The Works of Iakov Krotov

Яков Кротов. Путешественник по времени.

Указатели именной - предметный - географический - книг.

31 марта 2019 года, воскресенье, 15 часов 8 минут UTF

Мировоззренческие предпосылки нового атеизма

Концепция Юрия Слёзкина, согласно которой большевизм есть сектантство в буквальном смысле, хороша тем, что она говорит о сектантстве не только большевизма, но и огромного спектра явлений, вплоть до  либерализма и правозащитного движения. В качестве примера охоты на ведьм и поиска козла отпущения описывается генеральный прокурор США Джанет Рино, прославившаяся охотами на педофилов и убийством несколько десятков верующих из движения «Ветвь Давидова» в Уэйко. Описывается не для того, чтобы осудить карьеризм, а чтобы убедить читателя, что религия без насилия и агрессии не религия.

При этом религией, причём тоталитарной религией оказывается и современное западное общество, сколь бы светским оно себе ни казалось:

«Современное государство, состоящее из более или менее равнозначных, взаимозаменяемых и самоуправляемых граждан, не восходит к каноническим заповедям, но два его основных источника бескомпромиссно тотальны по замыслу и исполнению. Пуританская революция внедряла истинное христианство, искореняя греховные помыслы путем взаимной слежки («братского предостережения») и демонстративного самоконтроля («благочестия»). Французская революция внедряла «век разума», искореняя греховные помыслы путем взаимной слежки («бдительности») и демонстративного самоконтроля («добродетели»). И та и другая предполагали всеобщее участие и неустанный активизм на фоне разделения человечества на святых и грешников (а святых — на истинных и ложных). Обе потерпели неудачу из‑за иллюзорности Нового Иерусалима («свободы») и реставрации старых режимов («тирании»), но в конечном счете выиграли, породив либерализм — рутинизированную версию благочестия и добродетели. Инквизиторское рвение и милленаристская экзальтация ушли в прошлое, но взаимная слежка, демонстративный самоконтроль, всеобщее участие и неустанный активизм сохранились в качестве самостоятельной ценности и предпосылки победы демократии (при которой разнообразие волеизъявлений сводится к регулируемому единомыслию). На смену novus ordo seclorum («новому порядку веков») пришел e pluribus unum («из множества — единство»), а ожидание немедленного спасения сменилось бесконечным «стремлением к счастью» (pursuit of happiness) .


Либеральные потомки обеих революций сохранили как всеобщее священство (права человека), так и священное содружество (республику добродетели). Права гарантируются и обеспечиваются национализмом; чем важнее сакральная самоочевидность этих прав (как в любующейся собой августинианской Америке), тем выше градус мессианского национализма».

««Дух капитализма» процветает в замкнутых сообществах, отделившихся от нечистого мира. ... «Расколдованных» миров и абсолютно светских обществ не существует. Ни одно государство, даже самое рутинизированное, не теряет связь со своими священными истоками, и никакая власть не опирается на чисто рациональную легитимность».

Что тогда представляется не сектантством в политике и религии? Видимо, всё, что является — в терминологии Слёзкина — рутинизированным. Рутинизированная церковь, рутинизированная религия. «Рутинизированная» — то есть, формальная, бессодержательная, безыдейная, не применяющая насилия для контроля за частной жизнью, поддерживающая лишь самый общий социальный порядок.

Что тогда представляется не сектантством в политике и религии? Видимо, всё, что является — в терминологии Слёзкина — рутинизированным. Рутинизированная церковь, рутинизированная религия. «Рутинизированная» — то есть, формальная, бессодержательная, безыдейная, не применяющая насилия для контроля за частной жизнью, поддерживающая лишь самый общий социальный порядок.

Поскольку «либерализм» оказывается рутинизированной инквизицией, можно предположить, что главные враги Слёзкина сегодня не религия, а политкоректность и толерантность. Тут он смыкается с современными религиозными фундаменталистами, требующими свободы как права клеймить тех, кого они считают грешниками и грешницами.

