СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ

Часть 4. Сравнительно-историческое языкознание и смежные проблемы

Глава 4.1. Реконструкция протокультуры и определение прародины

I. Лексика праязыка как источник исторических сведений.— II. Трудности в применении метода "слов и вещей".— III. Реконструкции, полученные для некоторых семей Евразии.— IV. Локализация прародины.— V. Определение путей миграций.

I. Лингвистические данные, получаемые при реконструкции праязыка, являются ценным источником информации о дописьменном периоде истории. Так, в прагерманском языке восстанавливается слово *pl{o_}gaz `плуг' (ср. др.-исл. pl{o_}gr, д.-в.-н. pfluog, др.-англ. pl{o_}{3Z} и др.) — это свидетельствует о том, что народу, говорившему на прагерманском языке, было известно соответствующее орудие обработки почвы. Источником исторических сведений является культурная лексика праязыка — названия предметов, созданных человеком, социальных институтов и т. д. Кроме того, реконструируемая лексика указывает на область обитания народа, говорившего на реконструированном праязыке, — так называемую прародину. Следует, однако, отметить, что этот народ вовсе не обязательно является предком для всех народов, говорящих на языках-потомках этого праязыка: так, например, народ, говоривший на прагерманском языке, ни в коей мере не может быть назван предком народов, говорящих на языках идиш или ток-писин, "афразийцы — северные берберы голубоглазы, афразийцы — арабы принадлежат к средиземноморскому варианту большой европеоидной расы, а афразийцы — чадцы являются чистыми негроидами" [Дьяконов 1984, 17] (в дальнейшем изложении термины типа "прагерманцы", "праиндоевропейцы" употребляются без специальных оговорок).

Метод локализации прародины и восстановления протокультуры на основании лексических данных называется немецким термином W{o:}rter und Sachen, или, по-русски, метод "слов и вещей" (иногда также "лингвистическая палеонтология"). Базируется он на следующем простом наблюдении: если в некоторой культуре (у некоторого народа) имеется некоторая вещь, то для нее имеется и название (действительно, если некоторая вещь существует, о ней приходится говорить, а при отсутствии названия это было бы весьма затруднительно). Поэтому, если для праязыка восстанавливается название некоторого объекта, то это значит, что носителям праязыка он был известен.

На основании этой информации делаются выводы о культуре народа, говорившего на праязыке, и о природных условиях, в которых он жил. Носители прагерманского языка, знавшие плуг, вероятно, были земледельцами, восстановление слова со значением `снежная лавина' в пракартвельском позволяет сделать вывод, что его носители жили в горах, реконструкция в прауральском слов `ель', `сосна', `сибирский кедр' и `пихта' дает возможность заключить, что прауральцы жили в зоне распространения этих деревьев.

Могут использоваться и косвенные свидетельства: так, "сохранность оригинальной номенклатуры небесных тел (преимущественно — звезд и отдельных созвездий), как правило, служит аргументом, говорящим в пользу относительно недавно пройденного обществом этапа кочевого образа жизни. Напротив, исторически унаследованная терминология свиноводства достаточно однозначно указывает на давность земледельческой традиции" [Климов 1990, 145], этимологическое тождество в языках-потомках указательных местоимений третьего лица, противопоставленных по признаку нахождения референта на одном уровне с говорящим, выше или ниже его, указывает на то, что носители языка-предка жили в горах [там же, 150].

Веским доказательством наличия некоторой вещи в культуре служит "обилие вторичных обозначений, различного рода синонимов и (главным образом) полусинонимов" [Дьяконов 1984, 8] для нее — оно "указывает на важность данной категории объектов или явлений для общества" [там же]. Один из наиболее ярких примеров — "гигантское количество разных обозначений для верблюда в языке кочевых арабов; они встречаются буквально на каждой странице словаря" [там же].

Как и при любой реконструкции, при реконструкции протокультуры изолированные факты не могут служить доказательством, а следовательно, важно рассматривать систему в целом. Действительно, если народ занимается, допустим, земледелием, то в его языке будет не только слово `хлеб', но и слова `пахать', `сеять', `убирать урожай', названия орудий обработки земли и сбора урожая, несколько названий выращиваемых злаков (а возможно, и слово для `сорняка'), несколько названий блюд, приготовляемых из них, названия обработанной и необработанной земли и т. д. Для скотоводческих культур характерна сильно детализированная система названий домашних животных — отдельные слова (часто даже разные корни) для взрослого самца, взрослой самки, новорожденного детеныша, годовалого детеныша, молодого самца, молодой самки, иногда и для кастрированного самца — если есть такая практика (ср. рус. бык, корова, теленок, телка, вол и т. д.). У охотников часто различаются названия пушного зверя в летнем и зимнем наряде; непременно есть названия разных видов охотничьего оружия (например, в прауральском языке восстанавливаются слова `лук', `стрела', `тетива', `копье/острие', `загородка для ловли рыбы', возможно, также `силок' и `тупоконечная стрела для охоты на белок', см. [Хайду 1985]). У народов, занимающихся мореходством, в праязыках будут восстанавливаться названия судов (например, как у праавстронезийцев, катамарана), паруса или весел (например, австронезийцы плавали под парусом, а индоевропейцы — на веслах: восстанавливается слово *er{э}‑tro- `весло', производное от глагола *er{э}- `грести', см. [Гамкрелидзе, Иванов 1984]). Народы, умеющие обрабатывать металл, имеют развитую металлургическую терминологию — несколько названий различных металлов, обозначение того, чем куют, сам глагол `ковать' (например, для прасеверно-кавказского восстанавливаются названия золота, серебра, свинца, олова/цинка; слово `ковать', см. [Nikolaev, Starostin 1994]). О развитой технологии винопроизводства свидетельствует совокупность соответствующих терминов — например, для прагрузинско-занского (не позднее самого начала I тысячелетия до н. э.) реконструируются слова `давить (преимущественно о винограде)', `осадок молодого вина (в сосуде)', `уксус (как продукт брожения вина)', глагол `осаждать(ся)', см. [Климов 1990, 146].

То же верно и для определения прародины: например, "то обстоятельство, что этимологи фиксируют в абхазско-адыгских языках исконные лексемы со значением `море', `берег (с галькой)', `рыба (крупная, морская)', `гора, высокий', `лес, колючий кустарник' и т. п., достаточно надежно локализует их праязыковой ареал примерно на местах и нынешнего расселения абхазо-адыгов в северо-восточной части черноморского побережья Кавказа (с этими данными компаративистики согласуются и прямые исторические свидетельства о весьма позднем проникновении адыгов вглубь кавказского перешейка с запада)" [Климов 1990, 141]. Точно так же для жителей гор будет восстанавливаться не только слово `гора', но и такие слова, как `ущелье', `лавина', `перевал', обозначения разных типов склонов, для жителей лесов — многочисленные названия деревьев, животных, обитающих в лесу, для народов, живущих в тундре, — большое количество наименований разных видов снега и т. д.

II. Для того, чтобы выводы о прародине и протокультуре были адекватными, необходимо очень тщательно подходить к составлению списка праязыковых этимологий. На праязыковую древность могут претендовать лишь те слова, в которых выполняются регулярные фонетические соответствия, определенные на совокупности базисной лексики. Привлечение к рассмотрению слов, фонетические соответствия в которых нерегулярны, может привести исследователя к ложным выводам. Так, например, Т.В. Гамкрелидзе и Вяч.Вс. Иванов (см. [Гамкрелидзе, Иванов, 1984]) в качестве одного из обоснований малоазийской прародины индоевропейцев приводят названия барса, льва, слона и обезьяны в разных индоевропейских языках. Однако сближения эти не вполне убедительны, так как демонстрируют соответствия, отличные от обычных, например:

`барс': хетт. parsana, греч. {pardoS} — соответствие анатолийск. s {~} греч. d уникально;

`обезьяна': др.‑инд. kapi‑, греч. {kEboS / kEpoS}, д.‑в.‑н. affo, др.‑рус. опица — соответствие индо‑ир., греч. k {~} герм., слав. {0/} больше ни в одном слове не встречается.

Вероятнее всего, эти лексемы представляют собой миграционные термины (то есть слова, многократно заимствовавшиеся языками разных семей): для `барса' возможный источник — северно-кавказское *b{h=}er{c.}V `волк, крупный хищник' и его хаттский рефлекс haprassi `барс'; для `обезьяны' — семитские слова, родственные аккадскому u{k.}{u_}pu / a{k.}{u_}pu и древнееврейскому {k.}{o_}f (при заимствовании в европейские языки сем. *{k.} утрачивался).

