Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая историяПомощь

Ален Безансон

ИЗВРАЩЕНИЕ ДОБРА

М.: МИК, 2002.

В формате пдф - №150.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Ален Безансон

Введение. Чувство зла в XX веке...............................................      5

Часть первая. СОЛОВЬЕВ, или ИЗВРАЩЕНИЕ ДОБРА

Глава I.      В салоне.....................................................................    11

Глава И.     Толстоевщина ............................................................    21

Глава III.   Терзания Соловьева ..................................................    38

Глава IV.    Защита природы: война............................................    52

Глава V.     Защита природы: политическое обоснование........    56

Глава VI.   Защита природы: религиозное самозванство........    61

Глава VII. Извращение добра.....................................................    67

Глава VIII. Важность истинной веры .........................................    76

Часть вторая. ОРУЭЛЛ, или ОПРАВДАНИЕ ЗЛА

Глава I.      Эрик Блэр...................................................................    82

Глава II.     Литературный жанр ..................................................    91

Глава III.    Коммунизм.................................................................    96

Глава IV.    Социология Голдстейна............................................   114

Глава V.     Теология О'Брайена..................................................  140

Глава VI.   Поражение природы .................................................  148

Глава VII. Проклятие Уинстона.................................................   156

Заключение. Соловьев и Оруэлл.................................................  161

ИЗВРАЩЕНИЕ ДОБРА:

Соловьев и Оруэлл

Перевод Наталии Кисловой (введение и первая часть) и Татьяны Чугуновой (вторая часть и заключение)

Корректор Наталья Пузанова

Оформление обложки Дмитрия Манохина

Оригинал-макет подготовил Константин Федоров

Сдано в набор 6.09.2002. Подписано в печать 11.11.2002. Формат 60x90/16. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 10,5. Тираж 3000 экз. Заказ № юз

Отпечатанно в «ЗАО Академический печатный дом» 127550, г. Москва, ул. Прянишникова, 2а

Издательство «МИК»

Москва, ул. Б. Переяславская, д. 15, кв. 52. Изд. лиц. № 060412 от 14 января 1997 г.

ALAIN BESANCON                                                                            
LA FALSIFICATION DU BEN                   
Soloviev et Orwell                    

  :                   Соловьев и Оруэлл

Издательство «МИК» Москва 2002

УДК 930.1+94(47) ББК 63.3(2) Б 39

Безансон А.

Б 39         Извращение добра: Соловьев и Оруэлл / Перевод с французского Н. В. Кисловой (введение и первая часть) и Т. В. Чугуновой (вторая часть и заключение). — М.: Издательство «МИК», 2002. — 168 с. ISBN 5-879O2-018-5

Известный историк и философ, член Французской академии Ален Безансон обращается к интерпретации проблемы зла в XX веке, анализируя итоговые произведения русского мыслителя Владимира Соловьева (философское эссе «Три разговора») и английского писателя Джорджа Оруэлла (антиутопию «1984»). По мнению исследователя, именно эти два автора, на первый взгляд столь далекие друг от друга, с особой проницательностью раскрыли изощренный характер зла в современном мире, пытающегося обольстить людей под маской поддельного добра.

Книга предназначена широкому кругу читателей, небезразличных к этической проблематике современной культуры и истории.

ISBN 5-87902-018-5

© Alain Besancon, 2002

© Перевод введения и первой части

Н. В. Кисловой, 2002 © Перевод второй части и заключения

Т. В. Чугуновой, 2002 © Издательство «МИК», 2002 © Оформление обложки Д. Манахина, 2002

Считаю приятным долгом поблагодарить Институт Гувера (Станфорд, Калифорния), где я получил возможность начать работу над этим эссе в самых благоприятных условиях; моих друзей, в частности, Михаила Геллера и Пьера Манана, согласившихся прочитать мою рукопись и предложивших важные поправки; наконец, моих студентов — участников семинара, посвященного Владимиру Соловьеву и Джорджу Оруэллу.

