Оп.: Правомыслие и свободомыслие. К спорам о христианстве и свободе. - Современные записки. - 1928. - №36. - С. 428-458. К библиографии.
Диспут Религиозно-Философской Академии с П. Н. Милюковым дает повод вновь поставить вопрос о взаимоотношении христианства и свободомыслия. Сторонников свободомыслия беспокоит поворот к христианству в их собственных рядах. И возникают споры о том, может ли человек «левого» направления, адепт свободы, прогресса, социализма, быть христианином и православным. Нас, православных христиан, этот вопрос тоже интересует, но совсем с другой стороны, — нам интересно, как изнутри христианства определяется отношение к свободе мысли и что означает прогресс с христтианской точки зрения. При чем заранее нужно сказать, что для нас все эти принципы свободы, прогресса, социализма подлежат суду христианства, а не христианство их суду.
Когда ставится вопрос об отношении христианства к свободе мысли, который и будет нас спещально интересовать, то подход к нему возможен с двух совершенно разных точек зрения. Можно стать на чисто историческую точку зрения и исследовать, какие фактически были взаимоотношения между христианством и свободой мысли в истории. Когда эта точка зрения признается исключительной и высшей, то мы имеем дъло с историзмом. Но историзм не может никакого вопроса решить принципиально. Историзм всегда находится во власти релятивизма и не проникает в сущность вещей, ему не раскрывается смысл. Историзм есть подавленность эмпирией. Но возможен другой подход к вопросу — с точки зрения раскрытая ценности и смысла. Огромную заслугу немецкой идеалистической философии, несмотря на все ее дефекты, нужно видеть в объективном различении этих двух точек зрения 428//429 и в утверждении прав философского исследования ценности и смысла. Ценность и смысл вещей не определяются их генезисом и историей. Правда, немецкий идеализм не доходил до подлинно онтологическаго исследования ценности и смысла, но он все же освобождал от кошмарной власти историзма. Противники христианства обычно находятся во власти этого дурного историзма, они подавлены исторической эмпирией. Для такого рода историзма решающее значение имеет тот факт, что христианская история наполнена насилиями над свободой мысли, преследованиями философов и ученых, принуждениями в делах веры. Человеческие грехи, столь исказавшие христианство в истории, заслоняют для них божественную истину христианства. Христианство в его ценности и смысле исчезает для них вследствие того, что они подавлены христианами, явленными в грубой исторической эмпирии. Я не считаю для нашей темы принцишальным и существенным вопрос о христианских насилиях над мыслью и верой. Церковь не имеет в своем распоряжении никаких орудий насилия, она может их заимствовать лишь у государства. И потому вопрос этот, столько беспокоящий людей внешних для христианства, должен быть отнесен к другой темы, темы об отношениях Церкви и государства. С чисто христианской, церковной точки зрения не допустимы насилия в делах веры, внешние, насильственные ограничения свободы мысли, недопустимо пользование орудиями государственного принуждения в духовной жизни. Но вопрос этот должен быть отклонен при обсуждении нашей темы. Да и в наше время вопрос этот является анахронизмом. Мы живем в эпоху, когда не христиане совершают насилие, а над христианами совершают насилие, когда христианская вера не преследует, а преследуется. Христиане никого уже не могут сажать в тюрьмы и казнить, скорее их будут сажагь в тюрьмы и казнить. В России сейчас христиан сажают в тюрьмы, казнят и принуждают к материалистическому образу мыслей. Во Франции, где никого не сажают в тюрьмы и не казнят за веру и мысли, где есть внешняя свобода, внутренно христианство гонимо. В Сорбонне католик не может быть профессором. Господствующее общественное мнение утесняет церковь и веру, преследует ее презрением и насмешкой. И так, по-видимому, 429//430 почти во всем мире. Если и возможна где-нибудь временная реакция, в которой христиане соблазнятся насилием, то вряд ли она будет длительной и она не может иметь принципиального значения. Христианство вступает в эпоху очищения от исторических соблазнов и срывов, в эпоху выявления своей чистой сущности, обнаружения своего подлинного смысла. Меня будет
интересовать воирос о внутреннем отношенш христианства и свободомыслия.
Христианство признает в принципе свободу мысли, но отрицает «свободомыслие». Свобода мысли и свободомыслие должны быть решительно различаемы. Свободомыслие есть лишь одно из порождений свободы мысли, и порождение, нередко отменяющее самую свободу мысли. Свободомыслие есть то, к чему свобода мысли может прийти, но свобода мысли может прийти и к миросозерцанию противоположному свободомыслию. Свобода мысли может меня привести к истине христианства. И тогда невозможно возражать против моего христианства с точки зрения свободы мысли. Откуда следует, что материализм порожден свободой мысли, а христианство порождено несвободой мысли, насилием над мыслью? Это есть ни на чем не основанный предрассудок «свободомыслящего» общества, христианству враждебного. В своей христианской вере и христианской мысли я не чувствую себя ничем и никем насилуемым, я чувствую себя вполне свободным. Никогда христианская вера не смотрела на человека, как на автомат, — она предполагает свободу моего духа и требует усилий моей свободной совести. Мы, христиане, не рабы, а сыны. Мы не под законом, но под благодатью. Мы куплены дорогой ценой и не должны делаться рабами человеков. Мы должны стоять в свободе, дарованной нам Христом, и не подвергаться опять игу рабства. Мы призваны к свободе. Гдe Дух Господен, там и свобода. Всему этому учит нас Апостол Павел. Но наша христианская свобода представляется рабством для людей внешних и враждебных, для исповедующих религию свободомыслия.
Адепты и фанатики свободомыслия думают, что они опираются на науку, что они только и хранят свободу науки. Но самое понятие науки у них двусмысленно. Наука в их смысле, как будто бы, не допускает никакого 430//431 насилия над собою извне, от чужих ей начал, она автономна, она знает лишь свой собственный закон. Но сама наука свободомыслящих совершает величайшие насилия над свободой и мыслью людей, она требует абсолютного себе повиновения. Ибо она есть уже не наука, в строгом и точном смысле слова, а миросозерцание, а философия и религия, вера свободомыслящих, она призвана заменить христианство. В действительности наука не есть «свободомыслие» и ученые совсем не обязаны быть «свободомыслящими». Наука не есть миросозерцание, не есть догма, не есть философия или религия. Наука есть великая ценность, но религия науки есть великая ложь. Великий ученый может быть не «свободомыслящим», а верующим христианином, и это не мешает ему делать великие открытия. Таков был Пастер, который был верующим католиком. И Пастер был более великим ученым, чем Бюхнер или Маншотт. Верующим был и Ньютон. Адепты свободомыслия обычно совершают насилия над наукой, их вера насилует науку. И они обычно называют наукой лишь то, что благоприятно их миросозерцанию. Если биолог приходит к механическому объяснение явления жизни, то он объявляется свободным ученым, и наука его подлинно свободной наукой. Но если биолог приходить к витализму, то наука его считается уже не свободной, зависящей от каких-то верований и учений. Но почему это так, откуда это? Почему сторонник витализма Дриш менее свободный ученый, чем Геккель, почему наука его не есть свободная наука? Ясно, что свободной наукой называется лишь та наука, которая подчинена определенному миросозерцанию, миросозерцанию «свободомыслящих», т. е. как раз зависимая наука, испытывающая на себе диктатуру механистического, материалистического или позитивистического миросозерцания. Только коммунисты в советском строе сделали отсюда последние выводы. Наука организуется людьми определенного миросозерцания и определенной веры, «свободомыслие» превращается в определенную догму. Если вы дарвинист, то вам предоставляется свобода и наука ваша поощряется, но, если вы ламаркист, то вас сажают в тюрьму. Если вы материалист, то можете читать лекции в университете, но если вы идеалист или спиритуалист, то вас изгоняют. «Свободомыслящие» Западной Европы 431//432 до этого еще не додумались и не дошли, но принципиально они стоят на том же. И так оно и должно быть. «Свободомыслие» совсем не есть свобода мысли и свобода науки, наука сама по себе свободна от миросозерцания, она не должна быть связана ни с какой догмой, она не решает вопроса о сущности и смысле миpa. «Свободомыслие» же есть догма; догматическая вера и догматическое миросозерцание, исключительное и нетерпимое, склонное к утеснению инакомыслящих. В «свободомыслии» свобода мысли окостеневает в догматизме, ибо не возможно удержаться на формальной свободе мысли. И догматизм «свободомыслия» враждует против христианства и религии. Догма свободомыслия идет от просвещения XVIII века, от воинствующаго рационализма, который хотел раздавить христианство. Наука же шла своим путем, свободным от воинствующего рационализма просвещения. Сама же свободная мысль переходит в начале XIX века совсем к другим умственным и духовным течениям, враждебным «свободомыслию». Так романтические, идеалистические и религиозные течения начала XIX века, как и начала XX, были явлением свободной мысли, но не «свободомыслия». «Свободомыслие» в начале своем было аристократично и индивидуально, но потом оно стало демократично и тогда оно и превратилось в догму.