Не менее важна и максимальная точность при реконструкции праязыковой семантики, ср. замечание П. Хайду: "из того, что, как утверждает языкознание, венгерское название кровати... имеет финноугорское происхождение и было известно финноугорскому праязыку, мы не имеем права заключить, что в жилищах древних финно-угров существовал тот предмет меблировки, образ которого встает перед нами, когда мы произносим, слышим или читаем слово кровать" [Хайду 1985, 142].

Реконструкция в праязыке названия некоторого объекта при отсутствии других элементов того же семантического поля может свидетельствовать о том, что этот объект был известен носителям праязыка как часть культуры соседнего народа (возможно, объект импорта). Так, "наличие общекартвельских архетипов *{g}wino- `вино' и *ter‑/t{r0}- `напиваться, пьянеть' скорее всего говорит в пользу знакомства картвелов с импортировавшимся вином" [Климов 1990, 146], возникновение же винопроизводства, как и соответствующей терминологии, относится к более позднему времени (после отделения сванской ветви) [там же].

Иная ситуация в прауральском языке, где не восстанавливается никакой металлургической терминологии, но восстанавливается слово `металл' (см. [Хайду 1985]), — по-видимому, это означает, что прауральцы не умели обрабатывать металл (это подтверждается и археологическими данными – на территории, где могли бы жить прауральцы, металлургия появляется значительно позже), но отличали куски самородного металла от других камней.

Если же название некоторого объекта в праязыке не реконструируется, то это не означает, что в протокультуре его не было: во-первых, всегда остается возможность, что с развитием науки эта реконструкция появится (например, новые языковые данные позволят спроецировать некоторое слово на праязыковой уровень), а во-вторых, название этой вещи могло быть по разным причинам утрачено во всех языках-потомках (особенно если семья делится на небольшое число ветвей). Так, например, в праавстронезийском языке, очевидно, существовала гончарная терминология — об этом свидетельствуют археологические находки древней керамики на пути расселения австронезийцев, но, когда потомки праавстронезийцев переселились в Полинезию, они перестали изготавливать керамику (оказалось, что на островах нет подходящих материалов для этого) и, соответственно, утратили гончарную терминологию. Часто причиной утраты названия некоторой вещи является повсеместное распространение одного из сортов этой вещи — тогда название этого сорта вытесняет название самой вещи.

Лакуна, вызванная отсутствием реконструкции того или иного слова, может быть восполнена с учетом системных соображений. Так, например, для прауральского языка не восстанавливается слово `чум', но восстанавливаются слова `шест чума' и `дымовое отверстие', что позволяет сделать уверенный вывод о наличии чума у прауральцев. В книге [Гамкрелидзе, Иванов 1984, 477, 480] предположение о наличии института рабства у праиндоевропейцев обосновывается следующим образом: хеттскому слову e{s^}{h(}a{s^} `господин(раба)' соответствует латинское erus (встречается у Плавта) `господин, хозяин раба' — оба эти слова возводятся к и.‑е. праформе *esHos. Кроме того, восстанавливается корень *leudh- `свободный, лично независимый человек', ср. др.‑рус. людинъ `свободный человек', лит. li{a/}udis `народ, люди', д.‑в.‑н. liut `народ' и производное от него прилагательное *leudh‑ero- `свободный', ср. греч. {eleu/theroS} `свободный', лат. liber `свободный'. Первоначальным прилагательным, обозначавшим `свободный', было, вероятно, и.‑е. *ar{u)}‑, ср. хетт. ara{u)}a- `свободный, освобожденный от повинностей', лик. arawa `свободный (от налогов)', лит. arvas `свободный'.

Само же слово `раб' в праиндоевропейском не восстанавливается — в разных индоевропейских языках для выражения этого значения используются разные корни. Вероятно, на наибольшую древность может претендовать архетип, к которому восходит русское раб, ср. старосл. {РАБЪ} `слуга, раб, работник', арм. arbaneak `слуга, помощник', а также гот. arbai{tp}s `нужда, работа, труд', нем. Arbeit `работа', др.‑рус. робота `работа, рабство, неволя'. Эти слова связаны с и.‑е. *orbho- `сирота' (греч. {orphano/S} `сирота', арм. orb `сирота', лат. orbus `лишенный, осиротевший'), соответственно, "развитие значений `сирота', `обездоленный' {‑>} `находящийся в услужении, невольник' можно объяснить бесправным положением детей-сирот, которых брали в дом в услужение" [там же, 479], кроме того, "такие `сироты' могли возникать при обычно практиковавшемся убийстве мужчин-военнопленных и оставлении в качестве работников только детей и женщин" [там же].

Невозможность реконструкции праязыковых обозначений животных и растений, а также специфических для определенной местности явлений природы может быть обусловлена тем, что носители праязыка после отделения одной из ветвей ушли в другую природную зону: в этом случае соответствующие праязыковые названия могут утратиться, а для элементов новых природных условий названия могут быть созданы из имеющихся в языке морфем, путем переноса значений или же заимствованы из языков местных жителей. Подобная ситуация, по-видимому, имела место в индоевропейском после отделения анатолийской ветви: кроме названий весьма широко распространенных волка и медведя, общих названий животных у праанатолийского языка с другими индоевропейскими нет. Поэтому вопрос об индоевропейской прародине остается открытым — либо она была в Малой Азии, но носители всех языков, кроме анатолийских, ушли оттуда и утратили названия для льва, слона, барса, обезьяны и т. п., либо, наоборот, предки анатолийцев пришли в Малую Азию из другой природной зоны, утратив названия характерных для нее животных.

Для получения обоснованных выводов о локализации прародины реконструкцию названий животных следует соотносить с данными палеозоологии, реконструкцию названий растений — с данными палеоботаники и палинологии (раздела ботаники, занимающегося изучением пыльцы растений): за время, прошедшее с момента распада праязыка, ареалы распространения соответствующих видов животных и растений могли значительно измениться.

III. К настоящему времени для значительного числа языковых семей Старого Света получены реконструкции лексики, дающей сведения о прародине и протокультуре соответствующих народов. Рассмотрим фрагменты нескольких таких реконструкций:

Таблица 4.1.1

Значения приводятся через / в том случае, когда они восстанавливаются для одного и того же праязыкового корня.

Даже столь небольшие фрагменты реконструкций дают представление об облике соответствующих протокультур и природных условиях, характерных для прародин рассмотренных семей.

IV. При установлении территории прародины, помимо данных лексической реконструкции, могут использоваться и другие сведения.

Относительная локализация прародины может быть получена на основе анализа заимствований. Изучение их источников дает возможность установить, какие языки были распространнены по соседству с прародиной данной семьи. Например, в праиндоевропейском были заимствования из семитских и северно-кавказских языков, значит, праиндоевропейцы должны были жить поблизости от прасемитов и прасеверно-кавказцев. Если прародина соседних языков уже локализована, то местонахождение прародины рассматриваемой семьи можно установить точно, но даже и в противном случае мы располагаем данными, позволяющими отсечь некоторое число ошибочных гипотез.

Некоторые исследователи считают, что прародина семьи локализуется там, где распространены наиболее архаичные языки этой семьи. Например, прародина полинезийской семьи — острова Тонга (это подтверждается и археологически). Этот подход подразумевает, что на территории прародины контакты с другими языками сведены к минимуму, тогда как языки народов, осваивающих новые территории, неизбежно испытывают влияние других языков. Данное положение не вполне верно: минимальная вовлеченность в контакты с другими языками может быть характерна для языка, носители которого отселились с территории прародины в незаселенные регионы, — таков, например, исландский язык. Материковые скандинавские языки — оставшиеся на территории общескандинавской прародины — гораздо менее архаичны. В то же время в случае завоевания прародины язык, распространенный там, бывает вынужден вступать в весьма интенсивные контакты. Кроме того, архаичных языков в семье может быть более одного, и не вполне понятно, как сравнивать степень архаичности современного языка со сравнительно небольшой письменной традицией и мертвого языка древних памятников (прародина могла быть на территории, занятой любым из них).