Такая концепция — одно из проявлений современного атеизма (Докинз, Харари), атеизма, который не вполне сам понимает свои предпосылки, но который безусловно признаёт человека одним из приматов, не имеющим какой-либо специфики. Идеальное сообщество — это стадо, в котором элита обеспечивает некоторый гомеостаз и никому не позволяет верить в то, что слова и идеи могут приниматься как руководство к действию. Размеры стада не принципиальны. Это может быть галактическая федерация, а может быть семья одного-единственного либертариана с ружьём. Главное, чтобы идей не было.

В сущности, человечность тогда оказывается нелепым, избыточным добавлением к обезьяньему, а позиция таких атеистов заставляет вспомнить одного милого пройдоху у О’Генри, который сказал, что жизнь похожа на собаку, которой ко хвосту привязали консервную банку, она бегала-бегала, пытаясь от неё избавиться, не смогла. Села, отдыхает и думает: «Ну, если нельзя их отвязать, пойду в бар, пусть нальют в них что-нибудь выпить».

* * *

Тем не менее, проблема того, что такое религия остаётся. Определение можно давать в оппозицию «религия/светское», но можно и в оппозиции «религия/вера» или, что то же, «церковь/секта». Второе — аналог оппозиции «законное/незаконное», «общее/частное», «полезное/опасное».

Секулярное общество тут не вполне последовательно. Оно склонно рассматривать веру как нечто полезное, а религию как нечто опасное: как перенос полезного для личности в социальное пространство, где личному не место. В то же время секулярное общество считает позитивным явлением церковь, а секту — явлением негативным.

«Секта», конечно, это условное обозначение — сектой может быть и единичный человек. Брейвик — это единица «секты». То есть, главный вопрос — когда личность из позитивного фактора становится негативным.

Это вопрос Музиля в «Человеке без свойств», да и любого юриста: что такое «вменяемость». Можно ли преступника считать вменяемым — ведь преступление само по себе есть проявление невменямости, ненормальности, нормальный человек не совершает преступлений по определению «нормы».

Тут налицо противоречие, замкнутый круг. Общество секулярное и персоналистическое идёт от личности к социуму, не наоборот, но при этом нормой для личности признаётся лишь то, что не разрушает общество. Вопрос о том, должна ли личность быть творческой, развивая, в том числе, и обществе, обходится.

Вот вопрос о том, может ли личность по распоряжению социума быть преступной, разрешается положительно. Если человек убивает социально приемлемым образом, он не преступник, а герой. Армия — это аналог церкви, бытовое убийство — аналог сектантства. Чем халифат аль-Багдади отличался от США? Формально — абсолютно ничем. Там и там были свои законы, были смертные казни по этим законам, были военные. Просто один социум силой доказал своё право определять, кто — террорист, а кто — военный, что — государство, а что — преступное сообщество.

Проблема большевизма есть прежде всего проблема объяснения, в какой момент банда террористов и антисоциальных элементов превращается в легитимную государственную власть. 25 октября, на Генуэзской конференции, в момент принятия в Лигу Наций? Когда «секта» становится «церковью»? Когда она изменит свои взгляды и поведение? «Рутинизируется»? Убийство нескольких миллионов человек в 1929-1933 годах не сделало Россию страной-изгоем, её руководителям продолжали жать руки. Репрессии стали «рутинизированы». Термин тогда обозначает не столько законность убийств, сколько безэмоциональность. Тогда тут на первое место выходит личная психология.

Есть секс страстный, а есть секс рутинный. Религия экстатическая и религия сдержанная, «секта» и англиканская, епископальная церковь или её аналог в лице Московской Патриархии. Ничего личного, только бизнес. Это вполне буржуазное различие, для которого социально приемлемее то, что менее эмоционально. Отделение церкви от государства, рутинизация религии — частный случай отделения социального от личного. Эмоциональное не табуируется, но отправляется в соответствующий социальный кластер.

Применительно к религии и вере тут изначальная сложность в том, что они воспринимались в течение тысячелетий не как сфера психологического (и интимного), а как сфера вполне объективного, доказательного, не порождённого изнутри человека, эмоциями, а, скорее, порождающая эмоции и внутренню жизнь.

Точно так же война и вообще общество, основанное на насилии, рассматривались в течение веков не как проявление патологии, а как норма.

