикнул от выхода: «Идём!»

Таможенник молниеносно исчез.

- Вот что слово «церковный собор» делает, - обратился я к Пиковой даме. - Расточился как дым.

- Вы мой ангел-хранитель, - с чувством сказала Пиковая дама.

Я похолодел. Килограмм героина в сумочке поместился бы запросто. Там явно что-то такое лежало, выпуклялось.

- У меня там, - понизив голос, сказала Пиковая дама, - земля с могилы мужа, с могилы матери и с могилы сестры. Когда я умру, её насыпят ко мне в могилу. В Костроме.

На сердце полегчало.

Пиковая дама взяла паспорт со столика и стала убирать его в сумочку.

- Пришлось новый заграничный паспорт делать. Украинцы требуют на десять лет. Делают с нами, что хотят…

И как хорошо воспитанная выпускница Смольного процитировала со вздохом:

- Ай моська, знать, она сильна…

Объяснять ей отличие поминок от поминовения не стал.

Только кремация с последующим рассеиванием! Жил человеком рассеянным, так и оставаться им.

На фотографии Пиковая дама со спины.

Спёртая Россия

- Что-то у вас воздух какой-то спёртый...

- Да у нас и мебель ворованная!

Гитлер дал множеству людей прекрасные квартиры, задушив газом обитателей этих квартир. Изредка мне попадались воспоминания тех, кто селился в квартирах репрессированных.

Этих воспоминаний не очень много, потому что большинство таких «новосёлов» стыдились, что их счастье основано на несчастье других. Но бывали и наивные люди, или просто девушка выходит замуж, радуется, что у мужа хорошее жильё, а потом понимает, что и квартира, и вся обстановка — от репрессированных остались.

Вся Россия — спёртая. Гордые питерские интеллектуалы выходят в пикеты против передачи собора верующим, а сами живут в коммуналках в центре города — и уже забыли, что живут не просто в уворованном. Живут на костях. Кто-то за строительство этих домов платил. Кого-то, кто жил в «твоей» комнате, расстреляли в ноябре 1918-го — врача, редактора, в общем, «эксплуататора». Ты купил в деревне дом, а его хозяина сгноили в Сибири в 1930-м, потому что у него лишняя курица была. Ты честно заплатил огромные деньги сыну палача за квартиру на Арбате, которую палач получил, потому что расстрелял всех, кто жил в этой квартире, и еще 10 000 человек.

Вот почему одного «возвращения памяти» не только недостаточно для торжества справедливости и восстановления человечества. Поскольку спёртость продолжается, то возвращают обычно лишь память о воре, который пострадал от ещё худшего вора. Одно «возвращение памяти» больше на издевательство похоже. Мемория далеко не виктория. Немцы не только таблички привинчивали — «тут жил погибший в Освенциме еврей». Немцы деньги платили потомкам убитого еврея, а кое-что и в наши дни возвращают из награбленного.

Ульянов-Ленин был социалист? Гитлер был национал-социалист? Да ни на полкопейки! Ничего национального в убийстве немцев еврейского происхождения не было. Ничего социалистического в грабеже не было, нет и не будет. Ульянов, Гитлер, Сталин сперва убили идеи — тем, что средством осуществления идей сделали беззаконие и убийство. Убили слова. Убили свободу. В этом нет ничего социалистического, чистая уголовщина во имя своей власти.

Верный признак того, что налицо не социализм или патриотизм: неравенство. Уворованное у погибших отнюдь не размазывается ровным тонким слоем среди всех, оно очень дозированно распределяется так, что неравенство укрепляется и углубляется. Социальное неравенство, в котором нет ничего хорошего, превращается в антисоциальное неравенство, в котором только зло и которое поэтому порождает всё новую ложь и агрессию.