Нередко используется также "принцип максимального разнообразия": прародина языковой семьи находится там, где наблюдается наибольшая плотность максимально различных языков этой семьи. Верность такого подхода демонстрируют диалекты английского языка: на территории Англии — достаточно небольшой — диалектная дробность гораздо выше, чем на гигантских территориях Америки и Австралии. Объясняется этот факт тем, что английские диалекты в Англии изменяются отдельно друг от друга примерно с VIII века нашей эры, тогда как обособление английских диалектов в Америке и Австралии не могло начаться ранее шестнадцатого века (а реально началось значительно позже). При таком подходе прародиной, например, австронезийцев должен быть признан остров Тайвань: генеалогическое древо семьи выглядит так:

Рисунок 4.1.1

праавстронезийский язык

 

паиванские                атаяльские                  цоуские                      малайско-полинезийские

   языки                         языки                        языки                           языки

 

распространены на о. Тайвань

При использовании этого метода следует иметь в виду, что под "разнообразием" понимается плотность языков, характеризующихся максимальным временем независимого развития. В противном случае возникает опасность локализовать прародину на территории, которая была заселена относительно недавно, но на которой происходили интенсивные языковые контакты (так, например, значительная плотность очень непохожих друг на друга малайско-полинезийских языков наблюдается в Меланезии — зоне интенсивных контактов с папуасскими языками, распространение же малайско-полинезийских языков идет с острова Тайвань).

В случае если прародина была завоевана, "принцип максимального разнообразия" может давать неадекватные результаты, поскольку завоевание могло повлечь вымирание языков, распространенных на ее территории.

Большое значение при локализации прародины имеют данные других наук — этнографии, генетики, археологии. Так, по наблюдениям этнографов, народы обычно переселяются в места с похожими природными условиями; при переходе в другие условия первоначальные условия отражаются в мифах. Например, на прародине прауральцев была большая река, которая текла с юга на север — в мифах уральских народов именно так направлена Мировая Река (пример принадлежит Е.А. Хелимскому).

С наибольшей точностью локализовать прародину оказывается возможным в том случае, когда удается найти археологическую культуру с тем же набором признаков. При этом важно помнить, что единичный факт (как лингвистический, так и археологический) доказательством служить не может: действительно, если, например, в праязыке восстанавливается лексема со значением `боевой топор', но археологического подтверждения это не находит, или наоборот, для глиняного сосуда, обнаруженного при раскопках, в праязыке не восстанавливается названия, то это может быть случайностью, обусловленной, например, тем, что некоторая этимология или некоторая вещь еще не найдена, или тем, что некоторое праязыковое слово было утрачено всеми языками-потомками (именно так чаще всего обстоит дело с названиями многочисленных типов керамических сосудов), или тем, что некоторая этимология ошибочна и соответствующей вещи в данной протокультуре не было. Следовательно, необходимо сопоставлять культуру, реконструированную по лингвистическим данным, и археологическую культуру в комплексе: например, для прауральцев следует искать мезолитическую культуру охотников и рыболовов, для праиндоевропейцев — неолитическую скотоводческую культуру с подсобным земледелием (см. [Дьяконов 1984, 17-18]) и т. д. Необходимо также, чтобы пути миграций представителей данной археологической культуры соотносились с путями распространения языков данной семьи.

С помощью этого метода была локализована прародина афразийской семьи. "Культурная лексика праафразийцев дает основания относить их культуру к периоду перехода от присваивающего хозяйства к производящему" [Милитарев, Шнирельман 1984, 35], распад праафразийского языка датируется примерно XI‑X тысячелетием до н. э.; восстанавливаются названия растений и животных, распространенных в те времена в Передней Азии. В XI‑X тысячелетии до н. э. единственной переднеазиатской культурой, осуществившей переход от мезолита к неолиту, была натуфийская культура, распространенная в сиро-палестинском регионе. Многие хозяйственно-бытовые термины, восстанавливаемые для праафразийского языка, обнаруживают непосредственные параллели с историческими реалиями натуфийской культуры. Следовательно, Натуф с очень большой вероятностью и является прародиной афразийцев (см. [там же, 50]).

Но прародину индоевропейцев таким способом установить не удается — 6 тысяч лет назад в зоне распространения волка и медведя неолитических культур было уже очень много.

V. Важным для локализации прародины является определение путей миграции носителей языков данной семьи (по ним может оказаться возможным установить начальную точку этих миграций, то есть прародину). Существует несколько источников сведений о путях расселения древних народов:

1. Реконструкция лексики промежуточных праязыков: при переходе в другую природную зону в языке появляются новые названия животных, растений и явлений природы, не характерных для предыдущего места обитания. Соответственно, если названия некоторых животных, растений и явлений природы реконструируются только для одного из промежуточных праязыков, значит, его носители ушли с территории прародины в те регионы, где распространены данные животные и растения.

Впрочем, здесь следует проявлять крайнюю осторожность, поскольку в таких ситуациях часто происходят семантические переносы старых названий животных и растений на новые для говорящих объекты. Так, на рубеже I‑II тыс. н. э., осваивая ранее необитаемую Новую Зеландию, предки современных маори "забыли" привезти с собой распространенную по всей Полинезии домашнюю курицу, а ее общеполинезийское наименование moa перенесли на некоторые виды распространенных там птиц. Одна из них — гигантский (до 3 м высотой) страусоподобный Dinornis maximus, истребленный к середине XIX в., — стала известна в науке под маорийским именем моа.

2. Заимствования: наличие в праязыке заимствований из некоторого языка L указывает на наличие контактов между ними. Если у более древнего праязыка контактов с этим языком не было, значит, можно говорить о миграции. Возможны две интерпретации: либо носители рассматриваемого языка пришли туда, где был распространен язык L, либо наоборот, носители языка L пришли туда, где был распространен рассматриваемый праязык. Так, в финно-угорских языках есть заимствования из индо-иранского (например, финно‑угорск. *ora `сверло, шило' заимствовано из источника, родственного санскритскому {a_}r{a_} `шило' — на заимствование именно из индо-иранского источника указывает наличие *r на месте индоевропейского *l: и.‑е. *{o_}l{a_} `шило', ср., например, нем. Ahle `тж.') — это означает, что индо-иранцы мигрировали с территории индоевропейской прародины в места обитания финно-угорских племен (или наоборот, остались на территории прародины, куда затем пришли финно-угры). Заимствования, таким образом, дают лишь относительную локализацию путей миграций.

3. Топонимика: если народ долго жил на некоторой территории, об этом свидетельствуют топонимы (в особенности гидронимы — они лучше всего сохраняются и поэтому отражают обычно язык наиболее древних жителей данной территории). Например, по Дону, Днепру и Днестру раньше обитали индо-иранцы — названия этих рек производны от индоиранского *d{a_(}nu- `вода', в центральной России жили финно-угорские племена — об этом говорят такие названия, как Мста (слав. *mъsta < *musta), буквально `черная' (река). Иногда этимологизация топонимов может быть затруднена переосмыслениями, народными этимологиями: например, название реки Царица имеет на самом деле не русский (как может показаться на первый взгляд), а тюркский источник — Сары-су, буквально `Желтая вода'. Следовательно, надо рассматривать гидронимику в комплексе (случайное совпадение многих слов статистически маловероятно).

Глава 4.2. Компьютерная компаративистика

I. Использование компьютера в сравнительно-историческом языкознании.— II. Система STARLING.— III. Установление регулярных фонетических соответствий.— IV. Поиск слов по приблизительному звучанию и значению.

I. В наше время никакая научная работа уже не может осуществляться без помощи компьютерной техники. Практически все публикации, включая и публикации работ по сравнительному языкознанию, осуществляются при помощи компьютерного набора.

Однако компьютерная верстка — отнюдь не единственная помощь, которую вычислительная техника может предоставить компаративисту. Существует три класса задач, при которых компьютер может быть чрезвычайно полезен в сравнительном языкознании:

1) составление и обработка компьютерных лексикографических баз данных, в нашем случае — этимологических словарей;

2) разного рода статистические задачи, связанные с лексикостатистикой и этимостатистикой, а также автоматическое построение генеалогических классификаций;

3) размещение этимологической и сравнительно-исторической информации в Интернете.

Эти задачи призвана решать автоматическая система STARLING, созданная одним из авторов данного курса — С. А. Старостиным.

II. STARLING — это прежде всего так называемая СУБД, то есть система управления базами данных (хотя STARLING включает в себя и довольно многофункциональный текстовый редактор). Элементарная база данных — это "электронная таблица", состоящая из полей (столбцов) и записей (строк). Содержимое полей может индексироваться, сортироваться, по нему могут вестись различные типы поиска.

Система STARLING позволяет осуществлять разнообразные запросы к базам данных. Отдельные базы данных можно связывать друг с другом, формируя так называемую реляционную СУБД. Этимологическая справочная система по любой семье языков может быть организована в виде реляционной иерархической системы, состоящей из отдельных баз данных, связанных между собой. Система STARLING позволяет связывать между собой неограниченное количество баз данных.

Помимо хранения и облегчения пользования информацией, система STARLING реализует некоторые специфические сравнительно-исторические задачи.