Свободомыслие давно уже перестало быть свободной мыслью, оно окостенело и догматизировалось. И классическое свободомыслие. идущее от ХVIII века, не соответствует творческим умственным и духовным течениям конца XIX и начала XX в. Уже романтическое движение начала прошлого века нанесло принципиальные удары свободомыслию и просветительству. И движение это было творческим и в лучшем смысле. слова «прогрессивным», оно оплодотворило всю мысль Х!Х века. Без него был бы невозможен и К. Маркс, который лишь одной своей стороной восходит к просветительскому свободомыслию. Просветительское свободомыслие есть в сущности индивидуализм и либерализм, социализм. Социализм же представляет собою уже явление усложненное. Сенъ-Симон, первый социалистический мыслитель XIX в., не был представителем индивидуалистического свободомыслия. То же нужно сказать и об О. Конте, который по типу своему был средневековым человеком в XIX веке. 432//433 Лишь в начале нового времени, когда страшно расширились горизонты познания и появились смелые новаторы, когда нужно было бороться за свободу мысли и претерпевать за нее мучения, свободомыслие было творческим и в нем была подлинная свобода мысли. Уже в XVIII веке свободомыслие меняется и в нем проявляется властолюбие антирелигиозного миросозерцания. Дух Вольтера и энциклопедистов уже очень отличается от духа Галилея и ученых и мыслителей Ренессанса. Сужение и искажение традиции, истолкование ее в духе авторитарном и внешнем — вызвало протест и борьбу свободной мысли. Мысль не может быть не свободной в своем зарождении. Но ведь и за самой традицией, понятой внутренне и духовно, скрыта свободная духовная жизнь. Просветительское свободомыслие хочет разорвать связь времен, оно имеет пафос истребления прошлого, оно есть самоутверждение современного поколения, которое мнит себя исключительным носителем разума и света. Прошлое для него погружено во мрак, свет возгорается лишь в современном поколении, стоящем на высоте истории. Поэтому просветительский разум свободомыслия всегда есть индивидуализм, это есть разум, оторвавшийся от исторического разума, от разума отцов и дедов, от прежних эпох. Но поэтому он есть разум съуженный, умаленный, самодовольный, разум отвлеченный, не целостный, рассудок, а не разум. Такой разум глубоко противен духу христианства. Не потому, что христианство враждебно разуму, а потому, что христианство знает иной, высший разум, разум просветленный, целостный, разум не только личный, но и сверхличный. Спор христианства и свободомыслия не есть спор врагов и друзей разума, а есть спор о здоровье, просветленности и качестве самого разума. Просветительский, свободомыслящий разум есть разум нездоровый, оторванный от целостной жизни, от духовного преемства и потому для него закрыты горизонты бытия. Этот разум никогда не был в состоянии понять тайны истории, тайны религиозной жизни народов, и он исказил науку XIX и XX веков. Искажение это особенно явственно в науках о духе, в науках о культуре. Без романтического движения, которое восстало против этого просветительского разума, науки исторической, науки о духе и о культуре не могли бы даже возникнуть. Если в свободной мысли 433//434 Ренессанса у мысли человеческой выросли крылья, то в догме свободомыслия крылья человеческой мысли были подрезаны, мысль стала ползучей, притягивает вниз, насилует свободу мыслей. И мы вступаем в новый век, когда борьба за свободу мысли, за творчество будет борьбой против свободомыслия, против диктатуры просветительского разума, когда явятся мученики борьбы против свободомыслия. Свободомыслию принадлежит сейчас господство и власть, но духовно оно принадлежит устаревшему веку. Аристократ духа и мысли уже не с свободомыслием, она возвращается к духовной традиции, к органической целостности разума.
Особенно сложен вопрос о свободе мысли у нас в России. Русское свободомыслие и просветительство по свойствам русского характера всегда имели тенденцию превращаться в нигилизм. Это есть болезнь русского духа. Настоящей творческой свободы мысли нужно у нас искать в другом месте. Даже у К. Леонтьева было больше свободы и дерзновния мысли, чем у Чернышевского, не говоря уже о таких людях, как славянофилы, как Достоевский, как Вл. Соловьев. Русское свободомыслие всегда принимало характер сектантский и нетерпимый. В нем никогда не было широты и открытости, в нем всегда чувствовалось подполье. Наши традиционные «левые» интеллигентские направления никогда не имели naфоса свободы мысли. Адепты его пресекали всякую свободу мысли в том случае, если она могла привести не к тому, во что они верили и что исповедывали, как истину единоспасающую. К самой науке в этих течениях никогда не существовало свободного отиошешя. Наука была идеалом, которому поклонялись, но не была свободным исследованием истины. Русский нигилизм по природе своей всегда был догматическим, он не был ни критическим, ни скептическим. Свободомыслие было у нас догматическим мировоззрением и верой, оно не походило не только на подлинную свободу мысли, но и на свободомыслие Вольтера. Русское нигилистическое свободомыслие никогда не допускало свободы мысли метафизической и религиозной, как не допускало и свободы художественного творчества. Когда свободная мысль обращалась к метафизике или к религии, то оно объявляло ее безнравственной и антисоциальной, враждебной благу народа и готово было пресекать и гнать ее. Только потому 434//435 и могла у нас создаться благоприятная почва для гонения и преследования свободы мысли в коммунистическом строе. Уже у Белинского были благоприятные для этого предпосылки. В 60-ых годах философия Юркевича, как и многих профессоров наших Духовных Академий, была гораздо более высокого качества и гораздо более свободной, чем философия Чернышевского, но =она была гонима и преследуема нашим нигилистическим просветительством и не могла дойти до сознания нашего общества. Русский нигилизм всегда был обскурантизмом. То отрицание свободы мысли, которое давно уже обнаружилось в свободомыслии на Западе, у нас только приняло более резкие формы. И нам русским дано было выявить известные начала с болыпим радикализмом, чем болеe умеренным народам Европы.
