The Works of Iakov Krotov

Яков Кротов. Путешественник по времени.

Указатели именной - предметный - географический - книг.

24 июля 2019 года, среда, 20 часов 5 минут UTF

Непосильность нужды и непосильность богатства

«Если хозяин дома знает, что приходит вор, он будет бодрствовать до тех пор, пока он не придет, и он не позволит ему проникнуть в его дом царствия его, чтобы унести его вещи» (Евангелие Фомы, 21).

Конечно, тут сразу узнаётся притча, которая есть и у синоптиков. Разночтения невелики. Куда существеннее разница между вариантом Марка и вариантами Матфея и Луки. У Марка-то речь не о хозяине дома, а о его слугах (Мк 13:35). Слуги ждут хозяина, который должен придти скоро — в течение суток. Поэтому они могут и должны не спать.

У Матфея и Луки речь, как и у Фомы, о самом хозяине (Мф 24:43, Лк 12:39). Но у Луки есть подвариант притчи, где хозяин дома запирает двери не от воров, а от друзей, которые опоздали (Лк 13:25). Более того, у Луки есть второй подвариант, где хозяин уезжает и оставляет дом на слугу (Лк 12:42).

Вариант Фомы можно признать вторичным потому, что он сложнее. Во-первых, тут добавлено «царство его». Это очевидный комментарий, разъяснение для себя или других. Разъяснение, кстати, неверное, потому что притча именно о внезапности вообще, и тут хозяин дома вовсе не обязательно Бог. Даже скорее всего не Бог, потому что уж Бог-то не боится воров. Может быть, «унести его вещи» — тоже разъяснение слова «подкопать», потому что сменилась аудитория. Иисус обращался к людям, дома которых были так устроены, что вор легко мог сделать подкоп. Фома обращается к людям, которые, может быть, живут на пятом этаже римской «инсулы», какие уж тут подкопы. Впрочем, речь может идти не о подкопе под стену, а о разборке самой стены. Дома были разные, были и глинобитные. Иезекииль (12:7) «проломал себе рукою отверстие в стене»!

Нанизанные друг на друга образы говорят о бдительности, а вот ситуации, в которых нужно быть бдительными, разные до противоположности, целый диапазон отношений с миром. На одном полюсе — ничего нет, как у детей, и надо быть бдительными как ворам, которые забрались на чужое поле. На другом полюсе — избыток, поле своё, урожай отличный, надо всё отложить и идти его собирать, ура, изобилие. Посередине — дом, где ты то ли хозяин, то ли уполномоченный отсутствующего хозяина, неважно. Важно, что ты чувствуешь себя тут хозяином. Золотая середина. Дом — оазис, дом — отдых и рай.

Обложил нас Господь: нищие ли мы, богатые ли мы, работаем или отдыхаем, а расслабляться нельзя. Непосильна нищета, но и богатство требует постоянных усилий, а то сгниёт. Так ведь и свихнуться можно? Да нет, наоборот. Свихнутый тот, кто забывает о бесконечности, кто думает, что живёт в пробирке, в банке, в чашке Петри, где если нужда — то навсегда, если дом — то навсегда, если успех — то навсегда. А навсегда не наше, навсегда стоит рядом и улыбается, и машет руками, пытаясь отвлечь наше внимание от ковыряния в зубах и привлечь внимание к тому, что мы — в бесконечном пространстве-времени любимые создания Божьи.

1918 год. Горький: победа страны — критерий истины

Чем критика Ленина в «Несвоевременных мыслях» (НМ) Горького хуже того, что писали о Ленине Короленко и Бердяев в то же самое время? Для Короленко и Бердяева критерий истины — человечность, судьба одного-единственного, конкретного человека. Для Горького главное — успех, победа, и победа целого (народа, страны, человечества).

Написаны НМ обычным стилем Горького, напыщенным, многословным и суконным, как и должен писать сын управляющего пароходной конторы, внук по отцу — офицера-садиста, по матери — владельца красильной мастерской. Типичный мелкий буржуа, мещанин, выдававший себя за люмпен-пролетария. Ну да, любой двоечник, сбежавший из дому, мнит себя Магелланом.

Свою деятельность до 1917 года назвал «лучеиспусканием в пустоту».

Само название подловатое. Почему «несвоевременные»? Разоблачить беззаконие, защитить невиновных — всегда своевременно!