III. Процесс установления фонетических соответствий между языками моделируется при помощи следующего алгоритма:

a) вычисляется частота каждой фонемы в списке каждого из сравниваемых языков;

b) в языке A берется подмножество слов N, содержащих фонему x;

c) в языке B берется подмножество слов N', являющихся переводом слов подмножества N языка A.

d) вычисляется частота каждой фонемы языка B в подмножестве N', и сравнивается со стандартной частотой данной фонемы во всем списке слов языка B.

e) фонема x', частота которой в подмножестве N' существенным образом (вычисляемым, например, по правилу "трех сигм") превышает стандартную частоту данной фонемы, считается соответствующей фонеме x языка A.

Заметим, что при такой процедуре одной фонеме x может в принципе соответствовать несколько фонем в языке B, что не противоречит реальной компаративистической практике.

Эта процедура позволяет устанавливать около 80% правильных фонетических соответствий, и почти не дает ложных соответствий. Точность соответствий естественно возрастает при увеличении исходного массива данных.

Ценность этого компьютерного алгоритма состоит не столько в компьютеризации работы компаративиста (этот алгоритм не может определить дополнительных распределений, не срабатывает в случае выпадения фонем, то есть соответствия некоторой фонемы в одном языке нулю в другом, не позволяет установить многих редких, но существенных, соответствий), сколько в доказательстве объективности факта фонетических соответствий вообще и подтверждения выводов, эмпирически полученных исследователем.

IV. STARLING позволяет осуществлять любые лексикостатистические и этимостатистические подсчеты, в том числе между семьями, материал которых содержится в разных файлах. Если исходные данные сравниваемых языков относятся к разному времени, программа делает соответствующую поправку. Кроме того, на основании произведенных подсчетов автоматически строится генеалогическое древо.

Моделируются фонетические изменения (с заданием контекстов и правил), а также собственно работа этимолога: реализован поиск слов по их приблизительному звучанию и значению. Под приблизительным звучанием понимается сходство первых двух согласных в сравниваемых словах. Согласные считаются похожими, если они входят в один класс — например, в класс "зубных смычных" (t, d, {t.}, {th}, {d^}, {t'}, {d'} и т. п.) или в класс "аффрикат" (c, {z3}, {c^}, {z3^}, {c.}, {c^.} и т. п.). Программа позволяет пользователю создавать свои классы похожих звуков — в соответствии с тем, какие звуковые изменения характерны для исследуемых им языков.

Значения считаются похожими, если существует такой праязыковой корень, рефлексы которого в языках-потомках имеют эти значения. Список похожих значений, так же, как и список похожих звуков, хранится в отдельном файле и доступен изменениям.

Такое широкое понимание сходства необходимо для того, чтобы при автоматическом поиске этимологий пропустить как можно меньше правдоподобных сближений. Окончательное решение о том, являются ли найденные компьютером слова родственными, в любом случае принадлежит исследователю-человеку.

В подавляющем большинстве случаев компаративистский компонент программы STARLING полагается на экспертные этимологические оценки. Однако из сказанного выше ясно, что в принципе программа способна на основании введенных контрольных списков самостоятельно установить соответствия между языками, на основании этих соответствий установить этимологические тождества (этому посвящена специальная процедура), посчитать проценты совпадений, датировку дивергенции и построить классификационное дерево. Такая "экспертная деятельность" компьютера оказывается полезной при предварительном анализе малоизученных языковых семей.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Система STARLING реализована на одном из диалектов языка xBase, и на этом языке можно осуществлять разнообразные запросы к базам данных. Отдельные базы данных можно связывать друг с другом, формируя так называемую реляционную СУБД. Сами базы данных имеют широко распространенный формат DBF (database files), но дополнены специальным типом полей переменной длины для хранения и обработки больших текстовых и лексикографических массивов.

Приведем описание типичной этимологической базы данных, содержащей сравнительный словарь северно-кавказских языков (аналогичные базы имеются уже для целого ряда языковых семей).

На нижнем иерархическом уровне здесь находятся файлы, содержащие списки базисной лексики отдельных подгрупп северно-кавказских языков:

1) AAND.DBF — аваро-андийские языки (аварский, андийский, ахвахский, ботлихский, багвалинский, годоберинский, каратинский, чамалинский, тиндинский).

2) ABAD.DBF — абхазо-адыгские языки (абхазский, абазинский, адыгейский, кабардинский, убыхский).

2) CEZ.DBF — цезские языки (цезский, гинухский, хваршинский, инхокваринский, гунзибский, бежтинский).

3) DARG.DBF — даргинский язык (с диалектами).

4) KHIN.DBF — хиналугский язык.

5) LAK.DBF — лакский язык (с диалектами).

6) LEZG.DBF — лезгинские языки (лезгинский, агульский, табасаранский, рутульский, цахурский, крызский, будухский, арчинский, удинский).

7) NAKH.DBF — нахские языки (чеченский, ингушский, бацбийский).

Эти файлы в принципе содержат небольшой объем лексики (стандартный стословный список наиболее устойчивой лексики), и являются факультативным звеном общей словарной системы. Они служат прежде всего лексикостатистическим задачам, и полный этимологический словарь можно начинать строить и со следующего уровня. Следует, однако, заметить, что обычно оказывается удобным начинать построение базы данных именно с заполнения такого рода списков. При правильном построении базы каждое слово из списка связано с соответствующей этимологической информацией из файла более высокого иерархического уровня.

На следующем иерархическом уровне находятся этимологические файлы для подгрупп (соответственно: AANDET.DBF, ABADET.DBF, CEZET.DBF, DARGET.DBF, KHINET.DBF, LAKET.DBF, LEZGET.DBF и NAKHET.DBF). Каждый из этих файлов, по сути дела, представляет собой самостоятельный этимологический словарь соответствующей подгруппы, и может пополняться независимо от всех остальных. При этом для любого корня, если он имеет северно-кавказское происхождение, можно получить информацию из более высокого в иерархии файла.

На самом высоком иерархическом уровне находится файл CAUCET.DBF, через который связаны между собой все файлы более низкого уровня. Находясь в этом файле мы можем наблюдать все отражения какого-либо общесеверно-кавказского корня в языках-потомках.

Схематически структура связей выглядит следующим образом:

Рисунок

 CAUCET.DBF

           

AANDET       ABADET        CEZET            DARGET        KHINET LAKET           LEZGET                      NAKHET

 

AAND            ABAD            CEZ    DARG                        KHIN LAK                LEZG                      NAKH

При таком устройстве легко оперировать как со всей базой данных, так и с отдельными ее фрагментами. В системе STARLING предусмотрена возможность связывания между собой при помощи реляционных отношений произвольного числа файлов баз данных.

Программа STARLING существует в настоящее время в трех версиях:

1) Версия для DOS — пока наиболее полная и содержащая весь комплекс компаративистских программ;

2) Версия для Windows, изготовленная недавно и еще не включающая в себя сравнительно-исторического компонента;

3) Сервер баз данных, обеспечивающий функционирование этимологических баз данных в Интернете.

Глава 4.3. Проблема глоттогенеза

I. Сравнительно-историческое языкознание и проблема глоттогенеза.— II. Некоторые существенные свойства человеческого языка.— III. Предпосылки для возникновения коммуникативной системы с такими свойствами.— IV. Человеческий язык как этап эволюции коммуникативных систем.— V. Становление языка у кроманьонца.— VI. Проблема моногенеза.

I. Вопрос о происхождении человеческого языка, строго говоря, не относится к компетенции компаративистики. Тем не менее, мы считаем необходимым коснуться его в нашем учебнике. Дело в том, что для компаративистики, пожалуй, более, чем для других областей лингвистики, принципиален ответ на вопрос: с какого момента эволюция человеческого языка протекает так, как ее представляют себе исследователи (поскольку современные представления об эволюции сигнальных систем у животных разительно отличаются от взглядов компаративистов на механизмы языковой дивергенции, ср. [Фридман 1993b], [Фридман 1995b]), или, другими словами, с какого момента эволюционная история коммуникативных систем позвоночных выходит на уровень "вполне человеческого языка" (организованного у всех известных народов Земли, вопреки очевидным различиям, все же достаточно однотипно)?

Действительно, процессы типа "переход от жеста к звуку", "расчленение диффузного слова-предложения на отдельные слова" или "образование корней слов на базе звукоподражаний" имеют качественно иную природу, нежели процессы типа "замена определенного процента базисной лексики", "грамматикализация" или "фонетический переход". В первом случае это этапы качественного изменения коммуникативной системы и свойств используемых ею сигналов, во втором — изменения внутри однотипной системы человеческого языка.