Станфорд, Магала, 1983—1984

ВВЕДЕНИЕ

ЧУВСТВО ЗЛА В XX ВЕКЕ

Я не убежден, что в XX веке зло распространилось шире, чем в другие века. История учит нас: стоит обратиться к любой эпохе, — и мы откроем в ней явное присутствие зла, глубину которого познать и измерить нам не под силу. Зло видоизменяется. Оно поражает политическую жизнь, мировое сообщество, экономические отношения, семью, нравы, мысль, плоть в масштабах, которые мы не способны оценить. Нередко худший порок века становится очевиден лишь в следующем столетии. Во все времена великие умы сетовали на неописуемые бедствия, свидетелями которых они стали, и сожалели о прошлом, когда не было этого зла. Точно так же во все времена великие умы (часто те же), с ужасом отворачиваясь от преступлений, со спокойной совестью содеянных отцами, сами уже не совершают подобного. Но они не предполагают, что дети поставят им в вину другие преступления, которых они не сознавали.

Быть может, в истории идет непрерывное и одновременное развитие и добра и зла. Такая точка зрения представляется правдоподобной и разумной. Проверить ее мы не можем, поскольку этот двойной прогресс не является обязательным и измерению не под-

лежит. Бывают дни, когда зло как будто застилает горизонт, а в иное время оно отступает, оставляя едва заметный след, и, кажется, нужно лишь последнее усилие, чтобы с ним покончить. Были века оптимизма, были и века отчаяния. Но верить им нельзя, ибо они заблуждались относительно распространения добра и глубины зла. Можно ли назвать оптимистическим XIX век, говоривший голосами Бодлера и Флобера, Гарди и Батлера, Ницше и Достоевского? Все же это был век оптимизма, и ретроспективный взгляд позволяет нам признать его правоту. Я не решаюсь вынести приговор XX веку, исполнившему самые страшные пророчества и вместе с тем самые захватывающие устремления предыдущего столетия. Гюго и Бодлер в том, что их объединяло и разделяло, оказались и правы, и неправы.

Зло меняет точку опоры. В отличие от литературы прошлого века современную литературу меньше заботит разложение нравов, семьи и общества. Дело не в том, что оно прекратилось, однако главный очаг зла усматривают не здесь, или то, что прежде звали злом, теперь так не называют. Зато объектом критики стала теперь история, на которую европейская мысль возлагала столь большие надежды.

XX столетие началось с войны: она представляет для нас некую тайну, так как слишком силен контраст между ничтожностью причин и огромностью разрушительных последствий. Продолжением войны стали невиданные до тех пор массовые убийства. Я воздерживаюсь от приговора своему времени, потому что не могу целиком охватить его взглядом, но, если ограничиться областью уничтожения людьми себе подобных, придется констатировать, что в этом наш век пошел дальше всех других. Это подтверждает статистика. Такие названия, как Колыма и Освенцим, обозначают новые явления, до того неизвестные опыту человечества.

Верно и то, что наиболее концентрированное уничтожение людей наблюдается там, где был развернут самый амбициозный исторический эксперимент. В самом деле, как коммунистическое движение, так и нацизм предприняли попытку раз и навсегда искоренить политическое и социальное зло. Соответствующие учения можно анализировать как рассуждения о зле, его причинах, локализации, о способах его уменьшить, изгнать и очистить от него землю. И вот в ходе этой операции зло возросло, как никогда. То, что казалось добрым и благородным, обратилось преступным и гнусным в последней степени!

Однако, читая свидетельства наиболее чутких и думающих людей, мы узнаем, что для них самое худшее — не убийства, не гнет или нищета. Все эти проявления зла стары, как сама история, и хорошо известны. Что пытаются передать нам свидетели (чаще всего безуспешно), это опыт удивительного и непонятного для них сверхвозрастания зла, злейшего, чем само зло, так как его путают с добром. Вот отчего испытывают они страх, который встречается только в литературе XX века. Идея конца света живет во все времена. Наше время заново к ней обращается, открывая не только распад всех вещей, но также распад сознания и мысли. И уже не о страхе конца света идет речь, не об ожидании его, — конец света непосредственно осязаем.