Начинаются «НМ» с индульгенции беззаконию: мол, любое зло новой власти — результат предыдущего правления. Люди выросли под властью «авантюристов» (как это Николай II авантюрист?), и вот «мы — естественно и неизбежно — заразились всему пагубными свойствами, всеми навыками и приемами людей, презиравших нас».

Представитель «народа» заранее объявляет весь народ России потенциальным врагом народа:

«Мы живем в дебрях многомиллионной массы обывателя, политически безграмотного, социально невоспитанного. Люди, которые не знают, чего они хотят, — это люди опасные политически и социально».

Это сказано ещё в апреле 1917 года. Ленин взял это на вооружение: с 25 октября и доныне все его преемники оправдывают свои деяния злодеяниями предыдущих правителей.

Горький знает, чего он хочет: он хочет «прорыть Риго-Херсонский канал, чтобы соединить Балтийское море с Черным». Так что воспевание Беломорканала было не случайным.

4 июля 1917 года Горький так защищает Ленина от обвинений в получении денег от Германии, что лучше бы не защищал:

«Я — не сыщик и не знаю, кто из людей наиболее повинен в мерзостной драме. Я не намерен оправдывать авантюристов, мне ненавистны и противны люди, возбуждающие темные инстинкты масс, какие бы имена эти люди ни носили и как бы ни были солидны в прошлом их заслуги пред Россией. Я думаю, что германская провокация событий 4 июля — дело возможное … Однако главнейшим возбудителем драмы я считаю не «ленинцев», не немцев, не провокаторов и контрреволюционеров, а — более злого, более сильного врага — тяжкую российскую глупость».

Отличный приём — «вселенская смазь».

Приход Ленина к власти Горький не приветствует, но и критика его — критика не по существу. Он ёрничает:

«Если б междоусобная война заключалась в том, что Ленин вцепился в мелкобуржуазные волосы Милюкова, а Милюков трепал бы пышные кудри Ленина. — Пожалуйста! Деритесь, паны! Но дерутся не паны, а холопы, и нет причин думать, что эта драка кончится скоро. И не возрадуешься, видя, как здоровые силы страны погибают, взаимно истребляя друг друга».

Ёрничество над пышными ленинскими кудрями обнаруживает моральное бесчувствие: ведь Ленин с Милюковым в это время были немножечко в неравном положении. Ленин — самодержец, который приказал подавить Милюкова. Это отнюдь не драка, не равный бой.

Горький критикует Ленина за то, что он допускает самосуды. Но разве этим был ужасен новый режим? Наоборот, Ленин с первых же шагов стал воссоздавать и совершенствовать «вертикаль власти». Чека — не самосуд нимало.

Горький критикует «революционеров на время», одновременно воспевая Ленина. Уже нет речи о пышных кудрях. Диктатор, «воплощая в себе революционное Прометеево начало, является духовным наследником всей массы идей, двигающих человечество к совершенству, и эти идеи воплощены не только в разуме его, но и в чувствах, даже в области подсознательного. Он — живое, трепетное звено бесконечной цепи динамических идей».

«Трепетное звено»! Бедный русский язык…

Накануне путча Горький выступает против переворота, называет большевиков «авантюристами». Но после — ни гу-гу. Если авантюра удалась — ура! Правда, он сперва повозмущался:

«Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия».

Горький критиковал арест Бурцева — первое злодеяние нового режима, но как критиковал? Бурцев-де «увлекается своей ролью ассенизатора политических партий». Вот это да! Защищать свободу слова и одновременно приравнивать эту свободу слова к «увлечению»…

Уравнять Ленина и Пуанкаре, тоталитаризм и демократию в циническом отзыве о власти вообще:

«Эта политика является неизбежной обязанностью всякого правительства: будучи уверенным, что оно разум народа, оно принуждается позицией своей внушать народу убеждение в том, что он обладает самым умным и честным правительством, искренно преданным интересам народа. Народные комиссары стремятся именно к этой цели, не стесняясь — как не стесняется никакое правительство — расстрелами, убийствами и арестами несогласных с ним, не стесняясь никакой клеветой и ложью на врага».