Мы не станем здесь перечислять все существующие теории происхождения языка — характеристика даже наиболее существенных из них заняла бы целую книгу (см., например, [Донских 1984]). Заметим лишь, что различия между ними во многом обусловлены различным пониманием как того, что такое человеческий язык (т. е. чем он отличается от других коммуникативных систем), так и того, что значит, что язык "произошел", "возник". Например, если понимать язык как простую совокупность слов (что было в известной мере свойственно древнегреческим философам), проблема происхождения языка сведется к вопросу о том, каким образом были даны имена всему существующему в мире (этому посвящен диалог Платона "Кратил"). Если язык — это прежде всего звучащая членораздельная речь, то о его происхождении можно судить, реконструируя устройство речевого аппарата ископаемых предков человека (см., например, работы [Lieberman 1984], [Laitman 1984]). Идея возникновения языка как части общей эволюции человека предполагает исследование археологических культур и ископаемых останков древнейших представителей рода Homo (см., например, [Маслов 1987, 186-188]), идея возникновения языка как закономерного этапа прогрессивной эволюции коммуникативных систем позвоночных — сравнительно-этологическое исследование общей организации коммуникативных систем у животных, семантических и функциональных характеристик сигналов, используемых коммуникативными системами разного типа (см. [Фридман 1995b], [Барулин 2002]).

Такие исследования позволяют дать ответ на два вопроса: 1) в какой момент заканчивается преемственное и направленное развитие коммуникативных систем позвоночных от "классических" вариантов, описанных у птиц и рыб, до свойственных высшим млекопитающим и ближе стоящих к человеческому языку по свойствам используемых сигналов, содержанию сообщений и механизмам коммуникации внутри системы [Lorenz 1939] [Резникова 1997], [Зорина и др. 1998]; 2) в какой момент и под влиянием каких факторов система общения, типологически сопоставимая с известной у высших антропоидов и под влиянием каких (неизбежно гипотетических) факторов преобразуется в язык, изучаемый уже компаративистами со своих позиций [Барулин 2002]. Пожалуй, наибольший интерес в этом плане вызывает исследование "завершающих шагов" в формировании человеческого языка — переход от сигнальной системы низших обезьян, принципиально не отличающейся от таковой у большинства позвоночных (см. [Cheney, Seyfarth 1990]), к коммуникативным возможностям антропоидов, позволяющим выражать (передавать социальным компаньонам, честно или нечестно по собственному произволу) результаты индивидуальной рассудочной, орудийной, исследовательской и иной "преобразующей status quo" деятельности при помощи сигнальных средств, общих для всей группировки. Для этой передачи обезьяны могут свободно использовать как свои естественные сигналы, так и выученные языки-посредники, обычно амслен (американский язык глухонемых), см. [Зорина и др. 1998].

Отметим, что область интересов у сравнительной этологии и сравнительной лингвистики общая (это дивергенция сигнальных систем в процессе исторического развития, будь то славянские языки или, например, репертуар сигналов в семействе утиных). Однако под дивергенцией сигнальных систем обе дисциплины понимают совершенно различные процессы. Этологов интересует процесс ритуализации, то есть превращения ранее несигнальных выразительных движений в сигналы, функционирующие в качестве специфических средств коммуникации и обладающие свойствами знаков-индексов или знаков-символов. Напротив, лингвистов интересует дивергенция коммуникативных систем, связанная главным образом с изменением формы и смысла уже существующих знаков; поэтому так остра и трудно решаема проблема глоттогенеза, не поддающаяся аналитическим и теоретическим инструментам обеих сравнительных наук о знаковых системах, "дочеловеческой" и "человеческой".

Как пишет А.Н. Барулин (его работе [Барулин 2002] мы будем следовать в дальнейшем изложении), "глоттогенез является комплексной проблемой, решить которую можно только используя достижения различных наук: археологии, палеоантропологии, палеоневрологии, нейрофизиологии, нейроанатомии, психологии, лингвистики, этологии и др." [Барулин 2002, 131]. Однако разностороннего накопления данных отнюдь не достаточно: сегодня прогресс в исследованиях глоттогенеза в значительной мере блокируется именно отсутствием центральной идеи, которая объясняла бы механизм формирования человеческого языка из коммуникативных систем, типичных для позвоночных, указывала бы на необходимые промежуточные этапы и факторы, обусловившие развитие именно в этом направлении.

Наиболее правдоподобная, на наш взгляд, гипотеза об эволюции коммуникативных систем позвоночных, приведшей к возникновению языка человека разумного, принадлежит этологу В.С. Фридману (см. [Фридман 1995b], [Фридман 1999], [Барулин 2002]).

II. Прежде чем браться за изучение происхождения человеческого языка, необходимо определить те черты, которые отличают его от прочих коммуникативных систем, возникших естественным путем, в особенности от эволюционно предшествующих коммуникативных систем.

Ни в коей мере не претендуя на то, чтобы дать исчерпывающее определение языка, перечислим некоторые существенные его свойства (ср. [Hockett 1960]):

1. Язык — система знаков, являющихся произвольными (т. е. такими, что между их внешней формой и передаваемым ими смыслом нет природной связи).

2. Внешняя форма языковых знаков — звуковая.

3. Язык обладает так называемым "двойным членением": из знаков составляются знаки более высокого уровня, минимальные же знаки состоят из элементов, не имеющих собственного значения.

4. Язык бесконечен: из его знаков можно составлять сообщения любой длины.

5. Язык дает возможность обмениваться сообщениями о том, что не относится непосредственно к ситуации, наблюдаемой в момент речи (это иногда называется "свойством перемещаемости").

6. Язык продуктивен: он позволяет из ограниченного набора исходных единиц строить бесконечное множество сообщений.

7. Язык рефлексивен: языковые знаки могут обозначать единицы самого языка, описывать его свойства.

8. Язык передается из поколения в поколение посредством обучения и подражания, а не генетически (хотя способность к овладению языком является врожденной).

9. Смысл языковых знаков не зависит от их физического носителя: одну и ту же информацию можно выразить средствами устной речи, письменности, азбуки Морзе, пальцевого языка глухонемых и т. д.

III. Для того, чтобы коммуникативная система могла развиться до “языкового” уровня, который характеризуется всеми вышеперечисленными свойствами, необходим целый ряд сопряженных изменений в физиологии центральной нервной системы, а также в рассудочной деятельности и орудийном поведении.

Прежде всего, необходим развитый головной мозг — в нем должны быть зоны, отвечающие за понимание и производство речи, а эти зоны, "в свою очередь, не могут появиться в человеческом мозгу без предварительного развития доминантности правой руки, без появления у человека центров, координирующих действия правой руки и зрительного восприятия обрабатываемого предмета, без появления центра, координирующего построение звуковых и визуальных образов" [Барулин 2002, 136].

Необходима способность думать о вещах, не находящихся непосредственно в поле зрения (чтобы обмениваться сообщениями о том, что удалено во времени и/или в пространстве), способность к абстрагированию (чтобы пользоваться языковыми знаками с неприродной связью между означающим и означаемым), способность думать обо всем на свете, в том числе о самом языке (без этого не может появиться свойство рефлексивности), понимание возможности составить целое из отдельных компонентов (для обеспечения двойного членения), хорошая память (в которой могли бы "уместиться" сообщения большой длины).

Для развития членораздельной звучащей речи необходим развитый речевой аппарат, дающий возможность произносить множество разнообразных звуков, надгортанник должен занимать достаточно низкое положение, чтобы не давать гласным заглушать согласные. Кроме того, необходим "достаточно развитый спинной мозг, который бы позволил достаточно тонко и точно управлять специальным режимом дыхания, обеспечивающим тонкие модуляции при подаче воздуха на голосовые связки" [Барулин 2002, 136].

Для того, чтобы язык мог передаваться от поколения к поколению, необходима способность к подражанию (для звукового языка — к звуковому подражанию).

IV. Как было установлено этологами, практически все перечисленные выше свойства языка в той или иной мере проявляются в процессах социального общения у рыб, рептилий, птиц и иных позвоночных, однако на другой структурной/мотивационной основе и при других механизмах коммуникации.

Произвольность связи означающего и означаемого в ритуализованных демонстрациях позвоночных зафиксирована при сравнении как разных видов, так и разных сигналов одной мотивации. Так, например, "распластывание является позой подчинения у Dendrocopos major [большого пестрого дятла — С.Б., С.С.], но позой угрозы у Dendrocopos kizuki [малого острокрылого дятла — С.Б., С.С.]" [Фридман 1995c, 60]. У белоспинного дятла распластывание является одним из элементов брачной коммуникации, у трехпалого дятла — вообще служит для того, чтобы сбить коммуникацию в случае коммуникативной неудачи [там же]. У наиболее высокоразвитых птиц — воронов — закрепление означаемых за элементами стандартного врожденного набора означающих происходит отдельно у каждой пары.