Основным противоречием догматики свободомыслия является нелепое соединение свободы мысли с последовательным и крайним детерминизмом. И в русском мышлении это противоречие выявилось с особенной яркостью. Свободомыслие в главных своих течениях исповедует философское отрицание свободы человеческого духа и вообще человеческого духа. Человеческая личность определяется целиком природной и сошальной средой, она есть рефлекс среды, в ней нет никакого самобытного духовного начала, все в человеческой личности детерминировано извне. При этом непонятно, откуда является свобода, откуда пафос свободы? Истоки свободы совершенно утеряны в мировоззрении «свободомыслящих». Культ свободы мысли может означать у них лишь ненависть к положительным христианским верованиям, он носить совершенно негативный характер. Материализм, к которому так часто и легко склоняются «свободомысляще», не соединим ни с какой свободой, ибо свобода имеет духовную природу. Это настолько элементарно, что не требует особенных объяснений. Почти неловко еще раз об этом напоминать. Известно, что «свободомыслящие» имеют обычно склонность к механическому миропониманию и механическому объяснению жизни. Но как механическое миропонимание соединить с какой-либо свободой и с какой-либо творческой инициативой, остается непостижимой тайной. Механическое объяснение всегда ведь заключается в том, что все объясняемое механически определяется извне, что 435//436 ничто не имеет внутреннего источника жизни и движения. При этом свободу мысли можно понимать лишь во внешнем и отрицательном смысле отсутствия цензурных стеснешй, не более. Но сама мысль не имеет никакой внутренней свободы и терпит насилие извне более жестокое, чем всякая цензура, она детерминирована природно-социальной средой, она испытывает на себе диктатуру общественного мнения. Сиободомыслие не имеет никакого права на утверждение свободы мысли, ибо оно не хочет знать внутренно-духовных источников свободы.
II.
Свобода духа по-настоящему раскрылась лишь в христианстве, и лишь в христианстве возможна подлинная свобода мысли, свобода от детерминированности низшими стихиями миpa. Христианство имеет свое углубленное понимание свободы, и споры с христианством о свободе часто бывают основаны на недоразумении и взаимном непонимании. Бесспорно христианство понимает свободу иначе, чем формальный либерализм. Христианство дорожит Истиной, которая в нем раскрылась, христианство есть Откровение Истины. Христианство дорожит правомыслием. И верующий христианин не можст притвориться, что он этой Истины не знает и к Ней равнодушен. Христианин не может удовлетвориться формальной свободой, уравнивающей Истину с ложью. Познаете Истину, и Истина сделает вас свободными. Эти слова Священного Писания имеют обязательное значение для нас, христиан. Отрыв свободы от Истины искажает самую свободу. Свобода, не желающая знать Истину, теряет себя и превращается в злую необходимость. Свободомыслие утверждает свободу безотносительно к Истине, оно скептично, хотя скепсис его окостеневает в своеобразный догматизм. Либеральная «свободомыслящая» свобода уравнивает в правах ложь и заблуждение с Истиной. И это роковым образом ведет к тому, что ложь и заблуждение ставятся выше Истины и начинают выдавать себя за Истину. Пусть либерализм прав, когда он требует права на заблуждение, т. е. протестует против принуждения к Истине. Насильственное принуждение к Истине, есть ложь и зло. Принятие Истины должно быть вольным, свободным. Истина, к которой 436//437 меня принудили, запретив мне заблуждение, не будет для меня Истиной. Это для нас есть элементарная истина, истина о свободе, ибо для нас не только высшая свобода связана с Истиной, но есть и Истина о свободе, т. е. свобода входит в самую Истину. Я хочу свободно принять Истину и только свободно могу ее принять. Но я не хочу свободы против Бога. И я верю, что только в Боге и есть подлинная свобода, освобожденность от рабства стихиям миpa. Mне дана и свобода от Бога, ибо Бог сам хочет моей свободы и ни в чем меня не принуждает и не насилует, как принуждает и насилует «мир». Но я сам хочу просветления моей темной свободы Истиной. И если Истина мне открылась, если было для меня откровение Бога, то оно бросает свет на всю мою жизнь и на все мое мышление и познание. Все мое мышление, все мое познание озарено светом открывшейся Истины. Я ни в чем и никогда не могу забыть света откровения, не могу в мышлении моем сделать вид, что света не было и ничто мне не открылось. Великое заблуждение думать, что я могу моим свободным мышлением открыть Истину. Прежде чем я найду Истину, Истина находит меня. Если Истина есть, если Истина — Сущее, то Она прежде меня и выше меня, реальнее меня, и я от Нее получаю свою реальность, то Она должна открывать мне Себя. И все мое мышление подчинено этой открывшейся Истине. Люди думают, что они свободны в своем мышлении, когда мышление их целиком детерминировано природным и социальным миром, и что они рабы, когда мышление их детерминировано самой
Истиной, откровением Бога. Но это и есть величайшее заблуждение. против которого восстаем мы, христиане. Думают, что свобода мысли есть результат секуляризации мысли. Но секуляризация мысли есть освобождение мысли от света Истины, от откровения Бога.
Мысль меняет своего господина, она не хочет зависимости от Бога, но согласна на окончательную зависимость от «миpa».
Секуляризация мысли означает ослабление веры, забвение света открывшейся Истины. И в этом и хотят видеть свободу мысли. О вере в открывшуюся Истину вспоминают как о насилии и отныне хотят лишь свободного знания, основанного на свободной мысли. Но в действительности именно веpa в Истину предполагает 437//438 свободу и не может быть насилием. Говорю, конечно, о смысле духовного феномена веры. Вера есть обличение вещей невидимых. Мир же невидимых вещей не может насиловать, насилует лишь мир видимых вещей. Я свободен отрицать Бога, ибо Бог есть вещь невидимая, но не свободен отрицать мир, ибо мир есть вещь видимая. Вера есть акт свободы. Знание миpa видимых вещей не знает той свободы духа, которую знает вера, обличающая вещи невидимые, для нашего чувственного взора скрытые. Знание более принудительно, чем вера, и мышление определяемое Богом, таинственной и невидимой Истиной. Но свободомыслящие скажут, что их пугает не вера, как субъективное состояние человека, их пугают догматы, как объективный начала. Догматы насилуют человеческую мысль, предписывают свободной мысли исповедывать навязанные извне истины, мешают свободному движению мысли. Догматизм сделался синонимом несвободы мысли. Как будто бы у свободомыслящих нет собственных догматов! Люди обладают способностью извращать и искажать всякую истину, — они извратили и исказили и догматы, придав им характер извне навязанной доктрины. Но не такова внутренняя природа христианских догматов. Догматы — мистические факты, от которых зависит моя жизнь и мое спасение, а не умственные теории. Никто и ничто на свете не может меня заставить исповедывать какие-либо догматы, к этому невозможно меня принудить. Исповедание догматов предполагает мою веру, мой духовный опыт и духовную жизнь, т. е. мою духовную свободу. Если я поверил в мистический факт, выраженный в догмате, если я увидел мистическую реальность, то жалки и ничтожны для меня разговоры о том, что эти мистические факты и мистические реальности меня насилуют и к чему-то принуждают. Гораздо более меня насилуют истины механики и физики. Я верю, что Иисус Христос — Богочеловек, совершенный Бог и совершенный человек, в котором две природы соединены в одной личности, Единородный Сыпь Божий, т. е. исповедую христологический догмат. Это есть основной мистический факт, от которого зависит мое спасение. Я исповедую не теорию о богочеловечестве Христа, я исповедую реальность, увиденную в опыте Церкви. Почему моя мысль насилуется этой реальностью, невидимой для обыкновенного 438//439 чувственного взора? И что значит отрицать глубочайшую реальность бытия во имя свободы мысли? Ведь свободомыслящие никогда не чувствуют себя стесненными в мысли от принуждения разнообразных чувственных реальностей природного миpa, нередко реальностей, которые превращают мысль человека в свое игралище. Люди обыкновенно ощущают как насилие то, что им чуждо и чего они не хотят признать. Догматы свободомыслящих очень насилуют нас, христиан, они представляются нам порабощением нашего духа. Догматы марксизма нас насилуют и принуждают и лишают нас свободы мысли, но верующие марксисты с радостью их принимают и живут ими. Извне все ведь представляется иным, чем изнутри, и то, что есть свобода для любящего, для ненавидящего есть насилие. Догматы христианские представляются насилием для тех, которые не хотят их знать и ненавидят их, но мы, христиане, обретаем в них свою высшую свободу и свое спасете. То, что для примера я сказал о догмате христологическом, можно было бы сказать о всех христианских догматах. Наша вера в догмат Св. Троицы означает не насилие над свободной мыслью, а исход для мысли, освобождение мысли от рабства у рассудочности и у ограниченности природного миpa, —— первичный мистический факт, озаряющий всю нашу духовную жизнь. Богословские теории представляют собой уже что-то вторичное и второстепенное по сравнению с догматами, и теории эти могут быть и ошибочными и насилующими мысль, как впрочем и все теории философские, и все теории самих свободомыслящих. Зависимость моей мысли от догматов есть лишь зависимость от самой первичной Истины, от света, озаряющего мою мысль, а не от навязанной мнe теории.
