Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Нина Пигулевская

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

ВИЗАНТИЯ НА ПУТЯХ В ИНДИЮ

ИЗ ИСТОРИИ ТОРГОВЛИ ВИЗАНТИИ С ВОСТОКОМ

в IV-VI вв.

К оглавлению


 

III ПЕРЕПУТЬЕ

ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ХИМЬЯРА

В числе восточных стран, с которыми велись торговые сношения Византией, находились Эфиопия (Абиссиния) и южная Аравия. Как перепутье на морских и сухопутных дорогах в Индию, эти области входили в круг экономических и политических интересов Византии. В гавани обеих стран, разделенных Красным морем, сужающимся в узкий пролив, заходили византийские корабли. Торговые караваны из Сирии и Месопотамии доходили до южноарабских городов.

Доминирующее положение, которого добивалась Эфиопия у химьяритов, несколько поколебалось в первой четверти VI в. Одна часть химьяритской знати была византийско-абиссинской и христианской ориентации, другая — стремилась к самостоятельному положению. Эта последняя группировка связала себя с иудеями, торговые и земледельческие колонии которых в Аравии были многочисленны, а отчасти опиралась на Иран. Внутренняя борьба химьяритов приняла обостренный характер, в ней вопросы религии играли немаловажную роль; по всем городам южной Аравии прокатилась волна гонений. С оружием в руках Эфиопия стремилась восстановить свое влияние в Иемене, так как всякое нарушение торгового обмена болезненно отзывалось на ее достатке. Разбив Масрука (Зу Нуваса), эфиопские войска упрочили свое положение в Иемене. Но Иран справедливо видел в этом успехи константинопольской дипломатии, и при Хосрове I персы поторопились захватить города химьяритов.

История химьярито-эфиопских войн неоднократно дебатировалась в науке, особенно потому, что соответствующие источники разнообразны и противоречат друг другу.1

История химьярито-эфиопских войн вызвала внимание и византиноведов, так как войны находились в теснейшей связи с экономическими и политическими интересами Византии. Константинопольские дипломаты усиленно добивались укрепления влияния у аксумитов, которых они поддерживали против химьяритов.2

В настоящее время необходимость пересмотреть этот вопрос стала очевидной. Опубликованная Мобергом „Книга химьяритов" является новым, важным и достоверным источником для истории южной Аравии и Эфиопии в раннем средневековье.  Специальных исторических исследований в этой области после издания этого памятника не появлялось. В общих трудах оценка гонений и войн в Химьяре осталась прежней. Между тем, в свете новых данных, в связи с общим положением Византии и ее сношениями с Ближним Востоком, события в южной Аравии в начале VI в. приобретают большую историческую значимость.

Греческие и сирийские источники наиболее близки хронологически к этим событиям, сведения о которых они получили из первых рук. Среди греческих источников в первую очередь должны быть названы Иоанн Малала и Прокопий Кесарийский, сообщения которых повторил в своей хронографии Феофан. Сведения этой группы источников имеют прямую связь с сочинениями Нонна, отец и дед которого, как и он сам, выполняли дипломатические поручения Византии в мелких государствах Ближнего Востока и ездили „к эфиопам, химьяритам и сарацинам".

Сведения византийских авторов и сирийские источники дают возможность выяснить существенные вопросы в истории этих государств. Большое значение имеют эпиграфические памятники — южноарабские надписи. Подавляющее большинство последних относится к древнейшему времени, к государствам минеев, Саба, Катабана. Но имеются и надписи, относящиеся ко времени после III в. н. э., когда господствующее положение в южной Аравии заняли химьяриты.

Чтение, издание и изучение южноарабских надписей стало особой ветвью арабистики. Итоги исследований многочисленных надписей даны в сводных работах, отразивших этапы в развитии этой науки. После изданий эпиграфических памятников Глазером, Мордтманом, Митвохом появились исследования Хартмана, Родоканакиса, а также сводные работы и обобщающие статьи Ткача, Хоммеля, Нильсена, Рикманса.3 Академику И. Ю. Крачковскому наука обязана изданием двух бронзовых табличек из южной Аравии.4 В этом издании была принята арабская транскрипция южноарабских надписей, которая проведена и в данном исследовании. Пользуюсь случаем вспомнить с благодарностью покойного академика И. Ю. Крачковского сделавшего ценные замечания при чтении рукописи.

Отсылая к этой обширной научной литературе, следует отметить, что внимание исследователей было привлечено многообразными сторонами жизни южноарабского общества нашедшими отражение в эпиграфике. В данном случае привлечены лишь исторические надписи V—VI вв., часть надписей, связанных с хозяйственной жизнью, и некоторые религиозные надписи. Вопросы хозяйственной жизни, в частности земельной собственности, были предметом специальных исследований Родоканакиса, основные итоги которых были им даны в статье, посвященной общественной жизни Аравии.5 Эти исследования относятся хронологически к периоду значительно отдаленному от века, предшествующего хиджре, но позволяют делать сопоставления и объяснять явления более позднего времени, корни которых уходят в предшествующую эпоху.

История южной Аравии V и VI вв. несколько меньше затрагивалась исследователями XX в., но ей уделено место в трудах по истории Аравии вообще и доисламских арабов, в частности.6

Особое значение приобретают химьяритские надписи монотеистического характера, в частности, относящиеся к Рахману милостивому.7 Многочисленны надписи, в которых упоминающие это имя прибегают к его помощи: такова надпись 573 г. химьяритской эры, относящаяся, следовательно, к 458 г. н. э. (Эра химьяритов начиналась в 115 г. до н. э.), говорящая о завершении постройки „с помощью Рахмана" ().8 В некоторых химьяритских надписях можно отметить формулировки еще более отчетливые и близко напоминающие иудейские, таково выражение благодарности за помощь „милостивого господина неба и земли" ().9

Нельзя сомневаться в иудейском характере надписи (№ 394 и 395), опубликованной Глазером, в которой Шахир, воздает благодарение „Рахману, который есть в небе и в Израиле, их бог, господин Иуды (иудеев)".10

Большинство исследователей стоит на той точке зрения, что Рахман заимствован из иудейской религии, но некоторые ученые (напр. Галеви и Нильсен) считают это явление независимым.11 Во всяком случае монотеистические верования не могли не создавать почвы для распространения иудаизма и христианства. По преимуществу, однако, обе эти религии прививались в городах, у оседлого населения, а кочевые арабские племена оставались верны своим древним языческим верованиям. Химьяритские надписи дают также большое число собственных имен, которые были использованы Мобергом для сопоставления с синодиком „Книги химьяритов".

Не могу не уделить внимания одной дефектной надписи, трактующей о походе и военных действиях, содержание которой, быть может, имеет прямое отношение к событиям в Химьяре. Эта надпись отнесена ее издателями к tituli aevi Christiani. В ней упомянуто имя Харита (строка 5-я ). Званию „царя в Тафаре"  в 10-й строке предшествует не понятое издателями слово в 9-й строке, которое они читают как . В чтении последней буквы этого слова нельзя быть уверенным.12 Представляется возможным высказать предположение, что это слово является именем царя Mzru[q], Масрука, если читать последнюю букву как q. Так как в надписи речь идет о военных действиях, о том, что валом и стенами были заперты (город или войска) и были посланы люди и скот, то можно высказать предположение, что надпись запечатлела события, главными героями которых были Масрук, царь Тафара и Харит (Арефа), ставленник кушитов в Неджране.

К числу имеющих большое историческое значение химьяритских надписей принадлежат две надписи, связанные с разрушением плотины в Марибе. Впервые они были опубликованы открывшим эти надписи Глазером. Первая из надписей (Глазер 554) датирована 564 г. химьяритской эры, что соответствует 449/450 г. н. э. Надпись сообщает, что царь Шарахбиль Иа‛фур обновил и восстановил плотину Мариба. Упоминание „милостивого", с благословением и помощью которого производились работы (строка 32), и наименование его „богом, на небе и земле" (, — строки 81 и 82), указывают на монотеизм ее составителя.13

Непосредственное отношение к событиям VI в. имеет 136-строчная надпись Глазера (№ 618), которая была скопирована с призмы на плотине у Мариба. Надпись составлена в 658 г. химьяритской эры, соответствующем 543 г. н. э., при царе Абрахе, и содержит сообщение о разрушении плотины, ее восстановлении и посещении Абрахи послами различных государств и народов.14 Сведения этой надписи имеют выдающийся интерес как документальные данные, исходящие от самих химьяритов. Подтверждая сведения других источников, эти данные создают твердую почву для изучения соответствующего периода истории южной Аравии.

Таковы материалы, которые могут быть привлечены из химьяритских надписей. Арабские источники возникают, как известно, несколькими веками позднее; тем не менее, Табари, черпая свои сведения для этой эпохи в сообщениях Хишама и Ибн-Исхака, дает по-своему последовательный рассказ. Основные факты в хронике Табари могут быть сведены к следующему.

В Иемене воцарился узурпатор, не принадлежавший к царскому роду, Зу Шанатир, очевидно имевший опору в Абиссинии. Юноша царского рода Зураа Зу Нувас, приглашенный во дворец к Зу Шанатиру, убил его, а затем воцарился сам. Он обратился в иудейство и получил имя Иосифа. Между тем, в Неджране было насаждено христианство неким Фемионом.15 Зу Нувас вступил в борьбу с Неджраном и казнил всех непослушных. Один из жителей Неджрана, Зу Таалабан, бежал к абиссинскому негусу и сообщил ему обо всем. Негус послал войско с военачальником Ариатом, который разбил войска Зу Нуваса, а этот последний бросился в море. Ариат занял положение ставленника кушитов в Химьяре, но был убит кушитом Абрахой (Авраамом), который правил после него Иеменом, также в качестве представителя негуса. Абраха совершил поход на Мекку около 545 г., лет за 25 до рождения Мухаммеда (570). Господству кушитов был положен предел завоеваниями Хосрова I, пославшего войска в Иемен.16

Остов рассказа Табари несомненно имеет историческую ценность, хотя отдельные его части и подробности явно тенденциозного характера; такова порочная характеристика Зу Шанатира или легендарный элемент в истории Фемиона.

Отдельные сообщения удачно дополняют другие источники, например зависимость Ариата и Абрахи от негуса, торговые и культурные связи с Сирией и Абиссинией и т. д. Но без сирийских и греческих источников сообщения арабской хроники оставались бы малопонятными, а борьба царя Химьяра с городом Неджраном — без должной исторической оценки.

Из других арабских исторических сочинений следует отметить список царей Химьяра у Абу-л-фиды17 и некоторые сообщения Ибн Халдуна. Несмотря на то, что оба автора писали на много веков позднее событий, они использовали материалы, не дошедшие до нас непосредственно.