Горький критикует Ленина, критикует метко, но отправная точка Горького всё-таки — про-ленинская:

«Ленин, конечно, человек исключительной силы; двадцать пять лет он стоял в первых рядах борцов за торжество социализма, он является одною из наиболее крупных и ярких фигур международной социал-демократии; человек талантливый, он обладает всеми свойствами «вождя»».

Затем следует оскорбительное: «Ленин «вождь» и — русский барин, не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия».

Только вот Горький возмущается не тем, что Ленин тиран. Горького возмущает, что тиранство Ленина обречено на провал:

«Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников — его рабов. Жизнь, во всей ее сложности, не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он — по книжкам — узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем — всего легче — разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Лениных то же, что для металлиста руда. Возможно ли — при всех данных условиях — отлить из этой руды социалистическое государство? По-видимому, — невозможно; однако — отчего не попробовать? Чем рискует Ленин, если опыт не удастся? Он работает как химик в лаборатории, с тою разницей, что химик пользуется мертвой материей, но его работа дает ценный для жизни результат, а Ленин работает над живым материалом и ведет к гибели революцию. Сознательные рабочие, идущие за Лениным, должны понять, что с русским рабочим классом проделывается безжалостный опыт, который уничтожит лучшие силы рабочих и надолго остановит нормальное развитие русской революции».

Эта критика не цели Ленина, а критика всего лишь средств. «Чуть помедленнее, кони». Не более того. Вот почему так легко Горький с этой критики переключился на воспевание Ленина — как только стало ясно, что тиран победил.

Горький:

«От Ивана Грозного до Николая II-го этим простым и удобным приемом борьбы с крамолой свободно и широко пользовались все наши политические вожди — почему же Владимиру Ленину отказываться от такого упрощенного приема? Он и не отказывается, откровенно заявляя, что не побрезгует ничем для искоренения врагов. Но я думаю, что в результате таких заявлений мы получим длительную и жесточайшую борьбу всей демократии и лучшей части рабочего класса против той зоологической анархии, которую так деятельно воспитывают вожди из Смольного».

Борьба состоялась, но победила «зоологическая анархия» Ленина — и Горький занял сторону победителя. И это было заложено уже в самом критерии оценки — кто сильнее.

1918 год Горький встречает рождественской проповедью, Христа с Прометеем поминает:

«Лучше сгореть в огне революции, чем медленно гнить в помойной яме монархии, как мы гнили до февраля».

Ещё одна «отмазка» для любых злодеяний власти.

Вот Горький в мае 1918 года клеймит позором матросов, которые пообещали убить по тысячу человек за каждую жертву «контрреволюции», издевается над «Правдой», которая пообещала убить тысячу человек за покушение на Ленина — а покушение заключилось в том, что кто-то «расковырял перочинным ножиком кузов автомобиля, в котором ездил Ленин». Но уже в следующем номере «Новой жизни» резко подаёт назад: он-де вовсе не против всех матросов, он только вот этих, в Евпатории, критикует… Он уже радуется, что «теперь большевики опомнились и зовут представителей интеллектуальной силы к совместной работе с ними. Это — поздно, а все-таки не плохо».

Критерий-то какой? Разрушается страна или нет. Как обнаружится, что Ленин успешно восстанавливает «страны» — Горький ему всё и простит.

Арест Сытина Горький уже комментирует и вовсе мягко: мол, это «матерая русская глупость заваливает затеями и нелепостями пути и тропы к возрождению страны». И уже с уважением говорит о «советской власти», критикует её «конструктивно»:

«Советская власть расходует свою энергию на бессмысленное и пагубное и для нее самой, и для всей страны возбуждение злобы, ненависти и злорадства, с которым органические враги социализма отмечают каждый ложный шаг, каждую ошибку, все вольные и невольные грехи ее».

Горький призывает к свободе печати не потому, что свобода слова — безусловна, а потому что она, по его мнению, полезна для власти:

«Дайте свободу слову, как можно больше свободы, ибо, когда враги говорят много — они, в конце концов, говорят глупости, а это очень полезно».

А если вредна — запрещать?

К лету 1918 года Горький уже начинает производить то, что Пастернак в «Живаго» назовёт «лошадь, которая сама себя объезжает»:

«Большевики уже оказали русскому народу услугу, сдвинув всю его массу с мертвой точки и возбудив во всей массе активное отношение к действительности, отношение, без которого наша страна погибла бы. Она не погибнет теперь, ибо народ — ожил, и в нем зреют новые силы, для которых не страшны ни безумия политических новаторов, слишком фанатизированных, ни жадность иностранных грабителей, слишком уверенных в своей непобедимости».