Уголовщины, убийства, лжи много и сегодня — и под видом социализма, и под видом национализма, и под видом капитализма. Им надо противостоять правдой, миротворчеством, добротой. Не допускать к власти и отстранть от власти тех, кто пойман на лжи, потому что именно ложь прикрывает убийство и воровство. Убийц и воров не допускать к власти и подавно. Время от времени замирать и осторожно набирать полную грудь воздуха — спёртый или уже полегчало?

Потёмкинские благодеяния: от Ленина до Путина

Если уж сам Андрей Анзимиров, старый друг и антисоветчик, заявляет, что Ульянов дал народу бесплатную медицину и квартиры, то пора писать пару параграфов о том, что было на самом деле.

В 1921 году Ульянов запретил частную медицинскую практику как противоречащую «основным началам правильной организации медико-санитарной помощи и общим основам социалистического строительства».

Означало ли это создание бесплатного здравоохранения?

Конечно, нет. Это означало создание сложной системы кланово-сословной медицины, перераспределявшей доходы казны в пользу элиты совершенно непропорциональным образом. Существовала и частная медицина, но существовала, как и нормальная экономика, в подполье. Система прежде всего обслуживала номенклатуру, отдельные ведомства и группы. Для «плебса» были обычные «поликлиники» и «больницы», но основные средства тратились на медицину ведомственную.

Градаций было множество: высшее руководство предпочитало лечиться у швейцарских натуропатов, а в России — в бывших царских поместьях. Диктатора и его ближний круг обслуживало множество врачей. На другом полюсе была бесплатная медицина в концлагерях и на каторжных работах. Между этими крайностями находилась военная медицина. Всем остальным доставался фантик от конфеты. Конечно, и это был прогресс в сравнении с 1543 годом.

Изуверство системы умерялось взяточничеством, прежде всего в форме blat'а - обмена натуральными услугами в виде неафишируемого допуска к различным привилегиям.

В каждом ведомстве существовали свои санатории, поликлиники и клиники. Только в них можно было получить достаточно качественные медицинские услуги, хотя отставание от медицины свободного мира постоянно нарастало, а соотношение затрат и качества было невероятным. Градации качества услуг были невероятно тщательны разработаны и определялись местом ведомства в номенклатурократии.

В законодательстве от Ленина до Путина не было того, что есть во всех странах: возможности в суде оспорить врачебную ошибку. Термин отсутствует в законах по сей день. Вместо этого в УК России в 1922 году была введена статья о наказании до 2 лет за отказ от оказания медицинской помощи и статья о наказании до 1 года за «должностную халатность».

Впрочем, правил не закон. Знаменитое «дело врачей» напоминает, что решал не закон, а личная воля того или иного самодура. Не два года, а расстрел — просто врача объявляли террористом в белом халате.

Тут, как и во всём прочем, фундамент был заложен Ульяновым. Фундаментальное неравенство, фундаментальная ложь («pokazuha»).

То же относится и к «квартирному вопросу». Показушная конфискация квартир у «эксплуататоров», «уплотнение» — переселение в роскошные квартиры «эксплуатируемых» сопровождалось созданием чрезвычайно сложной системы распределения жилья в зависимости от положения человека в номенклатурной иерархии. В результате появилось отставание от нормального мира в жилищных условиях для абсолютного большинства населения. После перестройки номенклатурной системы неравенство в жилье и отставание от других стран резко возросли. В условиях деспотизма квадратные метры стали самым надёжным средством тезаврации, сохранения накоплений, хотя, как и завёл Ульянов, любой житель страны мог в любой момент лишиться любого жилья, любой собственности, здоровья и самой жизни.

В медицине и в жилье Ульянов и его преемники использовали незначительное (и непропорциональное труду) улучшение жизни масс для прикрытия роста классового расслоения.

 

 

Копии первой страницы предыдущих дней: 17 апреля.

 

Я буду очень благодарен и за молитвенную, и за материальную поддержку: можно перевести деньги на счёт в Paypal - на номер сотового телефона.

Мой фейсбук. - Почта.

Почти ежедневно с 1997 года