Вообще, как только некоторый элемент поведения переходит в коммуникативную сферу и выбранная демонстрация начинает исполняться в рамках синтаксиса, обеспечивающего необходимую эффективность общения, ее общий облик приобретает независимость от содержания передаваемых сообщений.

Используемые животными сигналы‑позы (обладающие определенной семантикой) членятся на так называемые "элементарные двигательные акты" (ЭДА) — движения хвоста, крыла, корпуса и т. п., отклоняющие их на определенную дистанцию относительно положения соответствующего органа в обыденной позе дневного покоя и готовности к действию (подобное разбиение на более мелкие единицы можно осуществить и для акустических сигналов, см. [Мозговой и др. 1998; Фридман 1993a]). Отдельные ЭДА сами по себе никакой информации не несут, сигнальное значение они приобретают только благодаря жесткой скоррелированности во времени предъявления характерных ЭДА данного сигнала (см. [Фридман 1994]). Сигналы, состоящие из ЭДА, в свою очередь, включаются в цепочки демонстраций, передающие определенную информацию. Таким образом, элементы "двойного членения" можно усмотреть и в дочеловеческих коммуникативных системах. Однако сходство здесь не полное: знаки, состоящие из нескольких знаков, не существуют в качестве единиц "языка", а производятся лишь в конкретных актах коммуникации и при участии обоих коммуникантов.

Встречаются у животных и элементы такого свойства языка, как рефлексивность: так, например, "... поза с прижатыми к земле передними лапами... предшествует драке‑игре у львов и у псовых, она не встречается ни в каких других ситуациях и говорит о том, что все агрессивные действия, которые затем последуют, — это игра. У обезьян в таких случаях появляется особая "игровая" мимика" [Резникова 1997, 35].

Все это говорит о том, что разные свойства, присущие человеческому языку, появились в ходе эволюции постепенно. Таким образом, человеческий язык можно рассматривать как определенный этап в эволюции коммуникативных систем животных. Основной ее вектор — развитие от систем врожденных[1] сигналов к системам сигналов, которые не являются врожденными и которые животное выучивает в процессе взросления. Система таких сигналов составляет передающуюся из поколения в поколение традицию каждого конкретного поселения (соответственно, в разных поселениях используются несколько различающиеся знаковые системы) и может развиваться.

Именно неврожденные сигналы послужили основой для формирования человеческого языка. В.С. Фридман, разработавший теорию эволюции коммуникативных систем животных, пишет: "... как только рассудочное поведение становится движущей силой обучаемости иерархического сообщества, а роль инстинктивного поведения становится пренебрежимо малой, то сразу же, по причине резкого усложнения социальной системы в ходе интенсивного роста обучаемости социума, требуется практически неисчерпаемый источник ... сигналов, не использовавшийся ранее инстинктивным поведением, поскольку в них следует вкладывать новый смысл, отсутствующий у уже имеющихся инстинктивных ... сигналов. В случае необнаружения такого источника прогрессивное развитие устойчивого социума средствами рассудка останавливается (поскольку его достижения необходимо выражать в сигналах — это является биологической основой того, что человек мыслит речевыми понятиями) — на этой ступени остановились все млекопитающие, за исключением обезьян, у которых этот источник сигналов нашелся в виде богатейшей мимики" ([Фридман 1995b, 18], цит. по [Барулин 2002, 168]; ср. тж. [Фридман 1993b]).

В ходе масштабных этологических экспериментов (так называемых “языковых проектов”) шимпанзе, бонобо (карликовых шимпанзе) и горилл обучали знакам человеческого языка. Так как звуковой стороной человеческого языка обезьяна овладеть не в состоянии, в качестве означающих использовались либо предметы, либо знаки языка глухонемых; в некоторых экспериментах обезьяна общалась с экспериментатором с помощью компьютера. Обезьяны оказались способны выучить и адекватно использовать (с переносом их значения от одного контекста к другому) некоторое количество знаков человеческого языка, даже таких абстрактных, как, например, “еще”.

Используемые антропоидами в “языковых проектах” разнообразные языки-посредники, как и системы их естественной жестово-мимической сигнализации в природных группировках, обладают большей частью перечисенных выше свойств чеовеческого языка.

Так, было экспериментально подтверждено, что высшие обезьяны способны составлять знаки из знаков: например, знаменитая шимпанзе Уошо, обученная американскому языку глухонемых (полное описание ее репертуара, состоявшего из 33 знаков, можно найти в книге [Прибрам 1975]), произвела названия для новых объектов —  например, "вода" + "птица" для впервые встреченного ею на прогулке лебедя, "камень" + "ягода" для ореха (см. [Зорина и др. 1999]) — и могла употреблять знаки в переносном, в том числе ругательном, значении (“грязный Джек” [там же]). Способность составлять знаки из не‑знаков проявляется у шимпанзе в том, что они могут не только воспроизводить сами, но и обучать других шимпанзе знакам жестового языка глухонемых, членимым на элементарные (не имеющие собственного значения) единицы — хиремы. Кроме того, шимпанзе Уошо сама, без подсказок со стороны человека, не только составляла знаки из уже известных ей знаков (см. выше), но и изобрела собственный знак — "нагрудник" (жест, очерчивающий соответствующее место на груди) [там же, 142]. Это свидетельствует о том, что система неврожденных сигналов является открытой и может быть пополнена. Любопытно, что случаи спонтанного пополнения набора сигналов и создания знаковых систем ad hoc отмечены не только у человекообразных обезьян, но и у павианов, см. [Фирсов 1982], [Гудалл 1992].

Узконосые обезьяны (и только они), как было доказано этологами, способны придавать сигнальное значение своим эмоциональным, жестовым, двигательным, манипулятивным и прочим реакциям, которые вне возникшей ситуации экспресс-передачи остро необходимых сообщений представляют собой "просто реакции", не привлекающие внимания как потенциальные сигналы (см. [Гудалл 1992]). Однако в рамках возникшей экспресс-ситуации общения (например, шимпанзе направляет группу к спрятанной приманке за счет исключительно общения с другими обезьянами в отдалении от укрытия с пищей) подобные "ad hoc сигналы" обеспечивают столь же точную и надежную передачу информации, как при повседневном социальном общении внутри группировки в стандартных контекстах (агрессивное доминирование, конкуренция за партнера и т. д.), и по своим теоретико-информационным свойствам представляют собой такие же знаки-символы, как и "обычные" сигналы видового репертуара — вокальные, акустические, запаховые и т. п. (см. [Фирсов 1982], [Бутовская, Файнберг 1993]). Следовательно, все члены группировки у таких видов обладают высокой готовностью к "означиванию" и символизации принципиально новых ситуаций, возникающих в группировке за счет "инициативной" социальной активности всех, а не только доминирующих особей, и к участию в общении сигналами ad hoc, произвольными как по внешнему облику, так и по установленной связи означающего и означаемого.

Обезьяны способны понимать разницу между субъектом и объектом в синтаксической конструкции. Ю. Линден в своей книге [Линден 1981] описывает такой эпизод. Роджер Футс, обучавший языку шимпанзе Люси, однажды просигнализировал ей "Люси — щекотать — Роджер" вместо привычного "Роджер — щекотать — Люси". Обезьяна поняла это сообщение и сначала попыталась поправить своего воспитателя: "Нет — Роджер — щекотать — Люси". Но когда Роджер стал настаивать на своем, Люси пощекотала его.

Не является чисто человеческим свойством и возможность при помощи языка обмениваться сообщениями о ненаблюдаемых объектах. Об этом свидетельствует экспериментально подтвержденная способность обезьян лгать, т. е. передавать информацию о том, что не только не находится непосредственно в поле зрения, но и вообще не имеет места.

Вообще, "языковые проекты" показали, что уже шимпанзе (и в несколько большей степени бонобо) обладают интеллектом, достаточным для овладения человеческим языком на уровне ребенка первых лет жизни.

Все это позволяет с уверенностью утверждать, что у непосредственного предка Homo sapiens sapiens знаковая система с практически неисчерпаемыми возможностями развития (т. е. мало отличающаяся от собственно человеческого языка) уже была и "появление у человека новой знаковой системы происходило в конкурентной борьбе с древними семиотическими системами, в постепенном перераспределении функций между старшими семиотическими системами и языком" [Барулин 2002, 172]. "В филогенезе язык должен был вырасти из уже существовавшего знакового механизма, развиться на его основе, причем он должен был развиться постепенно, эволюционно так, чтобы каждый последующий момент содержал в себе черты предыдущего и ростки нового, так, чтобы не прерывалась цепь времен, цепь человеческих навыков" [там же, 180]. При выдвижении гипотез о происхождении человеческого языка это обстоятельство необходимо учитывать.