На каких свидетелей сослаться? С сожалением приходится признать, что прямые свидетели — не самые красноречивые: быть может, крайняя степень зла парализовала саму способность свидетельства, и понадобилась определенная дистанция, чтобы осмыслить и выразить, что же в действительности произошло. Свидетелей убивали, но тех, кто выжил, словно душит слишком яркое сознание немыслимого, непередаваемого. Литература концлагерей, например, почти всегда разочаровывает своей невыразительностью. Но лагерь вполне реален, его можно представить. Между тем, самые прозорливые из свидетелей пытаются нам объяснить, что лагерь в его материальности, голод, побои, казни — это не само зло, а только метафора зла. Определенного рода литературу XX века характеризует именно затруднение в дефиниции, назывании того, что она всей плотью ощущает как абсолютное зло.

Современный польский поэт Збигнев Херберт сумел передать это с мрачно-проницательным юмором. Вот пересказ его поэмы «Чудовище господина Когито»1. Повезло святому Георгию: возвышаясь в рыцарском седле, он мог ясно видеть, сколь силен дракон, и наблюдать за его движениями. Позиция господина Когито вовсе

1 Об этой поэме я узнал от Чеслава Милоша во время встречи в Уилмингтоне (Вермонт) в августе 1984 г. Мое переложение (не решаюсь назвать его переводом, так как не знаю польского языка) в немного сокращенном виде воспроизводит перевод на английский Милоша и французский подстрочник (переводчик А. Смолар). Стихи принадлежат к циклу «Г-н Когито». Польское название — «Potwor Pana Cogito»*. (Здесь и далее примечания автора обозначены арабскшш цифрами, примечания переводчика — звездочками). cogito (лат.) — (я) мыслю.

7

не так удобна. Он сидит в глубокой долине, окутанной густым туманом, сквозь который угадывается лишь мерцающее ничто. Чудовище господина Когито трудно описать, оно не поддается определению. Это нечто вроде великой депрессии, распространившейся по всей стране. Чудовище неуязвимо ни для пера, ни для аргументов, ни для копья. Если бы оно не давило с такой силой, не насылало свыше смерть, можно было бы поверить, что это только галлюцинация больного воображения. Однако оно существует, ибо оно разрушает структуры разума и покрывает плесенью хлеб. Косвенное, но достаточно убедительное доказательство его существования — это жертвы. Благоразумные люди уверяют, что при нем можно жить: надо только избегать резких движений и громких слов, прикинуться камнем или листком, дышать не слышно — словом, вести себя так, будто тебя здесь нет. Но господину Когито мало делать вид, что живешь. Он хотел бы сразиться с чудовищем в открытом бою. С рассветом он выходит в полном снаряжении на спящую городскую окраину. Он вызывает чудовище на пустые улицы, бросает ему оскорбления, провоцирует его, как отважный авангард несуществующей армии. Он обзывает чудовище трусом! Но в тумане угадывается лишь гигантская морда небытия. Господин Когито жаждет боя, пусть неравного, и готов к нему. Но прежде произойдет падение по инерции, наступит банальная и бесславная смерть, его удушит то, что не имеет формы.

Мало писателей, прошедших такое испытание, и еще меньше тех, кто оказался на высоте. Французов среди них я не вижу. Солженицын, похожий на святого Георгия и более удачливый, чем господин Когито, встретился с чудовищем лицом к лицу и дал ему имя: ложь. Но он боец, а для моего исследования мне хотелось найти опору в умах более созерцательных. Я хотел бы сослаться на Юнгера, Замятина, Булгакова, Платонова, Зиновьева. Юнгер ясно видел того же врага, но он предпочел пройти мимо, не удостоив чудовище долгим взглядом, подобно рыцарю Дюрера. Что касается русских писателей, они вышли из схватки не без ущерба, истерзанные телом и душой. Иногда им хотелось заключить пакт с чудовищем, приручить его. Часто они решались его разоблачить, показывая свои раны и даже нарочно его имитируя.