Совершенно необходимо обратиться и к эфиопским источникам, которые, несомненно, представляют интерес, но все они относятся к очень позднему времени. Глазер, Винклер, а затем Конти Россини18 обратили внимание на легенды, относящиеся к господству принявших иудейство царей Иемена. Они связаны со временем Шарахбиль Якуфа, эпиграфические данные о котором относятся к 467 г. н. э. Некий Азкир был схвачен в Неджране царствовавшими там Зу Таалабаном и Зу Кайфаном за проповедь христианства. Отосланный в столицу Тафар, он был направлен обратно в Неджран, где был казнен.19 Легенда подтверждает факт распространения христианства в Иемене еще до первой четверти VI в. На эфиопском языке сохранился также перевод жизнеописания Арефы, сделанный не с греческого, а с его арабской версии.20 В зависимости от этого эфиопского перевода находятся краткие, синаксарные его пересказы, а также рассказы в эфиопских хрониках позднего времени.21

К числу греческих источников по истории кушито-химьяритских войн принадлежит и сочинение Козьмы Индикоплова „Христианская топография", составленное им в середине VI в. В годы царствования Юстина I (518—527), в то время как в государстве Аксума находился Козьма Индикоплов, эфиопский царь Элесбоа (’Ελλατζβάας) приготовлялся к походу против химьяритов.22 Дата этого похода устанавливается на основании других источников, так как первый поход Элесбоа произошел вслед за умерщвлением Арефы, на пятом году царствования Юстина I, следовательно в 522 г.23

На греческом языке сохранились также фрагменты утерянного сочинения упомянутого выше Нонна, принадлежавшего к третьему поколению семьи, служившей Византии в качестве ее дипломатических представителей на Ближнем Востоке. Дед Нонна, Еупорос, выполнял различные поручения в арабских княжествах гасанидов и лахмидов. Авраам, отец Нонна, представлял интересы Византии у арабов при Юстине I, а сам Нонн был направлен к Кайсу, филарху арабов, Юстинианом, „державшим тогда власть ромейскую". Нонн имел дело не только с племенами кинди и маадеями, но и с государством Аксума, куда был послан для переговоров с негусом. Он оставил описание своего путешествия и посольства, составленное в первом лице; фрагменты этого описания сохранились в хронике Иоанна Малалы и в „Библиотеке" патриарха Фотия (IX в.).24

Иоанн Малала в своей хронике, являющейся вульгаризованной версией Иоанна Антиохийского, использовал Нонна, переписав часть его описаний в первом лице.25 Кроме того, у Малалы встречаются два написания имени химьяритов — ‛Ομηρΐται и ’Αμερΐται, что указывает на два источника, бывшие в его распоряжении. Последнее написание принадлежит Нонну, как это видно из фрагментов, имеющихся у Фотия.26 Переписывая Нонна, Малала поместил рассказ о химьяритах в книге о царствовании Юстиниана, а не Юстина I. Между тем, причина войны эфиопского царя против химьяритского, как это сообщает Малала, имела исторические корни.

Тексту Иоанна Малалы соответствуют параллельные страницы Феофана и сирийского писателя Иоанна Ефесского; быть может, все три зависят от общего источника, которым могла быть история Иоанна Антиохийского, не сохранившаяся в этой части. Близость этих трех текстов побудила Мордтманна дать их сравнение и подробную критику.27 У сирийского историка параллельные греческим историкам страницы следуют за несколько сокращенной версией послания Симеона Бетаршамского, о котором подробно сообщено ниже.

После послания Симеона Иоанн помещает рассказ о мальчике, мать которого — христианка — была убита в Неджране, а затем дает исторические справки об Аксуме и Химьяре, почерпнутые им у греческих авторов. Эта часть хроники Иоанна сохранилась лишь в 3-й части хроники Дионисия Тельмахрского.28 Благодаря наличию этого сирийского текста оказалась возможной расшифровка текста Малалы.

Так, значительно сокращая свой источник, Малала пишет: „В то время воевали индусы против друг друга, так называемые аксумиты и омериты (οι... ’Αξουμΐται και οι ‛Ομηρϊται), причина же войны следующая...".29

У Дионисия (Иоанна Ефесского) рассказ несколько подробнее: „В то время случилось, что была война царей индусских друг с другом: царя индусов, имя которого было Аксундон, с другим царем внутренней Индии, имя которого было Индуг, который был язычником".30 Эта междоусобная война кушитских (т. е. абиссинских) племен предшествовала их войнам с химьяритами. Имя Аксундон, который был царем „внутренней Индии", следует, вместе с Галеви, читать: „царь Аксума или царь аксумитов".31 Малала также называет эфиопов-кушитов аксумитами, производя это имя от наименования их столицы Аксума.

Текст Феофана, в этом месте испорченный, дает также наименование „царь аксумитов" — Τούτω τω έτει συνέβη πολεμησαι αλλήλους τον βασιλέα των ’Αξουμιτων ’Ινδων...· ’Ιουδαίων εξ αιτίας τοιαύτης.32

Войну эту он ведет против своего соседа, тоже индусского царя, имя которого „Индуг", тот же Галеви предлагает читать как „Адул", ввиду того что это может быть оправдано сирийской палеографической ошибкой. Имя  может быть ошибочным чтением —  т. е. Адул".33 Следовательно, царь Аксума „всевал с царем Адулиса", который был язычником. Понятно, что после того, как произошло объединение этих двух княжеств, кушиты смогли двинуться на Химьяр, так как следующая часть читается так: „У него же, после того как прекратили они войну друг с другом, была у него война с царем химьяритов".34

Синтаксическим и логическим подлежащим и действующим лицом является царь Аксума, который, следовательно, повел теперь войну с химьяритами. Два кушитских княжества, одно с центром в Аксуме, другое в Адулисе, объединились, после чего смогли продолжать наступательное движение и дальше на химьяритов. Испорченный текст Феофана едва ли дает повод утверждать, как это делает Галеви (в соответствии с указанием относительно одного из царей, что он был язычником), что другой, царь Аксума, был иудеем, т. е. принадлежал к арианам.35

В настоящее время, после опубликования „Книги химьяритов", не может быть места скептицизму Галеви. Этот новый источник дает имя Масрука и подтверждает данные послания Симеона Бетаршамского. Вопреки утверждению Галеви,36 следует считать, что химьяритские цари приняли иудейство и были враждебны христианству.

Хронограф Феофана в соответствующих данных находится в зависимости от хроники Малалы или Иоанна Антиохийского. Часть текста последнего была более исправна, чем текст Малалы, но и он во многих отношениях заставляет желать лучшего.

Прокопий Кесарийский, знаменитый историк юстинианова века, льстец и обвинитель Юстиниана, сообщает о борьбе между эфиопами и химьяритами.37 Он считает, что особенно большое значение имели торговые сношения по Красному морю, отмечая положение иудейских купцов на острове Иотабе и в городах Аил, Газа, Петра. Значение караванной торговли арабов между Палестиной и Аравией справедливо оценил Прокопий.38 На этом общем фоне для него разыгрываются и события в Химьяре в начале VI в., как в дальнейшем, в период Юстиниана, когда представителем аксумитов на Аравийском полуострове был Абраха,39 известный как Малале, так и хронике Табари. Сведения Прокопия достойны внимания как полученные из первых рук.

Для датировки кушито-химьяритских войн может быть привлечено стихотворение Иоанна Псалтеса из Бет-Автонии, написанное на греческом языке. В подлиннике оно до нас не дошло, но между 522 и 526 гг., при жизни автора, умершего в 538 г., его перевел на сирийский язык Павел Эдесский. В 675 г. это стихотворение, посвященное Неджрану, вторично сверил с греческим оригиналом Иаков Эдесский.40

Галеви обратил внимание на противоречие, которое существует между стихотворением и заголовком. Стихотворение кратко и не содержит исторических данных. Заголовок, написанный, по мнению этого критика, позднее,41 называет царя химьяритов царем арабов , Масруком. Имя это известно теперь и по „Книге химьяритов", памятнику вполне достоверному. Наименование Масрука царем арабов говорит о том, что к VII в. имя химьяритов мало говорило современникам, так как наиболее вероятно, что заголовок к стихотворению был написан на сирийском языке Иаковом Эдесским, сверявшим этот перевод.

Кроме соответствующих глав истории Иоанна Ефесского, разобранных выше, следует отметить послание Иакова Серугского.42 Плодовитый сирийский писатель был современником кушито-химьяритских войн, и его послание имеет характер увещания и утешения жителей Неджрана. В начале послания Иаков так говорит об испытаниях неджранитян, что не остается сомнения в том, что испытываемые ими притеснения не закончились, а еще длятся.43

Иаков Серугский умер в конце ноября 521 г. Так как поход эфиопского царя относится к 522 г. (по свидетельству Козьмы Индикоплова), а по другим источникам известно, что зима помешала аксумитам притти на помощь Неджрану, то осенние и зимние месяцы 521 г. были временем, когда Масрук Зу Нувас находился под стенами этого города. Этим объясняется и то, что в представлении Иакова Серугского Неджран все еще находился под угрозой Зу Нуваса.

Среди сирийских источников в ближайшее к событиям время составлены два сочинения — „Послание" Симеона Бетаршамского"44 и недавно открытая Мобергом „Книга химьяритов".45 Они тесно связаны с третьим источником, греческим „Мученичеством Арефы".46

Из всех многочисленных источников по истории химьяритов в первой половине VI в., по моему мнению, три источника связаны с устной и письменной традицией, полученной в одном и том же месте, Хирте Наамановой, центре арабов-лахмидов, от одних и тех же лиц: 1) Послание Симеона Бетаршамского, 2) "Книга химьяритов и 3) сообщения Авраама, отца Нонна, записавшего их. Эта группа источников должна быть подвергнута анализу в первую очередь.

ПОСЛАНИЕ СИМЕОНА БЕТАРШАМСКОГО

Симеон, епископ Бетаршама, известен в сирийской литературе как автор трех посланий: одно послание связано с внедрением в Сирии монофизитства, два других трактуют о событиях, происходивших у химьяритов. Симеон принадлежал к числу лиц, черпавших свои сведения из первых рук, так как он был в самой гуще событий религиозной и политической жизни Передней Азии. Перс родом, он был хорошо образован, начитан в „писании", был горячим спорщиком, ревностно защищавшим доктрину монофизитов. Биограф Симеона, Иоанн Эфесский, считал особой заслугой его неустанную борьбу с учениями Мани, Макриона и гностика Бардайсана, имевшими тогда широкое распространение.47 Центром всяких „ересей", особенно несторианства, была „школа персов" в Эдессе, продолжавшая затем свою деятельность в Нисибине. Симеон много путешествовал, бывал в разных местах, переходя „от народа к народу, из государства в государство".48 Неоднократно посетив Ктесифон, столицу Персидского государства, он был своим человеком и в Хирте, центре арабов-лахмидов.