Свободомыслящее могут возразить нам, что они дорожат не только свободой мысли, но и истиной, которая свободной мысли открывается. Они борятся за свободу науки, наука же ищет истину ничем не прикрашенную. Свободомыслящее даже думают, что они отступали от христианской веры из любви к научной истине, разрушающей релипозные иллюзии. Они отвергают христианство, потому что оно не соответствуег истине, и этому научила их наука. Свободомыслящиее, как известно, поклоняются не только свободе, но и науке, и потому 439//440 думают, что свобода их связана с истиной и есть не только формальная свобода. У них есть положительное миросозерцание, миросозерцание научное. Но научнаго миросозерцания быть не может. Наука не знает Истины, она знает лишь истины, частичные истины, относящаяся к отдельным сферам мировой действительности. Науки нет, есть только науки. Истина свободомыслящих пишется с маленькой буквы, но с маленькой буквы можно писать лишь истины — не Истину. Истина свободомыслящих есть дурная метафизика и ложная религия, есть предмет веры, а не научного знания. Существует иерархия наук, и каждая группа наук имеет свой особый предмет, выделенную часть мировой действительности и свой особый метод ее исследования. Единой науки о мире, как целом, о бытии вообще не существует, это есть философия, а не наука. Идея единой универсальной науки о мире есть ложная идея позитивной философии, она чужда ученым. Вопросы о границах науки, о возможности откровения или чуда, о сущности и смысле миpa pешаются не наукой, а философией. Наука не может даже ставить этих вопросов, нет науки, которая была бы компетентной этим заниматься. Наука не претендует знать Истину о сущности и смысл миpa, она сама по себе не знает даже природы познания, хотя и познает и бесконечно обогащает наше познание. Ученые могут открывать одни и тe же истины в своих областях знания, но исповедывать при этом веpy в разную Истину. Один ученый может быть грубым материалистом, другой — верующим христианином, но наука их может быть одной и той же, они могут одинаково делать открытия в физике или биологии. Католическая вера Пастера не мешала его науке быть научной и делать великие
открытия. Но рядом с Пастером мог работать в бактериологии ученый, исповедующий натурализм и позитивизм, и он мог сходиться с Пастером в научных истинах. Но в отношенш к Истине между ними была пропасть.
Свободомыслящие слишком заняты отрицательной апологетикой в наукн, апологетикой невария. Неверие же есть всегда иная форма веры, вepa в предметы противоположные предметам религиозной веры. Этот характер отрицательной апологетики особенно явствен в исторических науках о религии, в исследованиях 440//441
по происхождению и развитию хританства. Тут историческая наука делается орудием утверждешя неверия, и истины исторической науки подчиняются единой истине свободомыслия. Истина христанства о том, что Христос был Сын Божий, есть предмет веры, а не исторической науки, но истина свободомыслия о том, что Христос был обыкновенный человек или что он совсем не сущсствовал, есть также предмет веры, веры противоположной. Средствами исторической науки этот вопрос не разрешим, это есть предел научного исследования и непроницаемая для него тайна. На территории науки этот вопрос нельзя даже поставить, и все либеральные отрицательные результаты библейской критики порождены не самой наукой, а верой свободомыслящих. Для религии существует метаистория, для науки же существует лишь история. Принцишально наука никогда не сталкивается с религией, они никогда не встречаются на одной и той же территории. С религией сталкивается не наука, а известного рода философия ученых, их «мировоззрение», их иная вера, иная религия. Свободомыслие, враждующее с христианством, и есть не наука, а религия, противоположная христианской. Мы имеем дело со столкновением двух вер. Тут мы подходим к беспокойной проблеме «модернизма» в христанстве.
III.
Реакционно — клерикальные и обскурантистские течения в Церкви любят обвинять в модернизме всякую творческую религиозную мысль. Вполне свободными от подозрений и обвинений в модернизме оказываются лишь те, которые находятся в состоянии совершенного безмыслия. Слово «модернизм» очень многосмысленное и смутное, и его не следовало бы употреблять без разъяснешй. В известном смысле всякое активное мышлеше в данный час, в данное мгновение мировой истории можно назвать модернистским, оно современно, и совершенно не модернистским можно назвать лишь пассивное повторение мышления прежних веков, чужого мышлешя. В этом смысле творческие мыслители во все времена были «модернистами» и обвинялись в «модернизме». В наше время католики-томисты являются главными врагами католиков-модернистов. Но св. Фома Аквинат в свое время обвинялся в модернизме, в непозволительных 442//443 новшествах и даже считался предшественником антихриста. Модернистами были и все учителя Церкви в творческий патристический период. Вполне свободны от модернизма лишь те, которые через ряд столетий повторяют то, что было некогда завоевано творческой мыслью. Модернизму противополагают традицию. Но ведь всякая традиция была некогда творчеством. Традиция и есть осевшее, кристаллизованное и передающееся последующим поколениям творчество. Всякое мгновение жизнь несет с собой новизну. Жизнь есть творческий динамический процесс. И проблема в том, как в творческой новизне не уничтожать вечное и ценное в прошлом, но сохранять его и передавать грядущему. Жизнь Церкви основана на органическом сочетании консервативного начала, охраняющего вечное и уже неизменное, с творческим началом, развивающим и раскрывающим дальше и глубже полноту Истины. Поэтому в Церкви может быть созидательное творчество, но не может быть и не должно быть разрушительных революции. Отсюда ясно, в каком смысл модернизм в христианстве допустим, и в каком не допустим, если уже употреблять это двусмысленное выражение. Стремиться во чтобы то ни стало к современному и новому есть ложная направленность духа. Новизна и современность не могут быть предметом наших стремлений и не могут владеть нашей волей и нашей мыслью. Так никогда не достигается Истина. И никогда подлинно творческие люди не стремились быть современными. Понятия новизны и современности лишены бытийственного, онтологического смысла. Стремлениe к ним есть дурное волнение и бессмысленная суета. Нет ничего более ложного и бесплодного, чем желание быть во что бы то ни стало на высоте собственного века. Творческая мысль стремится владеть веком, а не быть во власти века, стремится время подчинить вечности. Поэтому она никогда не может быть определена, как «модернизм». Лучшие, самые творческие люди всех веков, на которых почил дух вечности, боролись со своим веком. Ибо всякий «век» в известном смысле есть измена вечности, есть окостенениe оторванного от вечности отрывка времени. Стремиться нужно не к новому и не к современному, а к вечному, к раскрытию вечного во времени. Консерватизм хочет только старого и прошлого, модернизм хочет только нового и 442//443 современного. Но вечное не есть ни старое, ни новое, ни прошлое, ни современное, оно не приковано к категориям времени. И в прошлом, и в настоящем, и в будущем может быть вечное, как может быть и преходящее и тленное. Нельзя сказать, что вечным, бытийственным, добрым является только прошлое, как нельзя сказать, что будет им только будущее, что является им только современное. Мы не консерваторы и не модернисты, мы не реакционеры и не прогрессисты, мы этернитисты. Но вечное, бытийственное, божественное раскрывается в творческом процессе. И самое время существует лишь потому, что вечная Истина раскрывается и вмещается не мгновенно и не в полноте, а лишь по частям. Такова особенность греховного существовашя. Таково должно быть наше принцишальное отношеше к модернизму в христианской мысли.