Пацифизм и агностицизм оказываются тут восстанием против насилия — первый в сфере политики, второй в сфере религии. Один отрицает насилие в сфере взаимодействия людей, второй отрицает насилие в сфере взаимодействия временного и высшего.

Пока активнее идёт пересмотр отношения к религии и вере, но неизбежен и пересмотр отношения к войне и политическому насилию в целом, и он уже начинается.

 

Определение религии: возможно ли и нужно ли?

Объявляя большевизм«милленаристской сектой», Юрий Слёзкин исходил из того, что определение религии не нужно исследователю, достаточно оперировать понятиями «церковь» и «секта». Он и определяет большевиков как секту, воздерживаясь от суждения о том, религия ли большевизм.

На первый взгляд, это неплохая попытка избежать проблем, связанных с определением того, что такое религия. Религия слишком легко определяется как отношения с Богом, а вот Бог определяется с трудом.

Точнее, Бог стал определяться с трудом, потому что в понятие религии искони включали буддизм и конфуцианство, которые христианские миссионеры принимали за языческую религию и считали, что в них говорится о божестве (божествах), пусть и ложных, а современные исследователи считают, что там идеи бога никоим образом нет. Зато есть обряды, схожие с обрядами религий, где идея Бога точно есть. Следовательно, Бог не обязательный элемент религии, а тогда вообще непонятно, что такое религия.

Выход был найден в определении религии как определённого способа поведения. Церковь — это один способ поведения (Слёзкин называет его «рутинизированным» — безликим, бюрократическим, неопасным для социума), «секта» — другой способ поведения, более личный и агрессивный.

Тем не менее, эта неплохая уловка не срабатывает прежде всего при попытках определить, что является церковь или сектой. Большевики для Слёзкина безусловно секта.

Но если вопрос о Боге не ставится, то в чем специфика человеческого сообщества, которое описывается как церковь или секта? Вот с точки зрения закона это избыточное определение (и, кстати, никоим образом не самоназвание — ни одно религиозное сообщество не будет говорить о себе «я секта, а не церковь»). Достаточно общего законодательства об общественных организациях, то есть, организациях, не ставящих своей целью извлечение прибыли для обогащения своих членов, а будут ли члены этих организаций коллекционировать марки, дрессировать собак, ловить рыб или молиться, законодателю абсолютно неважно. Большевики тогда — не секта, а общественная организация, как союз велосипедистов. Понятно, что это абсурд, во всяком случае, для историка, который анализирует именно специфически религиозные группы.

Единственным критерием оказывается самоидентификация группы — считает ли она себя религией или, самое меньшее, согласна ли она квалифицироваться как религия. Понятно, что ленинисты на это не согласятся — они всегда утверждали, что они партия, причём выступающая против религии, помимо прочего.

Выход из положения есть, как и указано — учитывать самоидентификацию сообщества. Учитывать, хотя и не придавать ей абсолютного значения. Пастафариане не являются религией, они являются сознательной пародией на религию. Для законодателя это не должно быть важно, пастафариане должны иметь право фотографироваться на документы с дуршлагом на голове, а для историка религий это важно.

Можно ли тогда говорить о большевиках как религии? Слёзкин предпочитает говорить о секте и о том, что у большевиков была идея харизматического лидера. Но может ли идея сколь угодно вдохновенного лидера указывать на «секту», да ещё милленаристскую? Нет. Вдохновенные лидеры могут быть и у политических партий, и у клуба филателистов. Оппозиция «бюрократия/вдохновенность», «скучный/интересный», «заинтересованный в том, чтобы увлекать/незаинтересованный» встречается во множестве социальных явлений.

Что до милленаризма, то он решительно религиозное явление, потому что вера в тысячелетнее царство включает в себя как обязательный элемент веру в Бога. Слёзкин это игнорирует, и эта исследовательская negligencia позволяет ему считать большевизм сектой. Но, во-первых, большевизм никогда не говорил о коммунизме как некоем тысячелетнем царстве, занимающем промежуточное место между существующей реальностью и Царством Божиим. Коммунизм для большевиков есть вечное царство, и это не случайно — никакого прихода Бога или Спасителя не предусмотрено. Большевизм является, таким образом, своеобразным, но именно политическим движением, предусматривающим замену одной политической системы другой. Ленину не нужен не только Бог, но и тысячелетнее царство. «Царство труда» — во-первых, всего лишь метафора, во-вторых, оно не тысячелетнее нимало.