Еще один фактор, который нельзя не принимать во внимание, состоит в том, что коммуникативная система любого вида животных отражает так называемый "умвельт" (от нем. Umwelt "(окружающая) среда, окружающий мир"; понятие введено этологом И. фон Юкскюлем) — ту часть окружающей действительности, которая небезразлична данному виду и с которой он способен взаимодействовать и/или реагировать на нее специфическим образом. У каждого вида умвельт свой, не такой, как у других видов (так, например, человек, в отличие от летучей мыши, не способен к восприятию ультразвука). Эволюция коммуникативных систем неразрывно связана с изменениями умвельта, и для понимания происхождения человеческого языка необходимо рассматривать его в связи с очень сильным, по сравнению с животными, расширением умвельта.

Это расширение умвельта до бесконечности, включение в него не только всего существующего на Земле, но и плодов воображения произошло, по-видимому, у неандертальцев: они хоронили своих покойников, засыпая их охрой и снабжая орудиями для посмертного существования. Это говорит о том, что язык неандертальцев должен был позволять им передавать и хранить информацию о вымышленной (т. е. в любом случае недоступной наблюдению!) реальности — загробном мире.

V. Шаг в развитии языка, который сделал кроманьонец (т. е. человек современного типа, появившийся, по оценкам археологов, около 40 тысяч лет назад), — это переход к членораздельной звучащей речи. Об этом говорят данные антропологов: необходимые для синтеза членораздельной речи анатомо-физиологические "особенности появляются с достаточной определенностью только у кроманьонца, который возникает на исторической сцене лишь к концу периода мустье, т. е. к периоду 40 000 лет до р. Х." [Барулин 2002, 16].

О том, как именно это происходило и с чем было связано закрепление в геноме представителей рода Homo способности к звукоподражанию (а затем и установление "чувствительного периода" для обучения звуковой речи), можно лишь строить догадки (ср., например, [Барулин 2002, 212 и след.]).

Весьма интересно предположение А.Н. Барулина о том, что язык кроманьонца начинался с "семиотических систем ad hoc", т. е. небольших систем знаков, изобретаемых на ходу для каких-то сиюминутных целей, каждый раз заново (см. [Барулин 2002, 275]), — создание подобных систем засвидетельствовано и у других приматов (см. выше). Знаки в этих системах первоначально могли быть иконическими (т. е. означающее имело определенное сходство с означаемым), как это свойственно и иерархическим сигналам млекопитающих, - или индексными (т.е. прямо указывающими на означаемое): действительно, если знаковая система создается "по ходу дела", то она может обеспечить успешность коммуникации только в том случае, если по внешней форме сигналов можно без предварительной подготовки понять, о чем идет речь. Впоследствии, поддерживаемые традицией, иконические знаки трансформировались в символьные (т.е. сходство означающего с означаемым постепенно утратилось), так же, как позднее знаки другой возникшей у человека естественным путем знаковой системы — письменности[2]. Изучение устройства голосового и слухового аппарата Homo sapiens sapiens показывает, что этот вид имеет приспособления для очень тонкого анализа и синтеза звуков (более тонкого, чем прочие представители рода Homo, в том числе и неандерталец). Поэтому не исключено, что в качестве означаемого в "семиотических системах ad hoc" могли, наряду с жестами и мимикой, использоваться звуки. Если это было так, то знаки, которые оказывались нужными, входили в традицию, и с течением времени становилось возможным создавать новые "ad hoc-знаки", основанные на сходстве не со звуками окружающего мира, а со звуковой формой уже известных знаков – сходные звучания, естественно, ассоциировались со сходными значениями (склонность к формированию таких ассоциаций есть у людей и в наше время, см. Гл. 1.2, ср. тж. [Knight et al. (eds) 2000]). Далее, при росте объема информации, передаваемой при помощи знаков, должен был наступить момент, когда этих знаков стало больше, чем можно запомнить при непосредственной передаче, соответственно, произошло приблизительно то же, что происходит при креолизации пиджина (см. Гл. 1.4) – совокупность знаков была систематизирована, поскольку новые члены языкового коллектива стали достраивать ее по тем отдельным фрагментам, которые уже были ими выучены. Способность тонко различать звуки на слух и в произношении сделала возможным появление "двойного членения". Именно с этого момента, по-видимому, уже можно говорить о человеческом языке в полном смысле этого слова.

Из всего вышесказанного вытекает следующий существенный для компаративистики вывод: такие проблемы, как возникновение знаков, появление социальных функций общения, выделение отдельных слов "из диффузного слова-предложения" [Маслов 1987, 188] и т. п., не входят в сферу компетенции сравнительно-исторического языкознания. К моменту первой языковой дивергенции (именно это состояние является самым ранним, которое принципиально возможно реконструировать) переход от "семиотических систем ad hoc" к языку, поддерживаемому традицией обучения и употребления речи (не только для общения с другими, но и для оформления мыслей в сознании говорящего или мыслящего субъекта), должен был уже завершиться, поэтому при реконструкции праязыка любой степени древности исследователь неизменно будет иметь дело с языком, принципиально похожим на современные языки.

VI. Определить, как выглядели первые "звуковые" слова, можно в ходе реконструкции праязыка (или нескольких праязыков) человечества. Отметим, однако, что вопрос о том, был ли у человечества единый праязык или же праязыков было более одного (так называемая "проблема моногенеза / полигенеза"), заведомо не может получить положительного решения в рамках лингвистики: даже если окажется, что все известные языки восходят в конечном счете к одному праязыку (и этот праязык уже был языком Homo sapiens sapiens), то все равно останется возможность того, что остальные праязыки, возникшие у Homo sapiens sapiens, вымерли, не оставив известных нам потомков.

Доказать же, что праязыков человечества было более одного, удастся лишь в том случае, если будут получены несводимые друг с другом реконструкции, относимые по времени к моменту возникновения человека. Иначе говоря, чтобы получить такое доказательство, необходимо показать, во-первых, что нельзя построить альтернативные реконструкции, которые будут сводимы друг с другом, а во-вторых, что существование этих праязыков не отстоит от эпохи появления человека на слишком большое время, — иначе останется возможность, что данные праязыки родственны на более глубоком уровне, но мы не можем доказать их родство, поскольку близкородственные им языки, которые бы дали возможность для промежуточной реконструкции, не оставили потомков. Отметим, что это единственный случай, когда можно доказать отсутствие родства, поскольку возможность "родства на более глубоком уровне" здесь исключается.

Реконструкция праязыка (праязыков) человечества может быть осуществлена путем последовательного сопоставления друг с другом праязыков макросемей (или еще более древних генетических единств). Пока говорить об этом еще рано, поскольку не сделаны реконструкции праязыков многих макросемей и не установлены их связи друг с другом, а многие уже имеющиеся реконструкции неудовлетворительны; тем не менее, работа в этом направлении уже ведется (см. Гл. 1.8).

Библиография

Характеристику различных теорий происхождения языка можно найти в книгах [Донских 1984], [Якушин 1985].

Обзор исследований последнего времени см. в [Николаева 1996].

Наиболее, на наш взгляд, правдоподобные теории происхождения языка см. в [Барулин 2002], [Иванов 1978].

О коммуникативных системах животных можно узнать из книг [Панов 1983], [Зорина и др. 1999, 122-157] (с литературой), [Мозговой и др. 1998].

Об опытах по обучению языку шимпанзе см. [Линден 1981], [Прибрам 1975], [Зорина и др. 1999].

О реконструкции речевого аппарата неандертальца см. [Lieberman 1984], [Laitman 1984].

ПРИЛОЖЕНИЕ

Чтобы лучше понять механизм эволюции, приведшей к возникновению человеческого языка, сравним свойства языка Homo sapiens sapiens и коммуникативных систем других позвоночных. Используемые животными сигналы можно разделить на несколько типов. Первый тип — это так называемые "релизерные" сигналы (или "релизеры"). Они являются врожденными; врожденной является и реакция на них. Отличные от релизеров сигналы, выражающие ту же мотивацию и используемые для организации общения таким же способом в тех же самых контекстах, были исследованы В.С. Фридманом (см. [Фридман 1993b]) на примере некоторых сигналов птиц и названы иерархическими. Иерархические сигналы могут быть врожденными или выучиваемыми, существенно, что в обоих случаях они используются для передачи информации, касающейся конкретной группировки животных, и тем самым, реакция на них не может закрепляться генетически.