В так называемом католическом модернизме была своя отрицательная правда, поскольку он восставал против исключительной власти схоластического интеллектуализма над человеческой мыслью, против исключительно авторитарного типа религиозности и требовал осмысливания с хриетианской точки зрения процессов, происходивших в миpe на протяжении столетий. В течение ряда столетий новой истории очень изменилась душа человеческая, очень усложнилась и развернулась. Верующая душа стоит перед совершенно иным социальным миром, ей приходится считаться с совершенно иным миром познания и науки, очень обогащенным и сложным. Нельзя делать вид, что ничего не произошло,
что все осталось по старому. В христианской мысли всегда должна происходить творческая и обогащающая реакция на все происходяпие в миpe процессы. Христианская мысль должна быть покорна вечности, она не современна и не своевременна. Но она должна изнутри, из глубин творчески отвечать на возражения, мученья и болезни современности. Для христианской мысли неприемлема эволюционная теория современности, но она не может отрицать самаго факта развития, она должна по своему его осмыслить. Игнорирование происходящих в миpe процессов делает христианство беззащитным. И христианская апологетика должна быть творческой, должна совершенствовать и усложнять свои методы. Католики — модернисты тут что то почувствовали, но они не сумели время подчинить 443//444 вечности, они слишком часто вечность отдавали во власть времени. В них был и дурной модернизм, дурная уступка духу времени, преклонение перед идеалами «научности» и «прогрессивности», многие из них растеряли веру и отождествили религию с гуманистическим морализмом. Taкиe люди, как Луази, окончательно отпали от христианства, перешли к банальному позитивизму и религии человечества. Есть, конечно, модернисты, которые сохранили крепость своей христианской и даже католической веры, таков, по-видимому, прежде всего Ш. Блондель. Но многие из них вместо того, чтобы из глубин христианства осмыслить факт развития в мирe, подчинились власти временного процесса и усвоили себе самые дурные стороны эволюционного учения. Они восстали против схоластического рационализма, но подчинились власти рационализма современного, ращонализма нового времени, разрушающего мистические реальности. «Модернизм» часто означает разрушение онтологических реальностей и истолкование догматов в исключительно моралистическом и субъективистическом смысле. Таким образом проблема согласования вечной истины христианской веры с современной наукой и философией оказалась ложно поставленной и разрушенной. Временное оказалось сильнее вечного, вера оказалась ослабленной.
Наиболее роковой для модернизма оказалась историческая наука о религии, библейская критика. Она окончательно сокрушила веру Луази, выдающегося специалиста по исторической экзегетике, и она ослабила и извратила веру многих других. С самого начала вопрос был ложно поставлен с точки зрения христианской, церковной. Модернисты были совершенно правы, когда они защищали свободу науки, свободу исторического исследования происхождения и развития христианства, когда они восставали против конфессиональных фальсификаций истории. Наука по природе своей может быть только свободной, она не терпит предписаний извне. Свободное историческое исследование религиозной жизни есть положительное благо, и человеческая мысль должна пройти через искусы свободного исследования. Насилие над свободой научного исследовашя религии вело только к отпадению от христианства. Но есть принципальная проблема, которая ставится дальше и которая неизмеримо 444/445 глубже. Это проблема о границах научно-исторического исследования религии, границах, которые сознаются в самом свободном познании, а не ставятся извне. То, что называется «тайной Иисуса», т. е. происхождение христианства, неразрешимо средствами исторической науки. Мы тут сталкиваемся с понятием «метаистории», которое модернистской мыслью не было достаточно выяснено. Некоторые модернисты, правда, верно указывали на то, что христианская апологетика должна быть философской, а не исторической, ибо историческая апологетика ведет к фальсификации истории. В критике старых методов апологетики модернисты имеют несомненные заслуги. Но им не свойственно было раскрытие идеи онтологической реальности и смысла метаистории, которая раскрывалась в сознании и опыте Церкви и которая не может быть уже разрушена никакой исторической критикой, ибо метаисторические реальности неуязвимы для исторического опыта и для исторической науки, находятся за ее пределами. Тайна Христа-Богочеловека, Сына Божьего, Спасителя Mиpa — скрыта от исторического взора, от исторического знашя, она раскрывается
лишь в Священном Предании Церкви, раскрывается лишь изнутри Церкви, из церковного опыта. С исторической точки зрения реальность Христа неизбежно умаляется и даже совсем исчезает, как мы видим в мифологической теории, и образ Христа дробится, виден или человек Иисус с умаленной реальностью или Бог Христос, оторванный от исторического воплощения, но никогда не Богочеловек, не целостный его Лик *). Так называемый либеральный протестантизм, который был крайней формой модернизма и в недрах которого и происходила вся разрушительная работа библейской критики, означает отпадение от христианской веры и не может быть назван христианством. Нельзя назвать христианами тех, которые отрицают откровение, отрицают Св. Троицу, отрицают богочеловечество Христа, отрицают органическую реальность Церкви и истолковывают христианство в духе современного морализма, сводят религию к субъективным душевным переживаниям человека. Либеральный протестантизм есть наука о
*) См. мою статью «Наука о религии и христианская апологетика» в № VI «Пути». 445//446
религии, профессорская религия. Либеральный протестантизм завершил цикл своего развития и совершенно разлагается, как религиозное направление. Направление Ричля и Гаркана имеет научные заслуги, но не обладает более никаким религиозным авторитетом, не действует на современную христианскую молодежь, и властителем дум в протестантском мире сейчас является К. Барт, который возвращается к ортодоксии, к истокам реформации, и к первохристианству, и склоняется к эсхатологическому истолкованию христианства. Католический модернизм был серьезным кризисом, но сейчас он тоже теряет свое значение. Новый век вновь обращается к вечности, к религиозным реальностям и утомлен пребыванием в субъективном человеческом мире. Нельзя требовать, чтобы Церковь считала своими тех, которые ее отрицают, отрицают все догматы и таинства христианства. Ведь даже политические партии не соглашаются признать своими тех, которые отрицают основные принципы этих партий. Это свойственно всем направлениям и многие из них бывают болеe нетерпимы и исключительны, чем Церковь. Принцип свободы совести и свободы мысли не означает рав
нодушия и безразличия к тому, к чему приходит свободная совесть и свободная мысль. Мы дорожим Истиной и реальностью. В этом отношении претензии своболомыслящих непонятны. Свободомыслящие сами постоянно замяты отлучением и анафематствованием инакомыслящих.
IV.