Симеон, человек даровитый, знал (по свидетельству Иоанна Ефесского, быть может, несколько преувеличенному) много языков, благодаря чему с легкостью мог говорить и проповедовать на языке той страны, „в которую приходил".49 Перейра считал, что Симеон знал арабский язык, но не был знаком с языком химьяритов.50 Он трижды был в Константинополе; во время своего третьего пребывания он собирался оттуда в Рим, но этому помешала его смерть. В последние часы Симеона у его постели сидел другой страстный сторонник монофизитства, биограф умиравшего старца, тогда еще молодой, Иоанн Ефесский.51

Послание Симеона, написанное по поводу абиссино-химьяритской борьбы и мученичеств в Неджране, дошло в нескольких списках: в рукописи Британского музея и в рукописи Борджианской библиотеки Ватикана.52 Оно вошло в третью часть хроники Дионисия Тельмахрского, который переписал его у Иоанна Ефесского, и в кратком виде сохранилось в хронике Захарии Митиленского.

Послание Симеона Бетаршамского обращено, — как и предшествующее, утерянное его послание, на которое он ссылается, — к Симеону, архимандриту Габулы. Сведения свои Симеон Бетаршамский получил во время пребывания в Хирте, где он энергично действовал: обратил в христианство большое число арабов, убедил „знатных" () построить христианскую церковь в Хирте и неоднократно ее посещал.53 „20 числа месяца кануна второго 835 г.", т. е. 20 января 524 г., Симеон Бетаршамский, в сопровождении священника, , Авраама бар Еупороса, выехал из Хирты Наамановой. Авраам был послан императором Юстином I к Мундару, царю Хирты, чтобы заключить мир.54 Этот Авраам известен и по другим источникам. Во фрагменте утерянного сочинения Нонна сообщается, что его отец Авраам был послан при императоре Юстине I к Аламундру, арабскому царю, т. е. к ал Мундару. Авраам должен был способствовать освобождению военачальников Тимострата и Иоанна, захваченных персидскими арабами в плен.55 Авраам греческого историка и Авраам бар Еупорос послания Симеона Бетаршамского — одно и то же лицо. Часто бывавший в Константинополе, Ктесифоне, Хирте, Симеон был желанным спутником для византийского посланца. Вся обстановка, описываемая Симеоном, носит черты исторической действительности. Так как лахмид Мундар, царь персидских арабов, находился не в городе, а в лагере, раскинутом в пустыне „против гор, называемых Дахла, а на арабском языке Рамлах", то туда отправились и Авраам с Симеоном.56 Через 10 дней пути они прибыли в лагерь, где их встретили „арабы-язычники и маадеи". Арабское племя маадеев упоминается (наряду с племенами кинди) в качестве подчиненного шейху Кайсу.57 Эти арабы насмешливо сказали приехавшим: „Что вы можете сделать? Вот ваш Христос изгнан от ромеев, персов и химьяритов". Вслед за тем они встретили посла, который привез Мундару письмо от царя химьяритов.

Симеон Бетаршамский предполагал дать в качестве документа это письмо царя химьяритов, Масрука Зу Нуваса, которого он, впрочем, по имени не называет. Однако приведенный им документ не мог исходить от Зу Нуваса, так как он компрометирует Зу Нуваса и прославляет долготерпение замученных им христиан — граждан Неджрана. Несуществование самого письма не вызывает сомнений, так как в „Книге химьяритов" заголовок пропавшей 25-й главы гласит: „Рассказ, сообщающий о содержании написанного Масруком Мундару бар Закика, царю Хирты Наамановой, против христиан".58 В послании Симеон добавил, что „не все это написал царь химьяритов в своем письме", но что „многое было ему рассказано вернувшимся от химьяритов посланцем".59

Симеон живо передает реакцию Мундара на это письмо. Сам язычник, Мундар, ободренный царем химьяритов, с угрозой обратился к арабам-христианам своего войска. Но они резко ответили: „Мы стали христианами не в твое время".60

При чтении письма Зу Нуваса присутствовали упомянутый посол царя Юстина I, Авраам бар Еупорос и мар Саргис (или Гиваргис), епископ Русафы (Ресафы, Расафы). О последнем придется еще говорить как об авторе „Книги химьяритов". Роль и значение Авраама как представителя Византии отмечает Симеон тем, что находит нужным выразить ему благодарность за поддержку, которую тот оказал „нашей стороне", т. е. монофизитам.61 Мы имеем здесь прямое свидетельство тому, что Юстиниан поддерживал монофизитство на Востоке вопреки своей официальной столичной политике, которая велась им в интересах православия.

Следующая часть послания Симеона составлена на основании устного источника. По возвращении в Хирту Нааманову из лагеря Мундара, весной того же 524 г. (в понедельник первой недели великого поста), Симеон встретил человека, только что прибывшего из Неджрана. Он был послан туда группой христиан-химьяритов, находившихся в Хирте, с тем, чтобы привезти им сведения обо всем там происходившем.62 С его слов записано мученичество Арефы (Харита) и других: молодой женщины, имевшей трехлетнего сына, Румы и ее дочерей и прочих.

В заключительных страницах Симеон объясняет причину, побудившую его написать это послание, и цель, которую он преследует. Необходимо было, по его мнению, чтобы события в Неджране стали широко известны. Через бежавших в Египет епископов-монофизитов, которых изгоняли сторонники халкедонского вероисповедания,63 вести должны были дойти до александрийского патриарха. Симеон желал, чтобы об этом знали все „города верующих", т. е. монофизитов, к которым он причисляет Антиохию, Таре, Киликию, Кесарию Каппадокийскую и Эдессу, а также сторонники других религиозных направлений.64 „Царя и его знатных", т. е. византийского императора и его двор, было необходимо убедить принять меры против иудейских первосвященников Тивериады, с тем чтобы они прекратили сношения с химьяритами, не посылали им влиятельных лиц и писем. Известная сумма денег, по мнению Симеона, могла бы удовлетворить царя химьяритов и удержать его от дальнейших преследований христиан.

Заключительные строки Парижской рукописи65 принадлежат переписчику, который прибавляет, что он узнал от „побывавших в той стране", что кушиты расправились с царем химьяритов, бросив его в море, а воцарился царь по имени ал Фарна.

Таким образом, послание Симеона Бетаршамского не было лишь литературным произведением, оно преследовало практические цели, имевшие значение для Симеона, так как химьяриты и Хирта Нааманова находились в то время под монофизитским влиянием, которое Симеон стремился всячески упрочить. Послание написано под живым, непосредственным впечатлением, полученным в Хирте. Несообразности в переданном им письме Масрука (Зу Нуваса) к Мундару объясняются тем, что он приводил его напамять и включил в него части рассказа посланца, возвратившегося от химьяритов. Страстный темперамент автора сказался и в этом случае в неровности, преувеличениях его рассказа, неправдоподобии отдельных фактов, искаженных им и его свидетелями-очевидцами.

Подлинность послания Симеона никогда не вызывала сомнения у таких исследователей, как Нёльдеке и Гвиди, тем более что „Мученичество Арефы" на греческом языке подтверждало фактические данные этого послания, а с опубликованием „Книги химьяритов" оно приобрело совершенно твердую почву.

КНИГА ХИМЬЯРИТОВ

В 1924 г. этот замечательный памятник был издан Мобергом, которому посчастливилось его открыть в обложке одной сирийской рукописи. Писанная в два столбца четким яковитским почерком, рукопись сохранила дату, которая оставлена переписчиком Стефаном, трудившимся над ней в крепости Кириатене „в храме святого Фомы". Он кончил ее 10 нисана 1243 г. греков, т. е. 10 апреля 932 г. н. э.

Издателем дан тщательный и подробный анализ всех фрагментов рукописи и общего плана этого важного исторического источника. Сопоставляя содержание Книги химьяритов с другими источниками абиссино-химьяритских войн, издатель пришел к выводу, что наиболее близко к нему стоит „Мученичество Арефы", которое находится в прямой зависимости от „Книги химьярятов".66 Различия следует отнести за счет разных заданий, которые ставили себе эти памятники, так как „Мученичество" прославляло Арефу и его товарищей — мучеников Неджрана, а „Книга химьяритов" задумана как историческое сочинение.

О фактах, которые упоминаются вышеназванными источниками, сообщает и послание Симеона Бетаршамского, обнаруживающее, однако, значительные расхождения с „Книгой, химьяритов". Это следует отнести не только за счет различия в литературной конструкции, но и за счет того, что оба памятника опирались на устную традицию, в основном одну и ту же, в подробностях же различную. Несомненно, что „Книга химьяритов" располагает неизмеримо более подробными данными, чем послание Симеона, не говоря о ее безусловных литературных и архитектонических преимуществах.

Содержание и план „Книги химьяритов", сохранившейся лишь фрагментарно, могли быть восстановлены благодаря уцелевшему оглавлению к ней. Имя автора „Книги химьяритов" остается неизвестным, оно не сохранилось в этом памятнике. Автор располагал сведениями, полученными от современников абиссино-химьяритских войн, и его задачей было составить описание „из многих рассказов" относительно событий, имевших место в „стране химьяритов" еще „до увенчания славных", т. е. до гонения на химьяритов-христиан. Сведения автор получил от „верных людей" из числа химьяритов, которые были свидетелями и очевидцами первой экспедиции кушитов (абиссинцев) в Иемен. О втором вторжении кушитов автор узнал от других лиц, которые также прибыли с их войсками к химьяритам и были очевидцами всего там происходившего.67 Таким образом, автор указывает на устные источники, которые были им использованы, — рассказы очевидцев — и на современников событий, происходивших у химьяритов. Своих свидетелей он называет не только людьми „верными", т. е. верующими, но и , т. е. beati, μακάριοι (обычное название клириков и монахов); следовательно, эти лица принадлежали к христианскому клиру химьяритов. Помимо того, автор ссылается еще на одного свидетеля, имя которого он сохранил, — на Абдаллаха бар Аф’у. Аф’у, сын одного из известных „глав" (), т. е. шейхов, не только был знатным человеком, но и занимал некое административное положение. Характерно для того времени, что Абдаллах был христианином, а отец его Аф’у — язычником.68 Когда Абдаллах просил разрешения у царя Масрука, гонителя, похоронить мучениц Елишбу и Аммай, то тот не разгневался на него, но сказал: „Ради отца твоего Аф’у, поди выкопай [могилу] и похорони их",69 и когда Абдаллах уходил, Масрук подозвал его и повторил свое разрешение. Это подтверждает значение Аф’у при дворе Масрука. В другом месте автор называет этого Аф’у „старцем почтенным и известным главой" и сообщает, что он принял христианство; „мы окрестили его в той церкви истинно-верующих, которая есть в Хирте Наамановой, с большим торжеством, пока мы еще были там".70 Таким образом, и Абдаллах, и его отец Аф’у были хорошо известны автору и по своему положению могли быть хорошо осведомлены в делах Химьяритского государства. Об Абдаллахе автор добавляет, что он выше о нем уже писал (эта часть книги до нас не дошла).71 Абдаллах не только рассказал о диакониссах Елишбе и Аммай, но составил список и других неджранских мучеников и мучениц. Автор называет еще одного свидетеля, носившего то же самое имя — Аф’у, зятя мученицы Хабсы, мужа ее сестры. События, связанные с их именами, имели место до второй экспедиции кушитов, так как Аф’у не посмел достать и сохранить останки мучениц — Хабсы и Хаяи. Он опасался так поступить, чтобы не подвергнуться каре со стороны враждебных им химьяритов, которые тогда „еще правили той страной". Аф’у рассказал и написал „нам" (т. е. автору книги) подробности относительно мученичества своей свояченицы Хабсы и ее сподвижницы Хаяи.72 Таким образом, из письменных источников, названных автором, он сам упоминает список имен, полученный им от Абдаллаха, и материалы от Аф’у, зятя Хабсы. Не исключена возможность, что автор пользовался еще и другими источниками, сведения о которых он, может быть, и сообщил в утерянной части своей книги.