Ага, стало ясно, что немцы не победят большевиков.

«Большевики? Представьте себе, — ведь, это тоже люди, как все мы, они рождены женщинами, звериного в них не больше, чем в каждом из нас. Лучшие из них — превосходные люди, которыми со временем будет гордиться русская история, а ваши дети, внуки будут и восхищаться их энергией. Их действия подлежат жесточайшей критике, даже злому осмеянию, — большевики награждены всем этим в степени, быть может, большей, чем они заслуживают».

«Больше, чем заслуживают» — какая изумительная риторическая фигура!

«Я защищаю большевиков? Нет, я, по мере моего разумения, борюсь против них, но — я защищаю людей, искренность убеждений которых я знаю, личная честность которых мне известна точно так же, как известна искренность их желания добра народу. Я знаю, что они производят жесточайший научный опыт над живым телом России, я умею ненавидеть, но предпочитаю быть справедливым. О, да, они наделали много грубейших, мрачных ошибок, — Бог тоже ошибся, сделав всех нас глупее, чем следовало, природа тоже во многом ошиблась — с точки зрения наших желаний, противных ее целям или бесцельности ее. Но, если вам угодно, то и о большевиках можно сказать нечто доброе».

«Несвоевременные мысли» пользовались популярностью среди «антисоветчиков». Это был нехороший симптом — ведь из них черпалось прежде всего циническое, расистское отношение к людям, к «народу», который, видите ли, такой глюпый, так испорчен, так испорчен, что мешает великим танцорам танцевать. Не народ, тем более, не отдельный человек, а страна — главное.

Это слабая, гнилая нравственно — и, следовательно, политически — позиция. Вот почему Горький компенсирует её напыщенностью стиля и бранью самого пошла рода. Короленко и Бердяев никогда не позволяли себе ни таких похвал в адрес Ленина, ни таких поношений, они вообще не были заражены вирусом культа личности, культа героя.

Горький, Ленин и сотни тысяч рублей

Почему Ленин терпел Горького? Почему не его, а Короленко назвал «г…м», хотя Горький намного активнее Короленко обличал Ленина в 1918 году? Да и раньше тоже. В 1908 году Ленин отказался печатать статью Горького «Разрушение личности», на следующий год Горький отказался печатать «Материализм и эмпириокритицизм», а в письме Богданову написал по поводу этого опуса:

«Получил книгу Ленина, начал читать и — с тоской бросил ее к чёрту. [...] [Н]аиболее тяжкое впечатление производит тон книги — хулиганский тон! […] Все эти люди, взывающие городу и миру: «я марксист», «я пролетарий», — немедля вслед за сим садящиеся на головы ближних, харкая им в лицо, — противны мне, как всякие баре; каждый из них является для меня «мизантропом, развлекающим свою фантазию», как их поименовал Лесков. Человек — дрянь, если в нём не бьётся живое сознание связи своей с людьми, если он готов пожертвовать товарищеским чувством — самолюбию своему. Ленин в книге своей — таков».

«Харкая, «человек-дрянь», да ещё загадочное «садящийся на головы ближних»...

Богданов вряд ли передал этот отзыв Ленину, но и без этого было, чем считаться. Это была ссора, конечно, внутри одного кластера, но ссора нешуточная. Тем не менее, когда после успешного переворота Горький пошёл обличать «кудрявую лысину» — не заткнули сразу же, а дали свободу печатать его «Новую жизнь» до июля 1918 года.

Ответ — в одном из последних номеров «Новой жизни». 19 июня 1918 года Горький ответил «Правде», которая поинтересовалась, откуда у него деньги на издание газеты. Горький не просто ответил (взял в долг), он перешёл в нападение:

«За время с 901-го по 917-ый год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчисляется десятками тысяч, а все остальное черпалось из карманов «буржуазии». «Искра» издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а — жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей — «буржуев» — которые материально помогали росту с.-д. партии. Это прекрасно знает В.И. Ленин и другие старые работники партии. В деле «Новой Жизни» — «пожертвования» нет, а есть только мой заем. Ваши клеветнические и грязные выходки против «Новой Жизни» позорят не ее, а только вас».