Христианская вера и свободомыслие сталкиваются еще по отношению к теории прогресса. Свободомыслящие обычно исноведуют теорию прогресса и даже религию прогресса. Свободомыслящие верят, что человек постепенно выходит из первоначальной тьмы и идет к царству света, что есть мировой закон совершенствования и улучшения, в силу которого будущее всегда лучше прошедшего, что человечество идет к золотому веку просвещения и счастья. Свободомыслящие — за редкими исключениями — прогрессисты и оптимисты. Иногда встречаются свободомыслящие пессимисты, которые в прогресс 446//447 не верят, но они не типичны. Религия прогресса в XIX веке противопоставлялась религии христианской, но сама идея прогресса христианского происхождения, и вне христианства она не могла бы возникнуть. Идея прогресса есть секуляризация и деформация религиозной идеи месианского смысла всемирной истории, и движения ее к всеразрешающему концу, к Царству Божьему. Только с боговоплощением, с явлением Христа-Богочеловека история приобретает внутренний смысл. История движется к центральному событию —— явлению Мессии, Искупителю и Спасителю миpa, и от Него к всеразрешающему концу, ко Второму Пришествию. Для греческой философии смысл истории был скрыт, ибо он всегда связан с чуждым эллинскому сознанию мессианизмом. Идея прогресса родилась в недрах христианства и потом направилась против него. Идея верховной цели, к которой движется прогресс, есть извращеше идеи Царства Божия. Христианство не может примириться с извращением собственной идеи и потому оно враждебно теории прогресса. Христианство по природе своей «прогрессивно», т. е. верит в свершающейся смысл мирового процесса, в его движение к верховной цели — Царству Божьему. Царство Божие и есть та великая новизна, к которой должен идти мировой процесс. Но в закон необходимого прогресса миpa христианство не верит, ибо вера в необходимый прогресс противоречит христианскому пониманию свободы человека. Свобода делает мировой и исторический прогресс трагическим. Теория же прогресса бестрагична. Teopия прогресса есть ни на чем не основанный натуралистический оптимизм. И в другом еще отношении христианство глубоко противоположно иллюзиям прогресса. Религия прогресса целиком находится во власти времени, временного бытия, она отрекается от вечности во имя времени, подчиняет вечность времени. И этим религия прогресса узаконяет смерть, узаконяет жизнь всякого грядущего поколения, основанную на смерти поколений предыдущих. На вершине прогресса явится счастливое и просвещенное человечество, но все предшествующие поколения обращены в средство для этого поколения грядущих счастливцев. Были и свободомыслящие, которые понимали безобразную сторону религии прогресса, — таков был. напр., Герцен. Но в большинстве случаев свободомыслящие наивно 447//448 исповедуют религию прогресса, не подвергая эту идею нравственной рефлексии.
Мнопе свободомыслящие скажут, что в прогресс они не верят, ибо прогресс есть предмет веры, а твердо знают наукой открытый закон эволюции, исповедуют не теорию прогресса, а теорию эволюции. И действительно, если идея прогресса имеет происхождение религиозное, мессианское, юдаистически-христианское, то идея эволюции родилась в XIX веке. Эволюция не есть понятиe телеологическое и смысловое, [так] как прогресс и жизнь человеческая не может быть на ней нравственно ориентирована. Эволюцюнизм есть уже ничем не прикрытый натурализм и детерминизм. Эволюционныя теории подлежат научной и философской критике, но не подлежать религиозной оценке. Но беда в том, что многие эволюционисты являются лишь прикрытыми прогрессистами и основывают на эволюционизме свои нравственные оценки. Христианская вера, в отличие от веры в прогресс, полагает верховную цель мировой жизни в преображении и воскресенш, в Царств Божьем, к которому призваны все человеческие поколения и даже вся космическая жизнь. Христианство не может мириться со смертью. Для Христианской Церкви все живые, yмеpшиe в такой же степени, как и живущие. Свободомыслящие же мирятся со смертью, не думают об умерших и потому их миросозерцание стоит ниже миросозерцания древних египтян и всех древних языческих народов, которые думали о покойниках и о могилах и имели культ предков. Тут между христианством и свободомыслящим прогрессизмом есть нравственная пропасть. И мы христиане хотим прогресса, хотим реальнаго улучшения и преображешя миpa, хотим движешя к Царству Божьему, но мы не миримся с. прогрессом, который не только забывает об умерших, но и совершает надругательство над прахом предков. Мы верим в творческую свободу, но не верим в необходимую эволюцию. Всемирная история трагична, и в ней возрастает не только добро, но и зло, не только загорается новый свет, но и сгущается новая тьма, раскрываются, разворачиваются противоречия жизни. И христианские пророчества не отличаются оптимизмом. Перед нашей свободой стоят творческие задачи, и от наших усилий зависит будущее, но в необходимость доброго и светлого будущего 448//449 мы так же не верим, как не верим в то, что прошлое было всегда объято тьмой. Это есть особенная ложь «просветительства», ложная гордыня и самомнение поколения свободомыслящих, в своем лишь разумe видящ их свет. В действительности в философш свободомыслящих разум совершенно разложился и о нем нельзя даже разговаривать. В философш средневековой в большей степени признавался разум, чем в философии эмпиризма, позитивизма или материализма. Рационализм движется самоутверждешем разума, но, уединив разум и оторвав его от духовной жизни, он подготовил разложение разума.
Вопрос о взаимоотношении христианства и соцализма, который многих сейчас волнует, не следует связывать с вопросом о свободомыслии. Прежде всего свободомыаие не типично для социализма. Социализм К.Маркса, т. е. наиболее острая форма социализма, совсем уже не есть свободомыслие, хотя свободомыслие и было умственной почвой, на которой марксизм возник. Интегральный социализм в своей внутренней диалектики имеет тенденцию превратиться в религию и в этом случае он, конечно, враждсбен и противен христианству. Социализм. как религия, нетерпим, исключителен и отрицает свободу совести и мысли. Но возможен, конечно, социализм религиозно нейтральный, означающий лишь социальное реформирование общества в интересах трудящихся. Такого рода социализм христианство не только не отрицает, но оно ему даже более соответствует чем капитализм, — форма наиболее противная христианству и наиболее безбожная, являющаяся самым злым плодом свободомыслия, порабощением духа дурной похоти жизни. Антирелигиозное свободомыслие, к которому легко склоняется рабочий класс, и есть порождение капитализма, ввергшего рабочих в адские условия жизни, капиталистического индивидуализма и атомизма, буржуазного просветительства. Этим пользуются агитаторы атеистического социализма. Свободомыслие есть насквозь индивидуалистическая буржуазная идеология, и оно явилось в буржуазный период истории. Буржуазия заразила рабочих свободомыслием, но, когда это ей выгодно, она готова проповедывать рабочим благочестие и Бога, обслуживающего самые земные интересы. Леон Блуа, который был пламенно верующим католиком 449//450 но ненавидел буржуазное католичество, говорил, что Господь Бог очень популярен и декоративен у лавочников. Бог, который оказался нужен для защиты собственности и интересов буржуазных классов, не есть, конечно, сущий живой Бог, не есть Бог христиансюй. Если Церковь производила впечатлиние защитницы богатых и сильных миpa, то в этом вина христиан, а не христианства, церковной иерархии, а не Церкви. И великая задача нашего времени заключается в разрыве христианства с интересами богатых. С проповедью христианской веры нужно идти прежде всего в рабочие массы, которые легко заражаются ядом безбожия, и это предполагает изменение социальной базы христианства. Особенно это явственно сейчас в России.