Автор не был постоянным жителем Хирты и лишь в течение некоторого времени находился в столице государства лахмидов; он принял участие в обращении и крещении знатного химьярита Аф’у, отца Абдаллаха, следовательно, был клириком.73

Моберг высказал очень интересное предположение относительно того, кто мог быть автором „Книги химьяритов", — предположение, являющееся весьма вероятным. Симеон Бетаршамский в своем послании упоминал об одновременном с ним пребывании в Хирте епископа Русафы, по имени Саргис (или, по другим спискам, Гиваргис). Русафа, или Сергиополис, упоминается и в греческом „Мученичестве Арефы", куда это имя, по предположению Моберга, попало как раз из утраченной части „Книги химьяритов".74 Сергий (Георгий) Русафский и является, по мнению Моберга, автором „Книги химьяритов". Если Симеон был в Хирте кратковременно, то Сергий (Георгий) из Русафы оставался там дольше. Возможно, что в Хирту прибывали беглецы из области химьяритов: они привозили еще дополнительные сведения.75 В их числе мог быть и отец „юноши" Абдаллаха — химьярит Аф’у, который был торжественно окрещен в Хирте, в храме „верующих истинно", т. е. монофизитов. Одновременное пребывание Симеона Бетаршамского и автора „Книги химьяритов" в Хирте прекрасно объясняет то общее, что есть в составленных ими столь различных литературных памятниках. Их общим устным источникам и были сведения, полученные в Хирте, а изустность источников объясняет литературную независимость послания Симеона от „Книги химьяритов".

Оба памятника использовали один и тот же письменный документ, а именно — послание Масрука (Зу Нуваса) к лахмиду Мундару, но использовали его различно. При чтении этого письма Зу Нуваса (Масрука) и при рассказе гонца присутствовал и упомянутый Саргис, епископ Русафы.

Русафа была центром, куда съезжались из Сирии для торговых дел. Там происходила большая ежегодная ярмарка, на которую собиралось множество людей. В построенном в Русафе христианском храме находились останки „мученика" Сергия.76 Расположенная на пути, идущем из Пальмиры на север, несколько уклоняясь на восток, к Евфрату, к селению Сура и далее к Каллинику (Ракке), Русафа была также пунктом, куда съезжались в определенное время года шейхи арабских племен Сирии со своими войсками. В Русафе было назначено свидание гассанида Мундара с представителем Византии для переговоров, при императоре Юстине II.77 Епископ Русафы возглавлял широкие круги арабов-христиан и пользовался в их среде авторитетом; поэтому понятно его присутствие в Хирте, куда он сопровождал византийского посла Авраама. Если „Книга химьяритов" принадлежит перу епископа Русафы, то подлинность ее совершенно несомненна. По своему содержанию этот памятник также не вызывает сомнения; он был написан около 525 г. н. э., преимущественно на основании устной традиции и некоторых записей современников, знакомства с письмами Зу Нуваса (Масрука) к лахмиду Мундару. Автор привнес в свой труд и некоторые данные о прошлом химьяритов и их истории.

Ряд фактов, сообщаемых в „Книге химьяритов", отвечают сообщениям „Мученичества Арефы" и послания Симеона Бетаршамского; другие, новые сведения отвечают всей исторической обстановке того времени — сведения о торговых и культурных связях Иемена с Тивериадой, о внедрении иудейства и христианства в южной Аравии. Сведения сирийских писателей совпадают с традицией арабской, представленной у Табари, например о химьярите Зу Язане.

Имена собственные, приводимые „Книгой химьяритов", подтверждаются, с одной стороны, химьяритскими надписями, с другой, — арабской историографией. Тот же памятник говорит, что один из культурных путей в южную Аравию шел через Хирту Нааманову, другой — через Мекку и Медину. Наконец, особенно очевидными становятся связи между Абиссинией и Иеменом и давление, оказываемое Ираном и Византией на обе эти страны.

В новых данных и следует видеть одно из достоинств „Книги химьяритов", в зависимости от чего необходимо пересмотреть историю химьяритов в V и VI вв. и попытаться разрешить ряд ее проблем.

МУЧЕНИЧЕСТВО АРЕФЫ

Выше было уже указано на тесную взаимозависимость, как по плану, так и по содержанию, „Книги химьяритов" и „Мученичества Арефы".78 Этот греческий источник точно датирует события, о которых он сообщает, сопоставлением даты антиохийского летоисчисления — 835 г. (523 г., так как указан октябрь месяц) со 2-м индиктионом в царствование императора Юстина и списком епископов разных городов. Исследование, эфиопский текст и его перевод даны в прекрасной работе Перейра.79 В мартирологе имеется ряд исторических справок, например о названии Саба и соответствии его „Счастливой Аравии", о расположении Неджрана и других городов, о торговле и торговых путях, справка о деньгах и их весе у химьяритов.

При значительной зависимости „Мученичества Арефы" от „Книги химьяритов" нет, однако, оснований относить и эти сведения справочного характера за счет не сохранившихся ее частей, тем более, что они имеют много общего со сведениями Козьмы Индикоплова, Малалы, Нонна, Прокопия Кесарийского, представляющими светскую и историческую струю в материалах, которыми располагали в Византии об Аравии и Эфиопии. Предисловие „Мученичества Арефы" содержит подробности исторического характера, позволяющие дать углубленный анализ фактам. В нем следует также отметить знакомство с направлением официальной византийской политики и стремление поддержать ее престиж. Выступление Абиссинии было обусловлено обращением императора Юстина I, о чем умалчивают оба сирийские источника. Стремление сделать византийского императора защитником христианства и на Востоке входило в политические расчеты и было одним из способов поддержать авторитет Константинополя. Юстин обратился к Тимофею, епископу Александрийскому, прося его написать царю эфиопов; кроме того, сам Юстин обращался к Элесбоа и ставил в вину Зу Нувасу не только гонения на химьяритов-христиан, но и его попытки восстановить против „ромейской религии" Ктесифон и Хирту. Для поддержки Юстин намеревался двинуть свои войска из Египта на юг.80 Таким образом, византийское правительство явилось, по мнению автора „Мученичества", вдохновителем похода против химьяритов, в котором действовал сборный флот.81 Такая трактовка могла возникнуть в кругах, тяготевших к столичным политическим сферам, в противоположность провинциальному, сирийскому направлению.

Светские исторические данные в греческих источниках могли быть получены хронистами от византийских купцов и моряков, которые там побывали сами, по путям, описанным Козьмой Индикопловом. Кроме того, на греческом языке имеется фрагмент интересного источника, именно — книги Нонна, которая сообщает, что при императоре Юстине I Авраам, отец Нонна, был направлен к Мундару.82 Симеон Бетаршамский также говорит, что Авраам был направлен к Мундару, „чтобы заключить мир между персидскими арабами и ромеями".83 Таким образом, Авраам присутствовал вместе с Симеоном и Сергием (Георгием) Русафским при чтении послания Масрука (Зу Нуваса) к царю Мундару.84 Нонн свои сообщения почерпнул из рассказов Авраама. Три лица, бывшие в Рамле, лагере царя Мундара, а затем в Хирте Наамановой в 524 г. н. э., оставили письменные записи или сообщения о событиях, свидетелями которых были или о которых слышали. Их рассказы были теми устными источниками, на основании которых созданы „Книга химьяритов" и „Мученичество Арефы". Эти произведения связаны также с сообщениями Нонна или с другими византийскими источниками, близкими к тем данным, которые составили содержание книги Нонна. Этот источник „Мученичества Арефы" был светский, связанный с традициями торговых людей или дипломатических представителей Византии (сведения о монетах, мерах и проч.).

Однако „Мученичество" не лишено и больших ошибок, географических неточностей и даже сказочных подробностей (цепи в проливе между африканским и аравийским берегами), указывающих на то, что осведомленность его автора была далеко не полной. Расстояние от химьяритов до Абиссинии показано неправильно, без отчетливых географических представлений.

Автор „Мученичества Арефы" не известен, но он принадлежит к антиохийским кругам (летоисчисление дано κατα δέ ’Αντιόχειαν της Συρίας), которые ориентировались на столицу и императора. Составлено оно едва ли позже 30-х годов VI в.

Таким образом, три хронологически ближайших по времени к абиссино-химьяритским войнам источника — „Послание" Симеона Бетаршамского, „Книга химьяритов" и „Мученичество Арефы" — почерпнули свои основные сведения в одном и том же географическом пункте (в столице арабов-лахмидов Хирте Наамановой) и в одно и тоже время — в 524 г., когда там было получено послание царя химьяритов Масрука и туда прибыли разные лица из южноарабских городов.

При изучении источников по истории борьбы государств за господство в южной части Красного моря и в караванных городах его побережья становится очевидной заинтересованность Византии и ее роль в этом.

События в Эфиопии и Химьяре в первой четверти VI в. вызвали отзвуки на разных языках и в разных литературных жанрах. Этим событиям посвящены надписи, исторические хроники, путешествия, агиологические памятники и даже стихотворения. Все эти материалы тесно и глубоко связаны между собой, их переводили, они взаимно влияли друг на друга, и поэтому изучать их можно лишь комплексно.

„ЗАКОНЫ ХИМЬЯРИТОВ"

Одной из попыток поддержать прямые сношения с Востоком был водный путь по Красному морю и Индийскому океану, который приобретал все большее значение, но не мог совершенно лишить значимости караванные пути и торговлю, осуществлявшуюся через посредство Иемена. Древняя колонизация арабами Эфиопии и последующие захваты эфиопами областей „Счастливой Аравии" способствовали тому, что сабейцы, а затем химьяриты сносились с эфиопами, торговля которых в индийских гаванях была обширна. Стесняла их только конкуренция персов. Через Эфиопию поддерживались отношения с Цейлоном и Индией, откуда вывозились самые разнообразные товары, в том числе всякого рода пряности, краски, драгоценные камни и тот же шелк— индийский и привозный из Китая. Благодаря всему этому торговые сношения через Эфиопию и южную Аравию приобретали большое значение, особенно если указать и на то, что Эфиопия торговала и со странами восточного побережья Африки, откуда вывозила, между прочим, золотой песок и слоновую кость.

Все это заставляло Византию стремиться сохранить благоприятные отношения с Химьяром и Эфиопией, чтобы обеспечить прохождение караванов и получение товаров из рук их купцов.