Поразительно, но по сей день вопрос о том, на какие деньги жил Ленин и другие большевики, исследован очень мало. Горький познакомился с Лениным лично только в ноябре 1905 года, когда Морозов был уже полгода как в могиле, но именно через Горького Морозов выделял по 24 тысячи рублей в год на издание «Искры» — это была, подчёркивает Горький, четверть личного дохода Морозова.

Вот чего Горький в некрологе Морозову не упомянул, так это того, что деньги социал-демократам Морозов давал по настоянию своей любовницы актрисы Марии Андреевой, и почти перестал давать, когда Андреева ушла к Горькому. Так что, когда Горький описывает Морозова 9 января 1905 года, словно самого близкого друга, это немножечко неточно.

Ходили упорные слухи, что Морозов был убит. Горький упоминает, что Морозову угрожали некие «черносотенцы». Однако, в конце 1904 года Морозов застраховал свою жизнь на 100 тысяч рублей, оформив полис на предъявителя. После его смерти полис предъявила Андреева, 60 тысяч она отдала большевикам, 15 тысяч Горькому. Историк Анна Федорец писала:

«Отказавшись и дальше финансировать большевиков, Морозов превратился в опасного свидетеля их деятельности. А, как известно, измены террористы не прощают. Инструмент, который более не приносит пользу, должен был быть уничтожен — и Морозова тихо «убрали».

Горький, в отличие от Короленко, был не свидетелем, а активнейшим участником большевистской деятельности. Его текст в «Новой жизни» был очень прозрачным намёком «посидевшему на шее». Кстати, «Новая жизнь» — это название не только газеты Горького 1916-1918 годов, это название газеты, которую издавали легально большевики в ноябре 1905 года и где печатались и Ленин с Горьким.

Когда конфликт Горького с Зиновьевым достиг апогея — Зиновьев устроил обыск в квартире Горького осенью 1920 года — Горький поехал в Москву и жаловался — нет, не Ленину. Ходасевич со слов Горького описал ситуацию:

«В Москве, как всегда, он остановился у Екатерины Павловны Пешковой, своей первой жены. У нее же на квартире состоялось совещание, на котором присутствовали Ленин, приехавший без всякой охраны, Дзержинский, рядом с которым сидел вооруженный чекист, Троцкий, за несколько минут до приезда которого целый отряд красногвардейцев оцепили весь дом. Выслушали доклад Горького и решили, что надо выслушать и Зиновьева. Его вызвали в Москву. На первом же заседании он разразился сердечным припадком, по мнению Горького симулированным. Кончилось дело тем, что Зиновьева пожурили и отпустили с миром. Нельзя было сомневаться, что теперь Зиновьев сумеет Алексею Максимовичу отомстить».

Ленин, Дзержинский, Троцкий — кем надо быть, чтобы такой триумвират приехал к тебе на квартиру. Что надо знать и где надо хранить эти знания, чтобы тебя так и не расстреляли.

Что до того, на какие деньги Горький издавал «Новую жизнь», но тут ведь есть престранная развязка. Горький солгал в своей статье — он взял заём не у одного банкира Груббе, а у троих человек, и один из них, Борис Груббе, потребовал возвратить деньги, был даже суд, хоть и «товарищеский». Горький послал конверт с благодарственной запиской — а конверт оказался пустым...

«8 мая 1949 года, по просьбе М. А. Алданова и Б. И. Николаевского, будучи в эмиграции, Гордон передал им вместе с запиской Горького также написанное им, Гордоном, от руки подробное объяснение того, что произошло. Трудно предположить, чтобы Горький написал свою благодарственную записку, не приложив к ней денег, присужденных Гордону судом. Возможно, что тот, кому было поручено передать конверт, вынул из него деньги, возможно, что Горький забыл их в конверт вложить. Но Гордон настаивал на том, что он никогда не получал от Горького ему принадлежащих денег и что в конверте их не было».

 

Копии первой страницы предыдущих дней: 22 июля.

 

Я буду очень благодарен и за молитвенную, и за материальную поддержку: можно перевести деньги на счёт в Paypal - на номер сотового телефона.

Мой фейсбук. - Почта.

Почти ежедневно с 1997 года. 22 687 день моей жизни