Что такое религия: иллюзия, «бабьи сказки»?

Юрий Слёзкин в своей книге о Доме правительства (в которой он определяет большевизм как милленаристскую секту) пишет: «На правительственную часть дома приходилось 60% или, если считать персональных пенсионеров, 70% квартир. Большинство номенклатурных квартиросъемщиков состояли в секте с дореволюционных времен (вновь прибывшие, вроде Лахути и Димитрова, и недавно выдвинувшиеся, вроде Хрущева, составляли незначительное меньшинство). Почти все были мужчины: в продолжение дореволюционной (традиционной для сект) практики женщины крайне редко назначались на ответственные должности».

Дискриминация женщин — свойство не сект, а патриархального общества. Секты лишь воспроизводят общий, не ими рождённый паттерн.

Это не просто исследовательская небрежность. Это проявление концепции, согласно которой религия — «бабьи сказки». Без большого труда она обнаруживается в книге Бальтазара Беккера 1693 года. Забавный парадокс в том, что Беккер, защищая женщин от бредовых обвинений, называет веру в ведьм именно «бабьими сказками». Так происходит не потому, что антиклерикалы унижали женщин и считали их интеллектуально неполноценными созданиями. Ненавидели и считали, но делали это не потому, что они были антиклерикалы и атеисты, а разделили паттерн, универсальный для патриархального и мачистского общества, частью которого они были.

Религия определяется как бабьи сказки — и это именно определение религии. Религия есть иллюзия (обман и/или самообман), а источник обмана — неполноценность женского интеллекта. Мужчина может (и должен) использовать иллюзию религии, но «по-настоящему», конечно, он быть религиозен не может и не должен.

При этом, конечно, реально население Дома Правительство состояло в основном из женщин. Слёзкин ведь посчитал лишь номенклатурных деятелей, но в семье таковых были и жёны, и матери, и дочери — и поскольку в доме было более 500 квартир, его общая демографическая структура, конечно, соответствовала норме, женщин было большинство. А при власти лишь — как сирены на носах кораблей — Терешкова и Яровая, но позже.

 

Феномен эха нерелигиозного в религии

Серьёзный методологический изъян для исследователя религии — не отрефлектировать понятие «религиозного». Например, «экстатический», «харизматический» — термины, которые имеют хождение исключительно применительно к религии, как и «кадило». Однако, не религия изобрела кадило. Каждение как способ освежения воздуха было изобретено вне храма и заимствовано для храма по принципу «всё лучшее — Богу». Экстаз и вдохновенность («харизматичность») — не в религии родились и религия имеет монополию не на эти явления, а лишь на конкретные термины. Просто широко распространён билингвизм, которые религиозный язык в той или иной степени дистанцирован от повседневного. Тем не менее, эта дистанция не означает, что есть какие-то психологические, социальные или культурные явления, характерные исключительно для религии.

«Храм» — религиозный термин, но не религиозное явление. «Храм» это всего лишь «дом», но слово «храм» выделено как антоним «дому человека» и зарезервировано для обозначения «дома Божия». Но Богу не нужен Храм, храмина или хоромы. «Отец» — не религиозный термин, «Бог Отец» — метафора. Если человек называет своего биологического родителя отцом, он не использует даже религиозную лексику.

Некоторые слова, безусловно, специфичны для религии — например, «воскресение», «чудо». Трудно ли различить, когда эти слова используются во внерелигиозном дискурсе, а когда в религиозном? Когда они — метафора, а когда — буквальны? Юрий Слёзкин цитирует речи, в которых выражалась уверенность в том, что развитие науки приведёт к воскресению мёртвых, включая Ленина. Это — религиозный дискурс? Нет, наоборот. Это антирелигиозное использование термина, как и «советские следователи творят чудеса». Это подчёркивание того, что воскресение и чудеса — не результат действий Бога, не нечто сверхъестественное, а результат человеческих усилий (в будущем).