Учитывая значение официальных государственных связей с государственными объединениями Аравии и Эфиопии, Византия пользовалась обменом посольствами. В период кушито-химьяритских войн (от 522 г. до 525 г.) были затронуты за живое интересы Византии, ее купцов не пропускали через Химьяр, убивали и грабили их. Эфиопия в значительной степени опиралась на поддержку Византии в своих действиях. В 30-х и 40-х годах VI в. одно посольство следовало за другим, выражая те или другие пожелания империи. В 530 г. посол Юлиан вел переговоры о торговле с эфиопским царем Элесбоа (Эла Ашбеха), предлагая ему закупать товары в портах и гаванях Индии и перепродавать их Византии. В то же время он ходатайствовал перед химьяритским царем Сумайфой (Эсимфеем) о том, чтобы некий Кайс был восстановлен в качестве филарха (кабира) племени маадеев. Он был в изгнании, опасаясь родовой мести царя, одного из родственников которого он убил. Двумя-тремя годами позднее, после восстановления Кайса филархом, его посетил представитель Византии Абрам (Авраам), хорошо известный по посланию Симеона Бетаршамского и по сообщениям его сына Нонна. Чтобы крепче связать Кайса с Константинополем, Авраам увез с собой в качестве почетного заложника сына Кайса Мавию (Моавию). Нонн, сын Авраама, побывал у эфиопского царя Элесбоа (Эла Ашбеха), а затем у Кайса, филарха маадеев, но привезти его с собой в Константинополь, как он того добивался, не смог. Нонн оставил записи о своем посещении эфиопского царя, которые были доступны еще патриарху Фотию в IX в. и вошли в качестве фрагментов в его Библиотеку, а также в хронику Иоанна Малалы. Описание путешествия Нонна замечательно, как и его рассказ о приеме у царя. Новое посещение Авраамом царя Химьяра Абрахи было связано с вопросом о передаче филархии Палестины Кайсу, а его братьям Амру и Язиду — филархии мадеев. Все эти посольства, включая и посольство Сумма, брата Юлиана, были осуществлены в период  между 530 и 542 гг.  и говорят об очень частых, настойчиво повторявшихся сношениях между государствами южной Аравии и Константинополем.

Но для Византийской империи была известна еще одна возможность жить в мире и добиваться господства своего влияния в варварских государствах — обращение в христианство народов и отдельных представителей знати, царя, браки с христианками-царевнами или знатными и т. д. С новой верой появлялись новые образцы материальной культуры, язык приобретал литературную отделку, алфавит и письменность нарождались или развивались, переводились и читались книги. Такой путь проделала Эфиопия, как сообщает Филосторг, во времена Афанасия Великого, войдя тем самым в орбиту Средиземноморского мира, мира Византийской империи.

В города южной Аравии христианство пришло из двух ближайших центров — из Эфиопии, расположенной через пролив, и из Сирии приморской, по караванному пути. Последнее засвидетельствовано арабскими сообщениями Табари. Ранние сирийские источники указывают, что христианство было завезено, например, в Неджран химьяритскими купцами, в частности неким Хайаном из Хирты, центра арабов-лахмидов.1 Но в V и VI вв. положение осложнялось тем, что само христианство воспринималось не только в форме православия, но распространялось монофизитство и несторианство. Несторианство укрепилось более всего на Востоке, в Иране, где оно уживалось — то гонимое, то терпимое — с государственной религией, зороастризмом. В политическом отношении представители несторианства использовались шаханшахом в качестве культурной силы и для дипломатических сношений с другими народами. Монофизитство, ставшее особенно значительным в Египте, приморской Сирии и северной, византийской Месопотамии, вело активную проповедь и ширило свое влияние. Монофизитство оказалось связанным с рядом сирийских городов — Нисибином, Эдессой и центром Лахмидского государства, Хиртой. Из Хирты в Неджран тянулись прочные и старые связи, и когда после борьбы с царем Зу Нувасом воцарился ставленник Эфиопии Сумайфа, a затем Абраха, то в своих правах восстановлено было христианство, но епископ, поставленный химьяритами, принял посвящение от монофизитского „папы" Тимофея из Александрии.2 Речь идет о Тимофее III, 32-м патриархе коптской монофизитской церкви в Александрии, занимавшем этот пост с 517 по 535 гг.3 Участие Симеона Бетаршамского и других представителей сирийского монофизитства в судьбе Неджрана подтверждает это общее положение и связи, которые имел Неджран с монофизитами вообще, а также причастность Симеона организации „восточных отцов", по существу противополагавших себя „мелкитам".

В такой ориентации Неджрана и христиан-химьяритов на монофизитов для Византии была новая трудность, которую она стремилась преодолеть дипломатическим путем, усиленно поддерживая связи посольствами и представительством. Но Византия стремилась и другим путем закрепить за собой позиции, направляя в города Аравии носителей принятой империей официальной идеологии — православия. Эта церковная политика отражена в византийской литературе, посвященной событиям, происходившим в южной Аравии, борьбе между Зу Нувасом и городом Неджраном, восстановлению власти эфиопов и, наконец, царю Абрахе.

В круг литературных памятников, связанных с политическими, а отчасти и клерикальными задачами, которые стояли перед Византией, заинтересованной в торговле с Химьяром, входят памятники разных литературных жанров. Это — „Мученичество Арефы (Харита) и иже с ним", „Житие" епископа Грегентия, приписываемые Грегентию „Законы химьяритов" и „Спор с Эрбаном".

„Мученичество Арефы" использовало явно монофизитские материалы, черпая их из сирийских источников, родственных „Посланию Симеона Бетаршамского" и „Книге химьяритов". Тенденция мелкитов (православных, которым покровительствовало Византийское государство) занять твердое положение в арабских городах соответствовала и заданию государственной власти. Отсюда шло и стремление дать соответствующие литературные памятники, которые закрепляли бы это положение.

В числе таких памятников в первую очередь следует поставить „Житие" епископа Грегентия, анализ которого был дан на страницах XIV тома Византийского временника (1907 г.). Житие это полно легендарных эпизодов, они составляют неизбежный приключенческий и фантастический материал такого литературного жанра. Но основа „Жития" несомненно исторична. Грегентий, уроженец Мизии (Мезии), был послан в качестве представителя византийского православного направления в город Тафар, столицу Химьяра. Грегентию приписывается славянское происхождение. Навыки миссионерской деятельности он мог получить в Мизии, пограничной провинции, и с этой стороны мог быть полезен на новом месте. „Житие" делает его епископом Тафара для того, чтобы противопоставить его монофизитскому епископу, ставленнику Тимофея. Само по себе это может быть историческим фактом, так как в своей усиленной, настойчивой пропаганде монофизиты стремились парализовать влияние православия, опиравшегося на Константинополь, и несторианства, сумевшего занять положение в Ктесифоне. За влияние в христианских центрах Ближнего Востока боролись все три клерикальные партии, и каждая из них представляла известное политическое направление. Схватка Византии с Ираном нашла себе место и в южных областях Передней Азии, продолжая соперничество здесь, как это было на Кавказе и в Месопотамии.

С именем епископа Грегентия связаны два других вышеназванных памятника: „Законы химьяритов" и „Спор", который ведется Грегентием с иудейским учителем Эрбаном. Оба памятника, более чем вероятно, являются псевдоэпиграфами, но составлены они были во всяком случае в VI в., в среде, достаточно хорошо известной автору или авторам. „Спор с Эрбаном", — по тенденции своей, — совершенно понятный памятник, имеющий многочисленное число образцов в предшествующей литературе на греческом языке, начиная с диалога Юстина Философа, и большое число продолжающих его апологетических и полемических памятников, как, например, „Учение новокрещенца Иакова". Однако „Спор с Эрбаном" имеет некоторые особенности, вызванные реальной исторической обстановкой, в которой он был составлен. Экономические связи и влияние иудейства в южной Аравии были таковы, что господствующий класс и цари принимали иудейство, стремясь к его насильственному распространению. Полемика с Эрбаном, которая вложена в уста Грегентия, свидетельствует о фактах, имевших место, о попытках мелкитского клира добиться превосходства над иудейством. Возникнуть это сочинение могло лишь в период, предшествующий иранскому завоеванию Иемена в 70-х годах VI в.4 Это же время было временем составления тесно связанных со „Спором" „Законов химьяритов".

Этот греческий памятник отнюдь не представляет собою законов химьяритского общества, что справедливо и настойчиво утверждали и предшествующие исследователи. Такова была и точка зрения Нёльдеке,5 Васильева,6 Наллино.7 Но нельзя согласиться с тем, что этот памятник „не стоит принимать во внимание" ввиду его апокрифического характера.8 Внимания он заслуживает, и с нескольких точек зрения. Название Νόμοι των ‛Ομηριτων „Законы химьяритов"9 присвоено этому сочинению потому, что центральной, наиболее обширной и главной его частью являются законодательные нормы. Эта юридическая часть состоит из 64 глав (κεφαλαίοι) различного содержания. Не являясь сборником, порожденным химьяритской средой, „Законы" представляют собою собрание юридических норм для химьяритов, составленных в византийской среде с целью попытаться их применять и в соответствии с ними управлять химьяритами. Это было естественным следствием стремления Византии господствовать и влиять в южноарабских городах. Вступление и заключение, в которые как бы вправлены „Законы", по своему содержанию тесно связывают их с двумя другими памятниками. „Мученичество Арефы" предшествует „Законам", предисловие которых продолжает его сообщения. Воцарившийся над Химьяром Абраха находит поддержку со стороны епископа Грегентия, который, желая помочь ему установить порядок в управлении городами Тафаром и Неджраном, вводит правила управления и нормы поведения.

„Законы", составленные Грегентием, были приняты и записаны как бы от имени самого царя — Τον δε λεπτον νόμον όνπερ ο άγιος Γρεγέντιος συντέταχεν ως απ’αυτόϋ τοΰ βασιλέως προεθέμην προσθηναι τη διηγήσει ταύτη.10 Таким образом, само свидетельство памятника ясно говорит, что законы были составлены для химьяритов греком, и в их основе, следовательно, находятся византийские материалы. Литературное заключение сообщает о том, что законы были умножены и розданы, и возвращается к вопросу об иудеях, законоучитель которых, Эрбан, был упомянут в предисловии.11 Таким образом, создается переход к самому диспуту между Грегентием и Эрбаном, которому посвящен другой труд, приписываемый также Грегентию, — Διάλεξις, Disputatio.12 „Мученичество", „Законы" и „Спор" связаны известной последовательностью. История Химьяра рассказывается в период Зу Нуваса, потом Абрахи, — ставленника эфиопского царя Эла Ашбеха.

Если можно высказать сомнение в том, принадлежат ли „Законы" и „Спор" одному и тому же автору (и едва ли Грегентию), то во всяком случае можно утверждать, что и „Законы" и „Спор", как и „Мученичество Арефы", вышли из одного и того же круга, близкого политическому официальному представительству и клерикальной византийской миссии, заинтересованной в делах арабов вообще и „Счастливой Аравии" в частности. Эти круги и представители миссии неизбежно должны были быть и были знакомы с соответствующими памятниками на сирийском языке. „Существует также мнение о том, что Νόμοι и Διάλεξις составлены в Сирии",13 — предположение, имеющее основание. Византия пользовалась в сношениях с мелкими государствами Ближнего Востока услугами сирийцев, язык которых был торговым и дипломатическим языком до распространения арабского языка.