Но христианство не терпит абсолютизации и обоготворения каких-либо социальных форм, не допускает материально-принудительного разрешения основных вопросов жизни. Все социальный и государственный формы относительны и преходящи. Абсолютны лишь религиозные и нравственные основы общества. Коммунизм неприемлем и отвратителен для христианства совсем не потому, что христианство принципиально не допускает коммунистического строя со стороны хозяйственной и политической, а потому, что оно не допускает безбожного духа коммунизма, не мирится с отрицанием религиозных и нравственных основ общества. Впрочем, нужно всегда при этом помнить, что эти религиозные и нравственные основы общества были нарушены и в буржуазно-капиталистическом обществе XIX и XX века, которое с христианской точки зрения не лучше коммунизма. Коммунизм есть даже Божья кара за грехи этого общества, за грехи свободомыслия, отвергшего духовную природу человека. С христианской точки зрения следует даже признать какую-то правду в коммунизме, хотя и страшно извращенную и превратившуюся в свою обезьянью противоположность. Вопрос о том, могут ли социалисты быть христианами и православными, столь беспокоящий доктринеров социализма, нам представляется не интересным и не принципиальным. Те доктринеры социализма, для которых социализм есть религия, конечно, христианами быть не могут. Не могут быть христианами и православными и те социалисты, которые не могут оторвать своего социализма от догмы свободомыслия. Это 450//451 есть столкновение в сфере веры и миросозерцания, а не в сфере социальных и политических программ. Те, которые наивно думают, что социализм есть освобождение человеческого духа и мысли, конечно, христианами быть не могут. Мы христиане думаем, что человеческий дух и мысль освобождает Христос, а не социализм. Это разница огромная. Но для нас христиан существует вопрос об отношении христианства к вопросам социальной жизни и над этим вопросом должна работать творческая христианская мысль. Изнутри христианства нужно определить отношение к. преобразованию человеческого общества в духe Христовом, который не похож, конечно, на дух того общества XIX и XX века, против которого справедливо восстал сощализм.
V.
Христианству чужда веротерпимость формального либерализма, который есть индифферентизм и бсзразличие к Истине, бессилие сделать выбор между истиной и
ложью. Христианин всегда есть человек, делающий выбор, он никогда не остается в состоянии безразличия, он всегда должен бороться за Истину, за содержание и цель жизни. Но это не значит, что христианин не любит свободы и равнодушен к свободе. Он признает свободу выбора, но свобода выбора ценится им прежде всего потому, что через нее делается выбор. Утверждать же и обожать свободу только для того, чтобы бесконечно находиться в состоянии индифферентизма и безразличия, чтобы никогда не еделать выбора и никогда не придти к Истине, есть извращение свободы. Пора уже еделать выбор, пора уже сопрячь свободу с Истиной, слишком долго человек новой истории оставался в состоянии пустой, бессодержательной, беспредметной свободы. Пора перейти к свободе предметной, содержательной, наполненной Истиной. Te, которые слишком долго не делают свободного выбора и пребывают в состоянии безразличия, роковым образом толкаются в сторону выбора противоположного Истин. Так и случилось, когда свобода мысли незаметно перешла в свободомыслие и начала воинствовать против правомыслия. Христианин может и даже должен быть терпим, должен с уважением относиться к чужим верованиям и мыслям, 451//452 должен побеждать в себе соблазн изуверской нетерпимости и фанатизма. Но терпимость его иная, чем терпимость индифферентного либерализма, каждому предоставляющему почитать истиной то, что ему придет в голову. Свободолюбие и терпимость христианина связаны с содержанием его веры, с христианским пониманием свободы духа. Христианская веротерпимость не есть равнодушие к Истине, не есть согласие признать внутренние права за ложью, но есть уважение к внутренней жизни человека, к своеобразию его пути. Человеческая душа не может быть приведена к Истине путем принуждения и насилия. Реализация духовной жизни всегда предполагает свободу духа. Все, что достигается принуждением и насилием, не есть духовная жизнь и не есть подлинная реализация. Свобода есть условие духовного реализма. Человеческая душа идет к Истине путем борений духа, путем испытаний, путем неповторимого индивидуального опыта. Истина абсолютна и едина и было откровение в мирe Истины. Но полнота этой Истины не усваивается человеческой душой механически. Bocпpиятиe единой Истины индивидуализируется и душа открывается действпо тех или иных ее лучей. Дробная часть Истины, отдельные лучи света есть и в ложных върованиях и учениях. Никогда человек не бывает совсем лишек света, это было бы состоянием сатаническим. И христианин должен открывать свет в душе каждого человека, ибо всегда должен видеть в ней образ и пoдoбиe Божье. В каждом человеке нужно видеть потенциальнаго христианина. Этим и определяется терпимость христианина. Фанатизм был безумием. порожденым неспособностью вместить полноту богочеловеческой истины, христианского откровения о личности и свободе.
Только христианство признает безусловное и вечное значение за каждой единственной и неповторимой человеческой личностью и не допускает рассматривать ее, как средство и орудие для каких бы то ни было целей, — душа человеческая стоит больше, чем все царства миpa, она наследует вечную жизнь. И Церковь бесконечно внимательна к личности, к душе и к ея индивидуальному пути. Духовная жизнь человеческой личности несоизмерима с царством миpa и не может быть ему подчинена. Только христианство принципиально защищает свободу человеческого духа от царства миpa, 452//453 неопределимость и неподвластность свободы духа природной н социальной сред, царству кесаря. Все другие не христианские учения хотят лишь только устроения царства кесаря, при котором были бы внешние гарантии свободы для человека, но внутренней свободы духа не признают. Человек есть целиком дитя миpa и потому подвластен миpy. Но личность человеческая подлинно существует лишь в том случае, если она есть дитя Божие и несет в себе образ и подобие Божье, которое не может быть стерто миром и его властью. Освобождение человеческой личности от Бога, которого хотят свободомыслящие, подчиняет ее другому господину, — царству мира сего, обоготворенному обществу. Этот господин раньше или позже придет и скажет человеческой личности: ты моя, подчинись мне во всем. Так и случалось в коммунизме. И защитить человеческую личность от этого страшного господина и царя земли может лишь Царь Небесный, лишь Бог Единый и Троичный в Лицах. Сощальная среда, породившая личность по учешю свободомыслящих, заявит раньше или позже свои безраздельные права и тогда конец всем свободам, конец самому бытию личности. Тогда конец и терпимости, конец самому свободомыслию. Все это было лишь иллюзии переходного, срсднего состояния. Свободомыслящие совсем не знают своих последних, крайних результатов, они остаются на поверхности, они не сознают своей эсхатологии. Гуманистический индивидуализм совершенно бессилен и не может удержаться бесконечно, он разлагается на противоположные начала.
Теперь мы подходим к самому важному вопросу в нашей теме. Положение «религия есть частное дело» выработано без участия самой религии, она не была спрошена. Предположили, что угасающая религиозная вера не решится выйти из темного уголка души и заявить свои права на всю полноту жизни. И нужно решительно сказать, что не только религия христианская, но и никакая религия никогда не признает, что «религия есть частное дело». Религия есть самое всеобщее и всемирное дело, она охватывает всю жизнь, она по природе своей в той же мере социальна, как и индивидуальна. Все остальное в жизни носит болеe частный характер, чем религия. С гораздо большим основанием можно сказать, что политика есть частное дело, чем что религия есть частное дело. Откровение Истины не может быть частным делом. Истина открывается всему миpy и всему человечеству и должна направлять жизнь миpa и человечества. Формула «религия есть частное дело» основана на предположении, что религия есть субъективно-душевное переживание и к Истине не имеет никакого отношения. Но сама религия никогда не согласится быть субъективно-душевным переживанием, ибо это означает вырождение и умирание религии. Природа религии — объективная, а не субъективная. Так думает всякий, кто верит в откровение. Формула «религия есть частное дело» годится лишь для антирелигиозной эпохи и означает лишь отпадение народа от христианской веры. И гораздо более правы марксисты-коммунисты, которые отменяют формулу «религия есть частное дело» и заменяют ее формулой «религия есть опиум для народа». Лучше совсем запретить употребление «опиума» и не допускать отравления душ даже в малых дозах. По крайней мере соотношения ясны. Практически для свободомыслящих очень заостряется вопрос о школе и религиозном воспитании. Тут невозможна нейтральная точка зрения. Религиозный народ и в демократиях будет бороться за религиозное воспитание. Народ же свободомыслящий будет бороться против него, как против «опиума».