По крайней мере двое писателей, на мой взгляд, рассказали об этом неведомом зле как должно — так, что мы можем почувство-

вать его сердцем и отчасти понять1. Ни один ни другой не столкнулись с ним непосредственно. Соловьев умер раньше, чем это зло проявилось. Оруэлл знал его косвенно и понаслышке. И все же, мне кажется, они уловили его яснее, чем те, кто в полноте испытал это иго. Принцип их понимания не эмпиричен. Они провели частичный эксперимент с помощью сильной теории.

Русского и англичанина не объединяют ни время, ни культура, ни воспитание, ни вера. Однако их сближают итоги исследования, что я надеюсь показать в конце этой книги. Отмечу сразу одну характерную черту, побудившую меня их объединить, каким бы странным ни казалось такое сопоставление. Этому злу, так ярко обрисованному их интуицией, они смотрели прямо в лицо, не поддавшись ни страху, ни отвращению, не чувствуя ни малейшей снисходительности. Пытливо изучая, объясняя, они сохранили удивленный взгляд ребенка, чистоту сердца.

Оба они лишь в самом конце жизни обнародовали свои прозрения. Я прочел большую часть их сочинений. Последние произведения — «Три разговора» Соловьева и «1984» Оруэлла — превосходят все написанное ими прежде. Как бы ни был блистателен Соловьев, не напиши он свою последнюю книгу, и сегодня ему было бы уготовано место между Флоренским и Булгаковым, в ряду прочих представителей столь эклектичной и неровной религиозной философии, расцветшей в царской России накануне ее конца. Оруэлл считался бы самым симпатичным, самым честным и самым талантливым среди левых социальных писателей, не превзойди он самого себя в романе «1984». Я буду говорить не о Соловьеве и Оруэлле, а только об этих двух произведениях. Моя задача — проанализировать и прокомментировать их. Оба текста сопротивляются исследователю; оба они дорого стоили своим авторам. Солнце и смерть видеть в упор нестерпимо: не легче смотреть в упор на зло. Соловьев и Оруэлл умерли преждевременно, написав эти сочинения, и, может быть, именно оттого, что они их написали.

Со времен Иова, со времен Гесиода, столкнувшись с крайним злом, люди взывают к небесам. Соловьев открыто, Оруэлл более

1 Милош мог бы считаться третьим. «Пленную мысль» (перевод на французский, 1953 г.) можно поставить рядом с «1984». Но, написав эту книгу, Милош отказался от смертоносного созерцания зла. Темперамент вернул его к ценностям жизни.

прикровенно разрабатывают свой опыт теологически. Соловьев занимался богословием по призванию, почти профессионально; Оруэлл — теолог поневоле, вопреки себе, но не в меньшей степени, чем Соловьев, — во всяком случае, в «1984».

Ни того ни другого не удовлетворяет классическое определение зла, предложенное Плотином и принятое Церковью: зло есть лишение блага1. Предисловие к «Трем разговорам» Соловьева начинается так: «Есть ли зло только естественный недостаток, несовершенство, само собою исчезающее с ростом добра, или оно есть действительная сила, посредством соблазнов владеющая нашим миром, так что для успешной борьбы с нею нужно иметь точку опоры в ином порядке бытия?»2 Эта сила и у того и у другого автора облекается в форму почти личную. Соловьев утверждал, что ему являлся черт. Оруэлл ничего подобного не утверждал. Но за образом Старшего Брата отчетливо вырисовывается тот же персонаж, который совершает столь эффектные появления в романе Булгакова и который, конечно, знаком и Юнгеру, и Зиновьеву. Объясняя наших двух авторов, мы должны последовать за ними по этому пути до конца.

1   Эннеады. 1. 8. 5. Схоласты добавили: лишение надлежащего блага.

2 Собрание сочинений. Т. X. С. 83*.

Неточно воспроизведен курсив в цитате. В оригинальном тексте выделены такие слова: зло, недостаток, владеющая.

10

Ко входу в Библиотеку Якова Кротова