Как сирийская „Книга химьяритов" и „Послание" Симеона Бетаршамского, так и греческие источники вращаются в том же кругу событий и людей: борьбы Зу Нуваса с Неджраном, выступления царя эфиопов Эла Ашбеха, победы и появления Абрахи в качестве его ставленника у химьяритов. Для „Законов", как и для „Мученичества", Абраха — первый царь после событий 525 г. и смерти Зу Нуваса, хотя на основании других источников несомненно, что Абраха имел предшественника Сумайфу (Эсимфея), как это известно и Прокопию.

У Византии в южной Аравии были большие экономические интересы, о чем речь была выше, но поддерживать их и заботиться о них Византия могла лишь до времени завоеваний персов при Хосрове. В VII в. Византия была занята очередной задачей отбросить персов, с которыми она справилась ценой жестокого напряжения всех сил. С этого времени о южной Аравии уже не могло быть и речи, а к 30-м годам VII в. так изменилась вся ситуация, что даже думать о ней не имело смысла — она вышла из круга внимания Византии в качестве пункта приложения ее экономических интересов и заинтересовала ее как родина страшных сарацин, громивших империю.

Монофизитское влияние, преобладавшее в таких центрах, как Джафар и Неджран, Византия, стоявшая на позициях православия, стремилась парализовать словом и делом. „Законы химьяритов" являются литературным памятником, выражающим эту тенденцию. Византия желала организовать внутреннюю жизнь арабских городов в своих интересах, дать им определенные правовые нормы.

Чем же являются „Законы химьяритов", что отражает этот памятник, составленный греками для химьяритов? Наиболее характерной его чертой является то, что предлагаемые в нем законы, или правила, почерпнуты с незначительными изменениями из богатых юридических сводов Византийской империи, так увлекавшейся законодательством в эпоху Юстиниана. Составители руководствовались известными им нормами, господствовавшими в их время, в их стране. Некоторые из этих постановлений взяты из живых, действовавших в Византии порядков, установленных с незапамятных времен и потому не нашедших точного отражения в сборниках доюстиниановского и юстиниановского права. Таковы постановления о делении города на кварталы — гейтонии, об обязанностях по надзору и полицейских функциях квартального — гейтониарха.14 И в этом отношении данные „Законов химьяритов" представляют несомненный интерес для истории Византии.

Значение имеет и то, что автор или составители сборника имели также известное представление о реальной обстановке, общественном строе и обычаях южноарабских городов. „Законы" затрагивают различные стороны жизни. Как многочисленные правила номоканонов, так и этот сборник рассматривает вопросы брака, нравственности, соблюдения церковных праздников. В ряде глав затронуты вопросы рабства и особенности социального строя Химьяра, вытекающие из прочных родовых отношений, пережитков родового строя, засвидетельствованные у химьяритов другими источниками.

Весь фон и колорит законодательства — городской, о возделывании земли и ее непосредственных производителях речи нет. Много внимания уделяется порядку в управлении городом, причем устанавливаемые мероприятия являются сколком с действовавшей системы управления византийских городов, как она известна на основании сообщений хроник, исторических сочинений, а также некоторых законодательных данных византийского права.

По предложению Грегентия, царь химьяритов якобы приказал разделить Неджран на 36 районов (εις τριακονταεξ ρεγεωνας) и поставить в каждом районе архонта (εκάστω ρεγεων άρχοντι επιδοθηναι).15 Эти начальники районов, получившие название гейтониархов (οι γειτονιάρχαι), должны были каждый иметь свой собственный „секрет", канцелярию (το ίδιον σέκρετον) посреди площади (μέσον της αγορας) в выпавшей на его долю гейтонии.16 Он должен был прежде всего „записать", т. е. переписать все дома, находившиеся в его ведении, в пределах его гейтонии. Иначе говоря, требовалось составить опись, своего рода окладные листы, на основании которых можно было бы взимать подать. Гейтониарху предлагается придерживаться „своих пределов", т. е. того округа или квартала, который ему предоставлен, и не пытаться простирать свою власть и какие бы то ни было действия на чужие гейтонии.17 Под началом у квартального — гейтониарха были служащие или чиновники (οι ταξεώται) и 16 солдат (οι στρατιωται), которые должны были выполнять обязанности полицейских. После того „предписал царь" „по-хорошему", „со страхом божиим" собирать с населения денежные налоги — „щедроты" и „анноны" — προσέταξε ο βασιλευς τοΰ λαμβάνειν ρόγας και φιλοτιμίας και ανόνας.18 Таким образом, памятник как бы стремится установить систему обложения, известную и действовавшую в Византии. Эти сообщения прекрасно дополняют новыми сведениями то, что было известно об организации городов империи, но ни в каком случае не могут отражать управления Неджрана или какого-нибудь другого города южной Аравии.

Главой города является епарх, но его непосредственным помощникам, гейтониархам (квартальным), уделено особенно большое внимание. Вся деятельность поставленных царем лиц, для наблюдения и упорядочения жизни города, сосредоточена в кварталах, гейтониях. На гейтониарха должен был падать целый ряд полицейских и контрольных функций: следить за порядком в своем квартале, в общественных местах, на улицах (τας ρύμας), на площадях (τας πλατείας), наблюдать за постоялыми дворами (τας κεθαροποτίας) и проявлять всяческое внимание к продаже съедобного — хлеба, вина, масла и всякой другой пищи (§ 1).19 Наблюдение за ценами в пределах города в целом поручалось епарху, который проверял правильность продажи и цен (§ 62). В этом случае „Законам химьяритов" соответствуют сведения о положении епарха, известные из „Книги епарха".

О результатах надзора за домами и за всей жизнью квартала гейтониарх обязан сообщать епарху (§ 58). Последние должны добросовестно выполнять свои обязанности (§ 61), как и другие служащие и чиновники (οι υπερέται) города; они не должны быть ворами, вымогателями, грабителями и не смеют требовать лишнего с тех, кто занимается продажей (§ 30). При обложении налогами предписывалось не брать сверх отвечающего законным требованиям и не делать самое обложение повышенным (§ 45). Лица, поставленные исполнять судебные обязанности, должны судить по закону, под страхом подвергнуться наказанию за нарушение этого обязательства (§ 46).

Приведенные данные типичны для управления и организации византийских городов и, очевидно, были зафиксированы, чтобы предложить их в качестве образца в Химьяре.

„Законы химьяритов", кроме правил для распорядка и управления города, содержали ряд глав, на основании которых можно было производить суд и расправу над населением. За убийство (§ 2) и воровство были назначены суровые членовредительские наказания. Первый раз вор получает 50 ударов, во второй раз ему клеймят лоб, а в третий раз перерезают жилы на правой ноге, чтобы он не мог бежать и скрыться, совершив воровство (§ 5).

Группа глав сборника самым тесным образом связана с материалами, известными по византийским номоканонам, постановлениям сирийских соборов и славянским юридическим сборникам. Часть этих постановлений нормирует вопросы половой жизни, рассматривая ее различные преступные нарушения как „скверные и низменные деяния" и запрещая их самым суровым образом (§§ 3, 21, 16). Не случайно, что это запрещение налагается особенно строго на христиан (§ 21), для которых были обязательны постановления церковных канонов. Возможно, что и в этом случае составители имели в виду реальную обстановку в Химьяре, где имели распространение различные религии, для которых такого рода ограничения в области половой жизни не были обязательны. „Законы" настойчиво предлагают сообщать о всех нарушениях такого характера, чтобы „этот грех не заражал чистых душой" (§§ 3, 15, 16). Как самые действия, так и несообщение о них подлежали тяжелому наказанию. Сюда относится и запрещение предоставлять свой дом или жилище „для дел прелюбодеяния" (§ 17). Совершившую прелюбодеяние женщину не следует самовольно избивать, ее наказывают битьем официальные органы государства, представители гейтонии, а отнюдь не частные лица (§ 24).

Клерикальный характер постановлений сказался и на предписаниях относительно брака, которыми его всячески стремятся упорядочить и ввести в норму.

Женить и выдавать замуж детей требовалось в возрасте между 10 и 20 годами, в случае невыполнения взимался штраф, в соответствии с имуществом семьи (§ 13). Очевидно, закон вызывался стремлением родителей сохранить рабочую силу в семье и нежеланием выделять сыну или дочери часть имущества.

Экономическими мотивами вызвана и другая глава, требующая от родителей признать законным брак между богатым юношей и бедной девушкой, и обратно, причем требовалось выдать и соответствующее приданое „в соответствии с царским приказом" (καθότι κέλευσις βασιλική παρακελεύεται, — § 10).

Свободный мужчина (ανης ελεύθερος) не должен сожительствовать с рабынями, если он женат, а должен иметь только одну жену. Точно так же и свободная женщина не должна сожительствовать с рабами (§§ 11, 12). Требование заключать законные браки настойчиво повторяется, при этом объясняется, почему люди предпочитают сожительство с рабыней браку: πένης ειμι και ου δύναμαι έχειν γυναϊκα („я беден и не могу иметь жены"), — говорят они, т. е. для таких лиц является невозможным содержать жену (§ 6), На это „Законы химьяритов" отвечают указанием, что „если ты беден, продай и единственную свою рабу" и живи в „честном" браке (§ 59). Дважды приведенное с незначительными изменениями это предписание имело большое значение для установления обычая моногамного, церковно узаконенного брака.

В связи с такими требованиями, предъявленными к браку, находятся и наказания женщины за измену мужу — и в первый раз, и вторично — членовредительские (§ 9). „Всякий, имеющий жену законно (νομίμως), если оставит ее и будет сожительствовать с другой", совершает грех и подлежит наказанию (§ 8). Тот, кто сожительствует с законной женой другого (§ 7), также несет наказание, как и его соучастница. Таким образом нормируются брачные отношения.

В полном согласии с правилами Номоканона, „святых канонов" (οι γαρ θεΐοι κανόνες), находится разрешение женщине вступать во второй брак и запрещение третьего брака (§ 49);20 ей рекомендуется вступить в монастырь. Если женщина желает жить в девстве и не вступать в брак, то она должна дать собственноручную письменную запись (το ιδιόχειρον), как бы дать подписку, которая обязывала бы ее к сохранению этого обещания (§ 60). Постановления требуют особого внимания к мальчикам, не достигшим еще юношеского возраста, чтобы оградить их от влияния нравственных пороков и сохранить их чистоту (§ 40).