Мы подходим к вопросу о секуляризации, которой так дорожат свободомыслящие. Формула «религия есть частное дело» означает лишь утверждение правды секуляризации 454//455 мысли, секуляризации общества и культуры. Сакральное не должно болеe выражать себя вовне, не может объективироваться. Протестантизм, перенеся религию в субъективную веру, предопределил этим процесс секуляризации жизни. Как оценить процесс секуляризации с религиозно-христианской точки зрения? Секуляризация означает сужение сферы религии, ослабление ее влияния на жизнь. Христианство не может желать секуляризации жизни, ибо она означает, что все объективные сферы жизни не подлежат уже религиозному освящению и осмысливанию, что они автономны, живут по собственному закону, оторванные от Истины, от света Откровения. Но это не значит, что с христианской точки зрения всякая секуляризация сама по себе не есть источник зла, она есть лишь внешний симптом внутренних духовных процессов жизни. Секуляризация общества и культуры, утверждение автономии всех дифференциальных сфер науки, морали, искусства, государства, права, хозяйства — означает невозможность насильственного и принудительного подчинения всех этих сфер религиозной Истине. Без свободы человека не может быть реализована Истина в жизни, к ней нельзя насильственно принудить. Принудительная средневековая теократия должна была рухнуть. Она не реализовала Царства Божьего в жизни, она была условно-символической и лишь ознаменовывала Царство Божье — познание, мораль, государство, быт носили xpистианскиe штемпеля и знаки, но реально христианскими не были. Жизнь общества была полуязыческой и не просветленной, христианизирование и оцерковление не шли в глубину. Условно-символический характер теократической культуры и общества порождали неискренность и лицемерие. И секуляризация нередко означала требование искренности и правдивости, выявление подлинных реальностей жизни. Если познание не является реально-христианским, то не должно его принуждать называть себя христианским, если государство не является реально-христианским, то не должно принуждать его называть себя христианским. И так во всем. В этом отрицательная правда секуляризации, как выявления свободы человека. Возврата к средневековому теократическому типу сакрального государства и культуры быть не может. Отныне должно быть согласие свободы человека на все, религиозное насилие унижает христианство, позорит 455//456 Церковь. Но в самом средневековом типе средневекового общества и культуры есть великая и не умирающая правда, есть великое задание для будущего. Это есть замысел интегральной религиозной культуры, но не внешне-принудительной, а внутренно-свободной. Мы вновь вступаем в интегрирующую и конструктивную эпоху. Новая история с ее отрицательным духом и мыслью, с ее формальным либерализмом и атомизмом и ее отрицательным и беспредметным исканием свободы, с ее равнодушием к Истине — кончается. Старые идеалы новой истории, идеалы религи и науки, религии прогресса, религии социализма и пр. разлагаются и не будут уже вдохновлять молодежь. И сейчас уже молодежь сего миpa живет иным и к иному стремится. Свободомыслием никого уже нельзя вдохновить. Старое понимаше свободы, как рефлексмм, раздвоенья и нежелания сделать окончательный выбор, как формального права, заменяется новым пониманием свободы, как акта выбора, как служения Истине, или способности реализовать в жизни свою идею или долг. Наступают времена ответственного выбора. Старое понимание свободы было порождено оторванностью интеллигенции от непосредственного социальнаго дела. Автюномия всех раздельных сфер культуры дошла до безвыходного тупика, и вновь пробуждается сознание неизбежности интегрирования всех сфер культуры и свободного подчинения их единой Истине, освещающей и преображающей, опасность обскурантизма подстерегает нас с противоположных сторон, «справа» и «слева». Есть обскурантское правомыслие, как есть и обскурантское свободомыслие, есть обскуранты от православия, как есть обскуранты от социализма. Обскурантизм так же силен сейчас в коммунизме, как и в реакцюнных течениях эмиграции. За подлинную свободу духа и мысли, за высшую духовную культуру сейчас придется бороться со стремящимися к господству варварски-обскурантскими течениями. Христианская ортодоксия может иметь уклон к обскурантизму, но в еще большей степени этот уклон имеет ортодоксия материалистическая. Обскурантизм есть отрицание индивидуального качества во имя сощальнаго количества.
Лозунг, который выдвигаем мы, христиане, есть лозунга охристовления и оцерковления жизни. Христианство 456//457 должно внутренне овладеть миром. Но это не означает возврата к старому типу теократии и не означает отказа от свободы духа и мысли. Наоборот, реальное охристовленис жизни может быть лишь плодом свободы духа, реальное охристовление познания — лишь плодом свободы мысли. Речь идет о внутреннем и свободном овладении христианством миpa, о воздействии Христовой Истины на человеческие души и человеческое общество. Мы не верим в возможность восстановления старого христианскаго государства, в котором не столько Церковь подчиняла себе государство, сколько была порабощена государству, но верим в возможность духовного действия Церкви на общество, через которое возможна и свободная христианизация государства. Мы не хотим подчинешя человеческой мысли внешнему авторитету Церкви и теологии. Мысль может быть лишь свободна, она и в средше века была более свободна, чем думают свободомыслящие. Познание возможно лишь в атмосфере свободы и не терпит предписаний извне. Но на самих путях свободной мысли и свободного познания изнутри, имманентно может загореться релипозный свет, возможно стяжание ума Христова, вера может осветить мысль и познание. Секуляризация означала ослабление и умирение веры. И недостойно было притворяться, что вера есть, когда ее уже не было. Но усиление, возрождениe, новое возгорание веры не может не иметь последствий и для познания. Мы боремся за самую реальную веру и за реальные предметы веры, а не за внешние и условные ее знаки. Мир вступает в перюд новой духовности, в период выявлений последних реальностей. Все среднее и переходное рушится. Сейчас даже материализм принимает формы материализма спиритуальнаго, как то мы видим в коммунизме. Сейчас атеизм принимает более утонченные духовные формы, как то мы видим в новейших философских течениях, напр., у Н.Гартмана. От старого свободомыслия новой истории ничего уже не остается, остаются лишь его последствия, которые на него так мало походят. Мы христиане должны бороться против ложного свободомыслия, с ложной догмой свободомыслия, но бороться не насилием, а свободной xpистианской мыслью и духовной жизнью. И мы предвидим время, когда свобода духа и мысли угаснет в мире враждебном христианству и поклонившемся царству 467//458 миpa сего и князю его, и она будет лишь в Церкви Христовой, очищенной от ложных наслоений миpa. Роли переменятся. Христиане будут защищать свободу мысли, свободу духовного творчества, ибо у них только сохранится реальность духа, без которой нет свободы. Первый опыт отрицания свободы мысли и духовного творчества со стороны миpa, враждебного христианству, мы видим в современном коммунистическом государстве. Личность человека, свободный дух человека может храниться лишь в Церкви Христовой. В антихристианских течениях должно обнаружиться отрицание личности — имперсонализм, отрицание свободы — детерминизм, отрицание духа — материализм. В мире происходит процесс варваризации, отрицание аристократизма духовной культуры и Церковь еще раз, как в начале средневековья, должна будет сохранить и пронести высшие достижения духовной культуры через время духовного варварства и огрубения, через обскурантизм цивилизации, не желающей ничего знать, кроме техники и внешнего строительства социальной жизни, цивилизации безбожной, а потому и бесчеловъчной. И борьба за Бога превратится в борьбу за человека, за его личность, его духовную природу, его свободу, его высшее творческое призвание.
Николай Бердяев
Июнь 1928