Эхо нерелигиозного в религии: кто придумал козла отпущения и охоту на ведьм?

Юрий Слёзкин, обсуждая вопрос о большевизме как милленаристской секте, коснулся и проблемы поиска козла отпущения. Идея милленаризма подразумевает, что зло существует и должно быть побеждено, хотя бы изгнано — как козла отпущения изгоняли в пустыню.

«Козёл отпущения» для Слёзкина такое же религиозное явление как «охота на ведьм», он полагает смысл охоты на ведьм в том, что невинные люди объявлялись ведьмами. Ему это важно, потому что его исследование посвящено вообще-то вовсе не большевизму, как таковому, а истории Дома правительства в Москве. Сотни обитателей этого Дома были расстреляны как враги народа Сталиным — стали «козлами отпущения», жертвами «охоты на ведьм».

Примечательным образом, однако, Слёзкин сопровождает свои размышления небольшим эссе о Джанет Рино, американском политике, которая прославилась в конце 1980-х годов в качестве прокурора, отправившей в тюрьму десятки «педофилов» (из которых многие были невиновны, речь шла об организации настоящего массового психоза, аналогичного охоте на ведьм) и в 1993 года стала виновницей гибели нескольких десятков участников движения «Ветвь Давидова» в техасском Уэйко, бросив против них танки и войска безо всякой необходимости.

Была ли Джанет Рино верующий, религиозной? Ни в малейшей степени. История Рино — великолепный пример феномена «эха», когда в религиозной жизни воспроизводятся явления, характерные для жизни абсолютно не религиозной, не связанные с религией по сути.

Поиск козла отпущения, охота на ведьм — светские явления, безрелигиозные (а иногда и антирелигиозные, если жертвами этих сценариев становятся верующие). Вор, кричащий «держи вора!» — это не религиозный деятелей. Религиозный деятель, который кричит «держи представителей иной религии, они во всём виноваты!», повторяет схему, созданную вором.

Слёзкин всего лишь попытался воспроизвести на материале сталинских репрессий идею Генона о религии как миметическом насилии. Эту идею можно трактовать противоположными способами. Генон был склонен к позитивной трактовке: религия — громоотвод, религия — игровая форма насилия, позволяющая снять социальное напряжение. Нет ни малейших оснований так оценивать сценарий «козла отпущения», тем более «охоты на ведьм» (где гибнут люди, а не животные). Выглядят значительно логичнее противоположные трактовки, глубоко антирелигиозные: религия как средство многократно усилить агрессию, канализировать её в нужном направлении.

Обе трактовки попросту неверно ставят вопрос. Это ровно та же логическая путаница, что в спорах о том, снимает ли игровое насилие агрессию или усиливает её, помогают ли фильмы ужасом снятию или наращиванию стрессов. Возможны оба варианта, это зависит от реципиентов, а не от отправителей сообщений.

Идея Генона — не научная гипотеза, а идеологическая конструкция, никоим образованном не основанная на анализе реальных фактов.

В том же частном случае, который пытался проанализировать Слёзкин — сталинские репрессии 1937-1938 годов — вообще до предметного изучения событий вряд ли рационально говорить и о козлах отпущения, и об охоте на ведьм. Сам Сталин уж точно знал, что его жертвы вовсе не ведьмы (вопрос о том, верили или нет в виновность обвиняемых доносчики и судьи XV-XVII столетий, трудно разбирать из-за нехватки материала, но, видимо, имели место оба варианта — и суеверия, и цинического использования суеверия). Обе оценки — это оценки «задним числом», это публицистические негативные характеристики происшедшего.

В реальности 1936-1938 годов преобладали, видимо, две совершенно других идеи: подспудная — террор, то есть, запугивание населения расстрелами без каких-либо чётких критериев, и явная — отказ от идеи, что важны классовые границы, что пролетарии всегда друзья, революционеры герои, а враги — капиталисты, насаждение идеи, что и герои революции могут быть врагами, а следовательно, невозможно распознать ведьм по каким-либо признакам. Это не была охота на ведьм, никому не позволялось разыскивать «ведьм» — «троцкистов», «шпионов». Это была, напротив, монополизация стигматизации за номенклатурой.