Ряд глав имеют в виду нормировать поведение в общественных местах, с тем чтобы добиться некоторого смягчения нравов. К числу таких правил принадлежат запрещение насильничать, драться, ссориться и оскорблять друг друга (§ 39). Это касается и женщин, которые не должны ругаться или браниться (§ 48), но вести себя скромно, помня, что „муж глава женщины". Повторное запрещение драться и избивать кого-либо в публичных местах точно указывает на необходимость вести себя подобающим образом на улицах квартала и на площадях. Затевающие драку в квартале наказываются сорока ударами (§ 32). Не лишена интереса мотивировка запрещения драться. Если ты богат, делай добро, но не зло" (Δυνάστης ει · και αγαθοποίησον, και μη κακοποιήσης). „Если ты беден, подобного тебе бедняка не бей" (Πένης ει τον ομοίον σου πένητα μη ράπιζε, — § 23). За пьянство мужчина наказывается 60 ударами, а женщина 30-ю (§ 25).

Некоторые правила имеют в виду защитить женщину от посягательств на улицах и на площадях, но они касаются лишь „проходящих свободных женщин" (διερχομενας ελευθέρας γυναΐκας, — § 20), никак не касаясь рабынь. Такое же стремление выявлено в другой главе, имеющей в виду обеспечить женщине защиту при совместном путешествии (§ 19).

Общее стремление „Законов" несомненно имеет в виду некоторое смягчение нравов вообще. В этом отношении обращает на себя внимание запрещение „насильно выводить", т. е. нарушать право убежища в церкви, куда бежали, спасаясь от наказания и насилия, причем запрет и наказание за нарушение права убежища налагались на того, кто его нарушал и относительно раба, и относительно свободного (§ 43).

Во многих главах (титулах) указывается на рабство в домашнем быту, рабы упоминаются постоянно.

Христианство, особенно в первый период своего распространения, в I—III вв., когда оно было гонимо, стремилось смягчить положение рабов. Эта тенденция сохранилась надолго и в некоторых законодательных памятниках, в частности такого рода попытки отражены и в „Законах химьяритов". Так, одна из глав предлагает проявлять к рабам некоторое снисхождение, давать им двойную одежду и обувь (το διπλάσιον ιμάτιον και υποδήματα) и уделять другого рода внимание к их нуждам (§ 54). Таково и запрещение избивать своих рабов и домочадцев (τους εαυτοΰ οικέτας). Особенно „Законы" наставляют господ, так как очень часто „рабы от них научаются злу и греху". Господа учат рабов всему дурному — констатирует закон, — и в поучение им приводится известный текст из послания апостола Павла о равенстве во спасении, где „нет рабов, нет господ" (§ 53). Стремление несколько смягчить социальные противоречия, не доводить их до обострения, заключается и в другой главе, запрещающей задерживать мзду (ο μισθος μισθωτοΰ) наемникам или поденщикам, или совершенно ее не платить. Наказанием является выплата долга в двойном размере (§ 52).

Часть постановлений носит специфически клерикальный характер и стремится внести в быт христианские обычаи. Таково запрещение торговать по воскресеньям чем-либо, кроме пищи для людей и животных (§ 27). В большие христианские праздники не следует возить большие и тяжелые грузы морем или сушей (§ 28, 29).

Такой же характер носят строгие запреты колдовства, магии, предложения и употребления волшебных напитков и всякой φαρμακεία (§ 4), а также борьба против любого рода лицедейства. Все занимающиеся „трагедийными действами", простиранием рук (или рукоплесканиями), танцами, участвующие в комедиях или пародиях должны покинуть Химьяр, — „мы не желаем, чтобы они были на земле нашего государства" — гласит закон (§ 36). Преступающие его должны быть схвачены, побиты и должны быть проведены через огонь или обкурены, — οι δέ παραβαίνοντες κατασχεθήτωσαν και μαστιζέσθωσαν, και πυρπολείσθωσαν, τουτέστι τζουκζέσθωσαν (§ 36). Участие в трагедийных и комедийных действиях, пляски, сопровождаемые выразительными жестами, пародии и насмешки составляли круг удовольствий, запрещаемых церковью. Виновных в нарушении закона подвергали наказанию битьем, а затем проводили через огонь или обкуривали, что несомненно представлялось обрядом очищения. Это поверье встречается у различных народов, в том числе у тюрков, которые в 568 г. провели византийского посла Зимарха киликийца через огонь, прежде чем допустить его к хану Дизибулу.21

После обкуривания участвующие в лицедействе в течение целого года должны быть осуждены и работать в государственных мастерских в качестве наказания — τω εργοδοσίω... υπουργεΐν καταδικαζέσθοσαν (§ 36).

Те же мотивы действуют в запрещении, надев личины, меховые маски или маски, изображающие зверей (τα δερμάτινα), играть или разыгрывать что-либо на улицах города; такого рода действия квалифицируются как „сатанинские" и запрещаются „как рабам, так и свободным" (είτε δοΰλος, ειεν και ελεύθεροι, — § 34). Это запрещение простирается на участников трагедий (οι τραγωδαι), а также на играющих на кифаре и на лире (οι κιφαρωδαί και οι λυρισται), будь то мужчины или женщины, юноши или девушки. Всем им рекомендуется вместо этого петь псалмы; и дальше следует интересная аргументация. Если они говорят: „Но мы не умеем петь псалмы", — им следует ответить: „Скверному демону поешь песни, нигде в книгах не написанные, а записанные псалмы Богу не выучишь" (§ 35). Здесь, несомненно, имеются указания на устное народное творчество, с которым церковь в различных государствах не раз вступала в тщетную борьбу. И эти главы „Законов химьяритов" отражают жизнь шумных византийских центров, имевших много общего с жизнью городов всего Востока.

Однако конкретная историческая обстановка в государстве химьяритов, условия жизни и быт были знакомы и известны составителю свода. Многочисленные постановления о браке, кровосмесительстве, противоестественных действиях и других видах нарушений как бы предполагают тесные родовые отношения, наличие большой семьи, крепкого рода, которые хорошо известны для южной Аравии на основании других памятников. Таковы и многочисленные указания на рабов, которые упоминаются почти в каждом титуле, с тем чтобы и к ним применить или отнести данное постановление.

В Византийской империи в VI в. такое постоянное упоминание о рабах в полицейских и клерикальных титулах законодательства уже не было употребительно. Для химьяритского свода составители достали из архивов старые правила, которые здесь оказались нужными и живыми. Арабский историк Беладзори сообщает о том, что Мухаммед заключил договор с неджранитами, по которому в качестве подати они должны были поставлять ему ежегодно известное количество плащей и одежд, которые выделывались в их городе.22 Возможно, что с этим следует сопоставить то, что „Законы химьяритов", которые считают центром Химьяра Неджран, особо повторяют запрещение для текстильщиков работать по воскресеньям, как это предлагается и всем другим ремесленникам (§ 63). На развитое ремесленное производство в Неджране, быть может, указывает и запрещение завидовать совершенству мастерства, проявлять зависть к искусной работе — τεχνίτην φθονων — и потому клеветать или охаивать чужую работу (§ 44). Несколько титулов в качестве наказания предписывают посылать провинившихся на работу в государственные мастерские (§ 36).

С событиями, происходившими в 522—525 гг. в Химьяре, связано также указание „Законов", что дома, отнятые теми, которые захватили власть над химьяритами, должны быть насильно возвращены и отданы под жилье (§ 57).

Таким образом, „Законы химьяритов", которые с большим правом могли бы носить название „Законов для химьяритов", являются подлинным законодательным сборником, составленным в VI в. и отражавшим положение и отношения, господствовавшие в Византии, с известным учетом особенностей Химьяра. Введением норм этого памятника в Иемене Византия пыталась упрочить свое влияние. Теряя в „Счастливой Аравии" свой политический авторитет, с которым падали и экономические связи, она применяла все виды идеологического воздействия, чтобы сохранить эти важные опорные пункты своей торговли.

Юридический сборник, который, по мнению исследователей, не заслуживал внимания, приобретает значение как памятник, отражающий управление и быт больших городских центров Византии и свидетельствующий о ее стремлении подчинить своему идеологическому влиянию отдаленные государства.

Если „Законы химьяритов" и составлены с известным представлением о реальной обстановке, общественном строе и быте южноарабских городов, нет сомнения, что этот псевдоэпиграф не был действующим законником или судебником химьяритов, а остался византийским литературным памятником, характеризующим городскую жизнь империи VI в.


 

ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ХИМЬЯРА

1 Caussin de Perseval. Essai sur ľHistoire des Arabes. Paris, t. I, 1847, pp. 61—160. — Могdtmann. Miscellen zur himjarischen Altertumskunde. Ztschr. d. Deutsch. Morgl. Ges., B. 31, 1877, pp. 61—90. — A. Di11mann. Über die Anfänge des Axumitischen Reiches. Abhandl. d. Akad. d. Wiss. zu Berlin. Berlin, 1879. — A. Dillmann. Zur Geschichte des Axumitischen Reiches im IV bis VI Jahrhundert. Abhandl. d. Akad. d. Wiss. zu Berlin, 1880. — Mordtmann. Die himjarisch-äthiopischen Kriege noch einmal. Ztschr. d. Deutsch. Morgl. Ges., B. 35, 1881, pp. 693— 710. — Fell. Christenverfolgung in Sudarabien. Ztschr. d. Deutsch. Morgl. Ges., B. 35, 1881, pp. 1—74. — E. Glaser. Skizzen der Geschichte und Geographie Arabiens, B. II. Berlin, 1890, pp. 532—564. — E. Glaser. Die Abessinier in Arabien und Afrika. München, 1895. — Winkler. Altorientalische Forschungen. B. I, Leipzig, 1893, pp. 310—328, 329—337.  — F. M. R. Pereira. Historia dos Martyres de Negran. Lisboa, 1899. Рецензия: Th. Nöldeke. Getting, gelehrte Anzeigen 161 Jahrg., 1899, pp. 825—830. — A. Kammerer. Essai sur ľhistoire antique deľAbyssinie. Paris, 1926. — Hitti. History of the Arabs. 4-th edit., London, 1949.

2 А. Васильев. Житие Грегентия, епископа Омиритского. Визант. врем., т. XIV,  1907, стр. 23—67. — A. A. Vasiliev. Kaiser Justin I (518—527) und Abyssinien. Byz. Ztschr., 1933, В. 33, H. I, pp. 67—77.

3 Hartmann. Der Islamische Orient, II. Die arabische Frage. Leipzig. — F. Hommel. ĽArabie avant ľIslam. Encyclopédie de ľIslam, t. I, pp. 382—386. — A. Grohmann. Minaioi. Real-Encyclopädie, Supplementband, 6(1935), col. 461—488. — Mordtmann. Himyar. Encyclopédie de ľIslam, t. 3, pp. 329— 331. — Тсаč. Homeritae. Real-Encyclopädie, t.  VIII,  col. 2182—2188. — Тсаč. Saba.  Real-Encyclopädie, 2 Reihe, 2 Halbband, col. 1298—1515. — Rусkmans. Les noms propres sud-sémitique, t. I—III. Louvain, 1934—1935.

4 И. Ю. Крачковский. Две южно-арабские надписи в Ленинграде Известия Академии Наук СССР. Отделение общественных наук. 1931, стр. 427—453.