Таблица 1

Коммуникативные системы позвоночных				Человеческий
релизерные	иерархические (врожденные)	иерархические (выучиваемые)	язык
Коммуникативная система обеспечивает участникам общения уход от непосредственного взаимодействия в рамках ситуации, сложившейся “здесь и сейчас”, в область экстраполяции и прогноза возможных направлений ее развития и способов использования в “ожидаемом будущем” результатов развития, подчиненного экстраполированным тенденциям
Коммуникативная система состоит из знаков, связь между означающим и означаемым которых произвольна (количество иконических знаков уменьшается в процессе эволюции); сигналы, функционирующие в одном и том же контексте общения, не изолированы, но образуют язык (в теоретико-информационном смысле), т. е. систему значений, правил выбора и употребления однотипных сигналов
Система коммуникации непригодна для передачи индивидуального опыта (а тем самым и для накопления и передачи накопленного опыта)	Система коммуникации пригодна для передачи индивидуального опыта, для накопления и передачи накопленного опыта
Возможность обмениваться сообщениями о том, что не относится непосредственно к ситуации, наблюдаемой в момент речи, ограничивается временн{ы/}ми рамками данного взаимодействия и  интервалом “ожидаемого будущего”, наступающего после смены участниками коммуникации текущих сигналов		Возможность обмениваться сообщениями о том, что не относится непосредственно к ситуации, наблюдаемой в момент речи,  выходит далеко за временн{ы/}е рамки конкретного взаимодействия
Информация может быть использована только участниками коммуникации и сравнительно небольшое время после акта общения		Информации может быть использована "третьими лицами" (т. е. теми, кто не участвует в акте коммуникации, а лишь наблюдает его), в том числе и много позже
Сигналы, их означающее и означаемое являются врожденными	Означающее сигналов является врожденным, означаемое выучивается в процессе коммуникации	Значение слов может быть воспринято, передано и выучено вне контекста конкретного взаимодействия конкретных индивидуумов
Особь, воспринимающая сигнал, способна декодировать его смысл и специфически ответить, лишь если достигла достаточного уровня мотивации за счет успешных результатов предшествующего общения	Смысл подаваемых сигналов имеет обязательную корреляцию с эмоциональным, мотивационным и физиологическим состоянием особи	Адекватное предъявление знаков не требует от общающихся отражать их семантику в собственном эмоциональном, мотивационном, физиологическом и ином состоянии. Чтобы успешно угрожать, вовсе не обязательно самому проникаться страхом или агрессией, а чтобы клясться в любви, необязательно испытывать соответствующие чувства
Обогащение системы новыми знаками в рамках эволюции одного вида не допускается	Система может пополняться новыми знаками в рамках эволюции одного вида	Возможно образование "семиотических систем ad hoc", индивидуальное создание новых знаков
Изменение значения знака в ходе развития конкретной коммуникативной системы невозможно	Значение знака в ходе развития конкретной коммуникативной системы может изменяться	Значение знака может изменяться не только в рамках эволюции коммуникативной системы, но и в процессе общения по желанию участников коммуникации, вплоть до использования знаков в переносном (и даже в ругательном) смысле
Все сообщения являются "честными", т. е. передают только правдивую информацию		Возможна передача ложной информации
Передается информация о наборе допустимых действий по отношению к оппоненту	Передается информация о социальной структуре и среде, в которой приходится действовать животному, состояниях, предполагающих притязания на определенный ранг, наборе поведенческих стратегий, успешно/безуспешно реализующих эти притязания в данной группировке, а также о доступности соответствующих стратегий для конкретной особи, в связи с ее нынешним уровнем мотивации и эффективностью участия в социальной конкуренции.			Передается информация обо всем, что может интересовать вступивших в коммуникацию
Знаки функционируют как стимулы, т. е. побуждают к определенному действию	Знаки функционируют как индексы или символы, т. е.  информируют о проблеме и возможностях ее решения  в строгом соотнесении с социальной биографией, притязаниями индивида, а также с системой ролевых отношений внутри данной группировки			Знаки функционируют как символы
Означающими знаков являются звуки и/или позы		Внешняя форма знаков — позы, звуки; у узконосых обезьян —  позы, жесты, мимика; звуковой канал передачи информации является вспомогательным	Внешняя форма знаков — звуковая; жестово-мимический канал передачи информации — вспомогательный
Перевод информации на другой канал связи невозможен				Перевод информации на другой канал связи возможен

Необходимым условием направленного развития от коммуникативных систем позвоночных к человеческому языку является качественное изменение свойств (но не мотивационной подосновы, и — на начальном этапе — не врожденной природы) сигналов ухаживания, угрозы, отвечающее определенному усложнению семантики при переходе от релизеров к иерархическим сигналам, достаточным условием — обнаружение неисчерпаемого источника ритуализованных демонстраций для означивания новых смыслов, которые возникают и становятся существенными для общения внутри группировки по мере продолжения ее жизни и интенсификации взаимодействий как внутри, в социальной среде, так и вовне — с эксплуатируемыми ресурсами и с особями, пытающимися присоединиться к группировке.

Первое достигается кардинальным изменением характера демонстраций у млекопитающих и наиболее высокоорганизованных видов птиц со сложной социальной структурой и высокой преемственностью группировок. Происходит переход от дискретного набора непохожих друг на друга демонстраций к континуальному ряду плавно меняющихся изменений облика животного в состоянии агрессии, страха, ухаживания либо угрозы (млекопитающие). В последнем отдельные сигналы могут быть выделены лишь условно — не только самим исследователем, но и социальными компаньонами индивида.

Обогащение семантики иерархических сигналов у млекопитающих расширяет границы нормы стереотипного исполнения всех сигналов соответствующей мотивации и тем самым устанавливает непрерывность и преемственность смыслов не только между означаемым, но и между означающим этого ряда. На более высокой ступени развития социальной организации и рассудочной деятельности у обезьян это сперва позволит использовать подобные демонстрации в качестве ad hoc сигналов для "означивания" необходимых действий в принципиально новой ситуации, а затем, у антропоидов, использовать символы для формирования абстрактных понятий и оперирования ими при построении многоступенчатых планов деятельности (см. [Фирсов 1982], [Зорина и др. 1998]).

Второе, достаточное, условие преобразования коммуникативной системы “маммального типа” в человеческую речь, а репертуара иерархических сигналов — в словарь человеческого языка состоит в необходимости предоставить новый и практически неисчерпаемый источник знаков для "именования" накапливающегося индивидуального опыта, существенных предметов, явлений и процессов из новых сфер общения, а также для отражения межиндивидуальных различий в социальном поведении и социальных позициях особей одного ранга. Появление подобного источника сигналов для нарастающего потока смыслов / значений, “обсуждаемых”/ передаваемых социальному компаньону в рамках сложной социальной организации по сравнению с упрощенной (оправданно только сравнение родственных, желательно сестринских видов), видимо, происходило только однажды, в форме прогрессивного развития жестово-мимической сигнализации, усложнения манипулятивной и игровой активности у узконосых приматов даже по сравнению с широконосыми, а тем более с не-приматами.

Вероятно, здесь лежит причина успеха “языковых проектов”, опирающихся на обучение антропоидов языку-посреднику, где сигналами являются жесты или ритуализованные движения (нажатие на клавиши, выкладывание определенных бирок), которые демонстрируют если не владение языком на уровне первых лет жизни ребенка, то такое развитие рассудочной деятельности, которая отличается от невербального человеческого интеллекта только количественно ([Зорина и др. 1998]).

Прогрессивное развитие сигнальных средств и системы общения в постоянно-преемственных, иерархически организованных группировках определяется необходимостью все точнее согласовывать темп и направление преобразований социальной структуры группы с динамикой сперва “внутренней”, социальной среды, а затем и внешней, экологической. Второе согласование необходимо, поскольку усложнение социальной организации и просто численный рост (“демографическое давление”) группировки увеличивают эксплуатацию ресурсов и усложняют использование предметов и явлений внешнего мира (внутренним является мир социальных отношений, знаками которых служат территориальные, брачные и пр. демонстрации, см. [Фридман 1993b]).

Это находит все большее отражение в семантике сигналов, используемых именно для общения внутри группировок. Данное кольцо положительной обратной связи, по мнению В.С. Фридмана, способно сформировать систему человеческого языка на основании инвариантов коммуникативной системы позвоночных без утраты ее основных функциональных свойств.

Итак, по-видимому, можно утверждать, что направленная эволюция сигнальных систем позвоночных, приведшая к появлению человеческого языка, состоит если не только, то главным образом в завоевании все новых и новых сфер, предметы и явления которых находят отражение в семантике знаков, используемых в процессе общения.

---