«Козёл отпущения», «охота на ведьм» — это эхо в религиозной сфере явлений, метафор, сценариев из сферы внерелигиозной. Вторичные отголоски. Религия легко обходится без этих отголосков. В случае с христианством козёл отпущения становится не проклятой фигурой, а благословенной, спасителем, который не столько уносит зло, сколько приносит добро.

Насилие как рутина и как экстаз: чем государственная «церковь» хуже «секты»?

Одна из базовых для многих историков религии концепций — идея Макса Вебера о различии церкви от секты.

(Вебер известен ещё своей гипотезой о связи экономического поведения верующих с догматикой вероучения; эта гипотеза была очень популярна, но она опровергнута позднейшими исследователями и превратилась в «городской миф» об успешности протестантов/неуспешности католиков, успешности западных христиан/неуспешности восточных, православных христиан, успешности старообрядцев/неуспешности новообрядцев.)

В своей характеристике большевизма как милленаристской секты, к примеру, Юрий Слёзкин использовал именно эту идею: «Одно дело — «рутинизированный» христианин, который исходит из того, что второе пришествие — фигура речи; другое дело — человек, который ждет конца со дня на день. Тут эмоции другие».

Более того, Слёзкин считает, что любое государство проходит (если не гибнет) путь от экстатичности, «сектантства» к «рутинизации»:

««Дух капитализма» процветает в замкнутых сообществах, отделившихся от нечистого мира. ... «Расколдованных» миров и абсолютно светских обществ не существует. Ни одно государство, даже самое рутинизированное, не теряет связь со своими священными истоками, и никакая власть не опирается на чисто рациональную легитимность».

Видимо, речь идёт о том, что всякое государство есть результат насилия, фанатичной энергичности, «пассионарности», а потом превращается в бюрократическую бездушную машину.

Идея «рутинизации» — это наукообразный вариант цинической антирелигиозности и, шире, анти-системности, анти-структурности, почти анархизма, ярче всего выраженной в творчестве Анатоля Франса. Эта идея противоположная эктоновской «всякая власть имеет тенденцию развращать», потому что «развращение» оказывается результатом не жажды угнетать другого, помыкать другим, а результатом жажды делиться с другим идеями и объединяться с единомышленниками и единоверцами.

Различие между «церковью» и «сектой» — не различие «бюрократа», следующего закону, и «харизмата», следующего внутреннему голосу. Харизматизм и бюрократизм отлично совмещаются, они даже радуются друг другу как слепой — безногому, они дополняют друг друга.

Различие между «церковью» и «сектой» в том, что «церковь» — как её понимал Вебер — пользуется государственным аппаратом для самоутверждения. Её «рутина» — это рутина государственного чиновничества. «Церковь» — это просто «секта», выбранная государством (не «секта» выбирает государство, государство выбирает «секту»). Рутинное, бюрократическое, «по закону» насилие государства — не лучше и даже намного хуже насилия «сектантского».

Исторически именно «рутинное» насилие государственных религий — «церковь» в понимании Вебера и есть государственная религия — это «механическое» насилие убило в миллионы раз больше людей и ещё большим причинило духовные страдания и травмы, причём без их спроса и согласия. «Секты» на этом фоне — как клубы садомазохистом на фоне армий, как самобичевание на фоне ядерных арсеналов.

Мимоходом же упомянутая Слёзкиным аксиома о «священных корнях государства» остаётся всего лишь рутинным проявлением скепсиса, а не научности. Разговоры о «сакральных истоках» государства и всякого насилия — это модная публицистика, задрапированная в научные одежды, околонаучная эссеистика, которой, к сожалению, слишком много в гуманитарных исследованиях нашего времени, как, впрочем, и любого другого — «Похвала глупости» Эразма отличный свидетель.

Копии первой страницы предыдущих дней: 29 марта.

 

Я буду очень благодарен и за молитвенную, и за материальную поддержку: можно перевести деньги на счёт в Paypal - на номер сотового телефона.

Мой фейсбук. - Почта.

Почти ежедневно с 1997 года