5 Rhodokanakis. Das öffentliche Leben in den alten südarabischen Staaten. — D. Nielsen. Handbuch der altarabischen Altertumskunde. Kopenhagen, 1927, pp. 109—142. — Последующие работы печатались Родоканакисом и его учениками в Wiener Zeitschrift für die Kunde des Morgenlands, tt. 38, 40, 41, 42, 43, 45, и др. — Ценным для библиографических справок является список надписей, собранных Глазером, с указанием изданий и подробной библиографией. — Höfner, Maria. Die Sammlung Eduard Sachau. Sitzungsberichte der Wiener Akademie, philol.-historische Klasse, B. 222, Abh. 5, Wien, 1944.

6 Nallino. Raccolta di scritti editi e inediti, v. 3. Storia dell’ Arabia preislamica. Roma, 1941. — Hitti. History of the Arabs. 4-th edit., 1949 — O’ Learу. Arabia before Muhammad. 1927.

7 Ryckmans. Les noms propres sud-sémitiques, t. II.—Répertoire alphabétique. Louvain, 1934, стр. 123.

8 Mordtmann u. Mittwoch. Sabaische Inschriften. Hamburg, 1931, №. 153, г. 3, pp. 192—193.

9 Ryckmans. Inscriptions sud-arabes. Le Muséon, t. 45, 1932, pp. 290—295.

10 Revue des études juives, v. 23, 1891, p. 122. — Wink1er. Zur Geschichte des Judentume in Jemen. Altoriental. Forsch., B. I, p. 335. — Hirsсhberg. Jüdische und christliche Lehren im vor-und frühislamischen Arabien. Krakow, 1939, p. 39.

11 Hirsсhberg, pp. 69—70.

12 Mordtmann u. Mittwoch. Himjarische Inschriften, № 43, p. 54.

13 E. Glaser. Zwei Inschriften über den Dammbruch von Mârib. Mitteilungen d. Vorderasiat. Ges., 1897, 6, pp. 8, 11, 22.

14 Там же, стр. 31—53, 66.

15 Конти Россини считает это имя испорченным: — ποιμήν — пастырь. (Conti Rossini. Un documento sui christianesimo nello Jemen ai tempi del re Šarahbil Jakkuf. Romae, 1911, p. 12).

16 At-Tabari. Annales, ed. De Goeje. Prima series, v. II, pp.  — ; — Tabari.   Geschichte der Perser und Araber zur Zeit der Sassaniden, übers, v. Th. Nöldeke. Leyden, 1879, pp. 172—237.

17 Abulfedae. Historia anteislamica, arabice, ed. Fleischer. Lipsiae, 1831.

18 G1aser. Skizzen..., pp. 40—41. — Winkler. Altorientalische Forschungen, B. I, pp.329—337. — Conti Rossini. Un documento..., pp. 1—48.

19 Conti Rossini, pp. 19—44.

20 Pereira. Historia dos martyres..., pp. XXXIV—XXXVI.

21 Там же, стр. XXXVII—XXXVIII.

22 Cosmas Indicopleustes. The Christian topography (greec text), ed. by Winstedt. Cambridge, 1909, p. 72. — The Christian topography of Cosmas, translated by J. W. Mc Crindle. London. 1897, p. 55.

23 Acta sanctorum (Martyrium St. Arethae et sociorum), Octobris., v. 10, p. 721.

24 Fragmenta historicorum graecorum, IV, ed. C. Mullerus, Parisiis, 1851, pp. 178—180.

25 Malalas. Chronographia. Bonn, 1831, p. 433.

26 Malalas, p. 433. — Nonnosius.  Fragm. historic. graec., IV, p. 179.

27 Mordtmann. Die himjarisch-äthiopische Kriege noch  einmal. Ztschr. d. Deutsch. Morgl. Ges., B. 35, 1881, pp. 693—710.

28 Chronicon Pseudo Dionysianum vulgo dictam, ed. Chabot. C. S. C. O. Scriptores syri, series tertia, t. II, textus. Parisiis, 1933.

29 Malalas, p. 433.

30 Chronicon Pseudo Dionysianum, t. II, 54.

31 Halévy. Examen critique des sources relatives a la persécution des chrétiens de Nedjran. Revue des études juives, v. 18, 1889, p. 169.

32 Theophanes.  Chronographia. Ed. De Boor. Lipsiae, 1883, pp. 222—223.

33 Ha1évy. Examen critique. .., p. 169.

34 Chronicon pseudo Dionysianum, t. Il, p. 54.

35 На1évу. Examen critique. . ., р. 172.

36 Там же, стр. 178.

37 Procopius Caesarensis. Ed. Haury, Lipsiae, 1905; De bello persico, I, 19—20; 100—110.

38 Там же, стр. 102, 108, 109.

39 Там же, стр. 107—108.

40 Schröter. Trostschreiben Jacob s von Serug an die himjarischen Christen. Ztschr. d. Deutsch. Morgl. Ges., B. 31, 1877, pp. 400—405.

41 Halévy. Examen critique..., p. 26.

42 Schröter. Trostschreiben.. ., pp. 360—399.

43 Там же, стр. 270, 286.

44 Guidi. La lettera di Simeome vescovo di Beth-Arsam sopra i martiri omeriti. Memorie della classe di szienze morali, storiche e filologiche. Ser. 3-е, v. VII, Roma, 1881, pp. 1—32.

45 A. Moberg. The book of Himyarites. Lund, 1924.

46 Martyrium st. Arethae et sociorum, pp. 721—760.

47 John of Ephesus. Lives of the eastern saints. Patrologia Orientalis. XVII, f. I, pp. 138—139.

48 Там же, стр. 154.

49 Там же, стр. 155.

50 Pereira. Historia  dos martyres de Nagran.  Lisboa,  1899, pp. XXIII—XXIX.

51 John of Ephesus, pp. 138, 155, 157.

52 Baumstark. Geschichte der syrischen Literatur. Bonn, 1922, p. 145.

53 John оf Ephesus., p. 140.

54 Simeon Betharš., p.

55 Nonnosius. Fragmenta historicorum graecorum, IV, ed. Mullerus. Parisiis, 1851, р. 173.

56 Simeon Betharš., p. ; Pseudo Dionnysius, 58.

57 Nonnosius. F. H. G., IV, p. 174.

58 А. Moberg. The book of Himyarites, pp. 5, CIII.

59 Simeon Betharš., р.

60 Там же, стр. ; — Pseudo Dionysius, p. 57.

61 Там же, стр.

62 Simeon Betharš., р. ; Pseudo Dionysius, p. 63.

63 Т. е. православного вероисповедания, утвержденного Халкидонскнм вселенским собором.

64 Simeon Betharš.,  р.

65 Там же, стр.

66 A. Moberg. The book of Himyarites, pp. XXVl—XXXVI.

67 The book of Himyarites, p. 56 b.

68 Там же, стр. 23 b.

69 Там же, стр. 24 а.

70 Там же, стр. 23 b.

71 Там же, стр. 23 а.

72 Там же, стр. 35 b.

73 Там же, стр. 23 b.

74 Там же, стр. LXVI.

75 Там же, стр. LXV.

76 H. Snanner u. S.Guyer. Rusafa, die Wallfahrtsstadt des heiligen Sergios. Berlin, 1926. — Dussaud. Topographie historique de la Syrie antique et médiévale. Paris, 1927, pp. 253—254. — J. Sauvaget. Les Gassanides et Sergiopolis. Byzantion, v. XIV, f. I, 1939, pp. 115—130.

77 Иоанн Ефесский. История, III, кн. 6, гл. 4. — Н. В. Пигулевская. Сирийские источники по истории народов СССР. Л., 1941, стр. 121—122 (в русск. пер. с сирийского).

78 Boissonade. Anecdota graeca, v. 5, Parisiis. 1833, pp. 1—62; Acta sanctorum. Oktobr, t. X, 661—762. Parisiis et Romae, 1869.

79 Pereira. Historia dos Martyres de Negran. Lisboa, 1899.

80 Acta sanctorum, Octobr., t, X, р. 743, § 27.

81 Там же, стр. 747, § 29.

82 Fragmenta historicorum, v. 4, ed. Muller, Parisiis, 1851, pp. 178—180.

83 Simeon Betharš., p.

84 Там же, стр.

„ЗАКОНЫ ХИМЬЯРИТОВ"

1 Chronique de Seert., cap. LXXIII, ed. Addai Scher. Patrologia Oriontalis v. 5, pp. 330—331.

2 Michelle Syrien. Chronique, ed. par J. B. Chabot. Texte, p. 274b, trad. p. 185.

3 History of the patriarchs of the Coptic church of Alexandria, arabic text edit. et transl. by В. Evetts. Patrologia Orientalis, I, p. 451.

4 Hitti. History of the arabs. 3-th edit., 1946, p. 66.

5 Nöldeke. Geschichte der Perser und Araber. Leiden, 1879, pp. 175—201.

6 A. Васильев. Житие св. Грегентия, еп. Омиритского. Визант. врем.,. 14 (1907), стр. 25.

7 Nallino. Raccolta di scritti editi e inediti. Roma, 1941, р. 126 (4).

8 Там же.

9 Anecdota graeca ed. Boissonade. Parisiis, 1833, v. 5, pp. 63—116. Patrologia graeca, 86, I, col. 567.

10 Patrologia graeca, 86 I, col. 581.

11 Там же, кол. 620, 576—577.

12 Там же, кол. 621—784.

13 A. Васильев. Житие Грегентия, еп. Омиритского. Визант. врем., 14 (1907), стр. 25; со ссылкой на: Mordtmann. Miscellen z. himj. Altertumskunde. Ztschr. d. Deutsch. Morgl. Ges., B. 31 (1877) р. 69.

14 В статье „Византийские димы и факции" проф. А. П. Дьяконов указал на наличие кварталов как территориальных объединений в византийских городах (Византийский сборник. Л., 1945, стр. 155, 160).

15 Patrologia graeca, 86, I, col. 577

16 Там же, кол. 577.

17 Там же, кол. 580.

18 Там же, кол. 580. — Чл.-корр. АН СССР П. В. Ернштедт, любезно согласившийся просмотреть это неясное место, подтвердил правильность перевода и толкования термина ρόγα, данного мною [Sophocles. Greek lexicon of the roman and byzantine periods (New York, 1893). P. 971 — ρόγα = erogatio, largitio; p. 1146 — φιλοτιμία = largess, magnificence].

19 Patrologia graeca, 86 I, § 1, col. 581. — В дальнейшем ссылки в тексте делаются на номера параграфов „Законов химьяритов".

20 Patrologia graeca, 86 1, col. 607—608, nota 8.

21 Menandri Protectoris Fragmenta. Fragmenta historicorum graecoram, v. 4, ed. Mullerus, Parisiis, 1851, р. 227.

22 Al-Beladzori. Liber expugnationis regionum, text. arab. ed. De Goeje. Lugduni Botavorum. 1866, р. 65. — Ва1adhuri. Kitab futuh al-buldan. transl. by P. Hitti. New York, 1916, Ι, p. 100.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова