Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Дмитрий Поспеловский

ТОТАЛИТАРИЗМ И ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ

К оглавлению

Глава 22

Холодная война как идеология

«В мире сейчас существует только две державы. Это, во-первых, далекая Россия, все еще варварская страна, но великая и ... достойная уважения. ... другая - Америка, опьяненная [своим успехом] недозрелая демократия, не знающая себе пределов. Судьбы мира находятся между этими двумя нациями. Когда они столкнутся - это будет борьба таких масштабов в смысле силы и физических последствий, которые никому из нас и не снились, ибо эпоха великих вопросов нравственности миновала навсегда».

Слова Тъера в переложении Сент-Бёва (Cahiers, 1847).

Этой пессимистической цитатой открывает свою двухтомную «Историю холодной войны» известный французский историк и публицист Андрэ Фонтэн. До сих пор, слава Богу, это пророчество осуществилось не полностью; во время холодной войны вóйны были локализованы. Чего ни Тьер, ни Сент-Бёв не могли предвидеть, - это «диалектическую» роль ядерного оружия, страх перед которым удерживает мир от больших войн. Будущее покажет, насколько этот мир прочен или непрочен, и не превратится ли новый тип полугорячей полувойны в международный терроризм, который становится все более и более масштабным, в новый тип не просто мировой, но уже глобальной войны, которую Солженицын еще лет 25 назад назвал Третьей мировой войной (в виде международного терроризма). Этого, конечно, мыслители XIX века предвидеть не могли. Ввиду этого нового разворота международных «отношений» наша глава о холодной войне, может быть, уже устарела. Но поскольку наша тема - идеологии, связанные с тоталитаризмом, а не простое историческое повествование, то мы решили все же оставить эту главу в том виде, в каком она задумывалась несколько лет назад.

Холодную войну можно определить как борьбу между двумя враждебными системами с целью взаимного уничтожения, но не прибегая к прямой вооруженной конфронтации. В этом смысле отсчет холодной войне можно начинать с марта 1918 года, когда Советская Россия заключила сепаратный мир с Германией и переключилась на гражданские войны и попытки экспорта революции. Именно в таком ключе видит холодную войну французский политолог и публицист Андре Фонтэн. Он считает, что поскольку целью коммунизма является мировая революция, овладение всем миром и поскольку единственной страной воинствующего марксизма до Второй мировой войны был Советский Союз, который не мог в одиночку вступить на путь международных войн, выполнять свою идеологическую миссию по распространению коммунизма он мог только всевозможными видами подрывных действий, провокаций, поддержкой гражданских войн, как например Испанской. Все эти действия вместе взятые и являются состоянием холодной войны.

Хотя сам термин этот родился после Второй мировой войны с ростом трений и конфликтов между СССР, с одной стороны, и его западными союзниками, с другой, Ленин еще в 1916 году писал, что для коммунистов, если они придут к власти, «всякая "программа мира" есть обман народа и лицемерие, если она не базируется, в первую голову, на разъяснении массам необходимости революции и на поддержке, содействии, развитии ... революционной борьбы масс»160. Убеждая членов Политбюро принять условия Брестского мира, Ленин говорит о нем как о необходимой передышке, «пока мы должны будем готовиться к революционной войне. Революционная война... должна быть войной социалистической республики против буржуазных стран с целью свержения буржуазии в этих странах». И вот на VIII съезде партии в марте 1919 года Ленин заявляет:

«Немыслимо, чтобы Советская республика существовала в течение какого-либо длительного времени рядом с империалистическими государствами... Неизбежен будет ряд страшных столкновений между Советской республикой и буржуазными государствами»161.

К концу 1920 года Ленину стало ясно, что Военный коммунизм привел страну к полной экономической катастрофе и 26 ноября, выступая на собрании секретарей комячеек, он заявляет о необходимости предоставления концессий капиталистическим предпринимателям. Для его аудитории такое сообщение было явным шоком. (Американский социалист Спарго также считал, что принятие капиталистических концессий - доказательство провала коммунизма.) Пытаясь успокоить коммунистическую аудиторию, Ленин произносит многозначительные слова:

«Мы всегда говорили, что мы - всего лишь звено в цепи мировой революции и никогда не ставили себе целью победить в одиночку... До того как произойдет революция, буржуазный капитал нам пригодится. Концессии ... это тоже своего рода война, только в другом виде. Это война в нашу пользу. Прежние войны велись танками, пушками ... Теперь же война будет вестись на экономическом фронте ... Повторяю: концессии - это продолжение войны на экономическом фронте ... Мы наметили правильный путь к мировой революции. Но этот путь виляет зигзагами. Мы не рассчитываем победить мировую буржуазию одной силой оружия...

Капитализм и социализм не могут сосуществовать в мире. Победит одна или другая сторона в конце концов. Это всего лишь передышка между войнами».

Таково ленинское понимание сосуществования. Правда, как мы уже говорили, после провала последних попыток совершения большевистской революции в Германии в 1921 и 1922 годах, Ленин понял, что, во-первых, мировой революции не бывать в непосредственном будущем; во-вторых, Советский Союз недостаточно силен, чтобы распространять коммунистическую революцию посредством оружия, и потому советской власти нужно приспособиться к условиям существования в недружественном коммунизму «капиталистическом окружении» в течение многих десятилетий. Однако этим положением не отменялись конечные цели Советского Союза и мирового коммунизма. Советская власть просто не могла отречься от этой цели после всех жертв, принесенных управляемыми ею народами на алтарь «всемирного большевистского братства». И поэтому неудивительно, что Советский Союз в конце концов развалился почти как карточный домик, когда окончательно выветрилась идея мирового коммунизма и шансов ее осуществления. Распад СССР можно сравнить с распадом Российской империи. Ведь обе системы были централизованными идеократиями, и обе распались после того, как религиозная идея в каждой из них была окончательно скомпрометирована, когда остатки веры в ту и другую идеи выветрились, и государственная идея стала лицемерием162.

Но вернемся к историческим реалиям Советского Союза и его вождей. До каких пор правители Советского Союза верили в коммунистическую идею и ее распространение на всем земном шаре? Чтобы правильно ответить на этот вопрос, надо было бы залезть в душу Сталина, Хрущева и пр. Внешние признаки весьма противоречивы. Так, мы уже высказывали предположение, что вера Сталина в правильность исторического материализма, по-видимому, серьезно поколебалась, когда после «ночи длинных ножей» он убедился, что Гитлер - не простая марионетка капитализма, а следовательно, марксистский исторический дуализм ложен. Сталинское преследование классически марксистского историка Покровского и его последователей в 1930-е годы и упор на роль личности в истории - от Ивана Грозного и Петра до Сталина и Гитлера, - ни в какие ворота марксистского экономического детерминизма не лезут. Мы уже говорили о неизбежности эволюции коммунистического интернационализма к национализму в результате провала попыток экспорта коммунизма в 1920-е годы. Так вот в рамках одной державы, да еще победившей в Великой отечественной войне, Сталин отстраивает великодержавный национализм и даже шовинизм и пытается на Потсдамской конференции получить колонии в Африке, чтобы стать империей в духе колониализма XIX века. Личность Сталина в этот период затмевает все, и советский послевоенный патриотизм опирается на культ этой мифологизированной личности. Это особенно характерно в отношении предельно изолированной от мира послевоенной молодежи. Во всяком случае, для ее значительной части с личностью Сталина отождествляется построение какого-то сказочного коммунизма, возглавляемого великой Советской сверхдержавой (а в рамках крайнего национализма того времени эта сверхдержава все больше отождествляется с государством Россия) в каком-то далеком будущем.

Смерть Сталина была воспринята значительными слоями советского населения как народная трагедия. Такая реакция на смерть небывалого по жестокости и бессердечию к своему народу диктатора сравнима с реакцией рыбы, выброшенной на берег. Казалось бы, она должна наслаждаться обилием кислорода, но вместо этого она подыхает от его избытка. Другой аналогией является реакция заключенного, выпущенного из концлагеря. В своей книге «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын писал, что бывшего зека тянет обратно в лагерь: там было все запрограммировано, а тут ты предоставлен сам себе, и твое будущее зависит от твоих собственных решений.

Синявский-Терц в своем замечательном эссе о социал-реализме гиперболически говорит, что идея коммунизма настолько отождествлялась с личностью Сталина, - поскольку он в своих чистках уничтожил чуть ли не всех теоретиков и горячих пропагандистов коммунизма и поскольку в результате этих чисток все было серо, - что с его смертью и последовавшей затем борьбой его наследников за власть сама идея коммунизма измельчала: что же это за идея, если ее отождествляют такие ничтожества? И тут появляется Хрущев с осуждением Сталина, обвинением его в том, что он обагрил кровью «чистые ризы» коммунизма. Хрущев призывает назад к якобы подлинному Ленину и ленинской «демократии». А затем обещает построить основы коммунизма к 1980 году с его «великими стройками коммунизма» - строительством гидроэлектростанций, освоением целинных земель, - что, якобы, приведет к изобилию, без которого не может быть коммунизма. На какое-то время это захватывает часть молодежи, комсомольцев. Но силовые приемы Хрущева, в том числе потопление в крови венгерской революции, и все более видимый примитивизм самого Хрущева и его идей при появлении информационных трещин в железном занавесе все больше подрывают остатки веры в какое-либо светлое будущее коммунизма. Хрущев все-таки, - скорее всего ввиду своего примитивизма и неумения мыслить критически, - был, вероятно, последним советским руководителем, веровавшим в реальность построения коммунизма. Поэтому-то он и возобновил массовое гонение на религиозные вероисповедания, массовое закрытие храмов и преследование верующих. Ибо коммунистическая вера несовместима с верой в Бога, о чем писал еще Маркс. И Хрущев, вероятно, хорошо помнил слова Маркса: «коммунизм начинается с атеизма». После него приходят к власти уже обыкновенные циники, дорожащие лишь властью и благами «сладкой жизни». Народ это чувствует, теряет остатки уважения к власть имущим, что отражается в анекдотах. Характерно сравнение анекдотов хрущевского и брежневского периодов. Ведь в диктатурах, не допускающих критики в печати, анекдот - лучший измеритель народных настроений и отношения к власти. Если Хрущев в анекдотах хитрый и лукаво-страшноватый мужик, то Брежнев изображается этаким дурачком или даже просто идиотом. Каждая попытка его окружения создавать ему культ личности, как например, вручение двух Ленинских премий за двухтомник якобы его воспоминаний, написанный за него подставными лицами (кажется, Чаковским), вызывает фонтан новых анекдотов, высмеивающих его. Вот это и была точка отсчета всенародного идейного цинизма, при котором управлять по-старому уже было нельзя.

За три десятилетия, прошедшие со смерти Ленина, изменилось и понятие сосуществования. Вскоре после смерти Сталина Маленков заявил, что при наличии оружия всеобщего уничтожения война перестала быть неизбежностью, так как атомная война скорее всего приведет к прекращению жизни на земле. Хотя это «искажение ленинизма» было среди прочих обвинений вменено Хрущевым в вину Маленкову, сам Хрущев взял этот лозунг на вооружение, объявив новую эру мирного сосуществования. К тому, как он, а затем и Брежнев толковали понятие мирного сосуществования, мы еще вернемся.

Проследим теперь развитие отношений между западными союзниками и Сталиным непосредственно после окончания войны и то, с какого момента и каких событий можно говорить о начале эры собственно холодной войны в общепринятом смысле, то есть в послевоенные сталинские годы.

Как мы уже говорили, трещины во взаимоотношениях западных союзников и Сталина проявились уже на Ялтинской конференции в связи с польским вопросом. Сведения об арестах весной 1945 года офицеров польской Армии Крайовой, которые были приглашены советским командованием на переговоры с данной им гарантией безопасности, а затем арестованы и судимы в Москве с вынесением им приговоров длительного заключения, не могли вызвать теплых чувств западных союзников. Преследования политических партий, в том числе левой Польской крестьянской партии, вынудившие ее главу Миколайчика бежать на Запад, и аналогичные расправы с некоммунистическими партиями в остальных восточно-европейских странах наносят смертельный удар по остаткам иллюзий о возможности тесного дружеского союза с СССР. Постепенно входит в оборот термин «железный занавес». Впервые Черчилль употребил термин «холодная война» 12 мая 1945 года163, через 5 дней после капитуляции, имея ввиду самоизоляцию сталинского блока. В те же дни Черчилль пишет президенту США Трумэну, что, учитывая агрессивную политику Советского Союза и тот факт, что теперь граница государств советского блока проходит фактически по центру Европы, необходимо, чтобы Америка отказалась от первоначального намерения, озвученного Рузвельтом на Ялтинской конференции, - убрать свои войска из Европы не позднее, чем через два года после окончания войны. Сталин, несомненно, рассчитывал на расширение своей власти на всю Германию и дальше, на Францию и Италию, где коммунисты были самыми большими партиями, после того, как американские войска уберутся из Европы, и США вернутся к своей довоенной политике изоляционизма. Черчилль убеждал Трумэна оставить значительный контингент американских войск в Германии и сохранить за собой ведущую роль в западном союзе. Трумэн не сразу ответил на инициативу Черчилля, хотя согласился с ним в необходимости новой конференции с участием Советского Союза. Конференция состоялась в июле-августе 1945 года в пригороде Берлина - Потсдаме с участием Сталина.

Хотя Трумэн почувствовал всю несостоятельность Стеттиниуса и заменил его на посту госсекретаря гораздо более способным и здравомыслящим Джеймсом Бернсом, тем не менее и новая послерузвельтовская администрация никак не хотела расставаться с легендой о «добром дяде Джо». Гарриман и Трумэн считали, что все беды происходят от того, что Молотов дезинформирует Сталина. Вот встретимся в Потсдаме и договоримся! Неопытность Трумэна сказалась в том, что послом своим в Великобританию он отправил того самого Дейвиса, который, будучи послом в СССР, получал богатые подарки от ГПУ и был де-факто, если не де-юре, советским агентом влияния164. С Черчиллем Дейвис, естественно, общего языка не нашел. Все еще веря в доброго дядю Джо, Дейвис предложил, чтобы на Потсдамской конференции переговоры велись наедине между Трумэном и Сталиным. Черчилль взорвался. Возмущенный советским поведением и террором, Черчилль говорил об угрозе захвата Советским Союзом всей Европы, если американцы выведут из Европы свои войска. Дейвис свалил все с больной головы на здоровую, обвинив Черчилля в своем рапорте Трумэну в разжигании вражды и угрозы войны. Правота Черчилля подтверждалась все более страшными вестями из-за «железного занавеса». В Болгарии летом 1945 года было официально осуждено и расстреляно около 2 тысяч политических деятелей, университетских профессоров и журналистов плюс от 15 до 20 тысяч расстрелянных без суда. Аналогичная картина наблюдалась в Албании и Румынии, и чуть в меньшей степени в остальных восточно-европейских странах, не говоря уж о сталинском терроре в СССР, особенно в тех областях, которые были оккупированы немцами во время войны. Сталин консолидировал свою власть единственным ему понятным методом - террором.

Американцы были наивны не только в отношении Советского Союза, но и в отношении обустройства послевоенной Европы. Так, для послевоенной Германии у них был приготовлен план советника президента Рузвельта по экономическим вопросам Генри Моргентау, назначение которого было предотвратить на веки вечные возможность развязывания Германией войны. План предлагал разрушить до основания всю немецкую тяжелую промышленность и превратить Германию в страну землепашцев. Естественно, если бы этот план проводился в жизнь систематически, добрая половина немцев вымерла бы с голоду, поскольку страна с плотностью населения более 200 человек на квадратный километр, к тому же не имеющая чернозема, не могла бы прокормить 70-миллионное население. Нацисты использовали этот план для запугивания немецких граждан повальным голодом, который-де уготовили Германии западные союзники. Как считает Рой Даглас, план Моргентау только усилил немецкое военное сопротивление и, возможно, затянул войну на какое-то время, а когда союзники столкнулись с реальным положением вещей, им пришлось от него отказаться не только из гуманных соображений, но и ввиду необходимости существования промышленно динамичной Германии для общего экономического здоровья Европы. Наконец отношения с Советским Союзом так быстро и бесповоротно портились, что крепкая и экономически динамичная Германия была необходима как важное звено будущего оборонительного союза Европы165.

Естественно, на Потсдамской конференции отношения были гораздо более натянутыми, чем в Ялте. Трумэн советской стороне сразу не понравился своей прямотой. Известны слова Молотова о том, что если бы Рузвельт был жив, споры в отношении Восточной Европы не достигли бы такой остроты. Такого же рода высказывания можно найти и в мемуарах Хрущева. Что они имели ввиду, - это, конечно, уступчивость Рузвельта советской стороне и его слова в Ялте о послевоенном уходе войск США из Европы. В этом смысле Потсдам поставил Сталину заслон. Не имело успеха и поразившее англичан и американцев предложение Сталина в Потсдаме предоставить Советскому Союзу колонию в Африке. Естественно, это предложение Сталина осталось без ответа. Американский историк Крокатт считает, что даже если бы Рузвельт и дожил до Потсдамской конференции, вряд ли это что-нибудь изменило. Ведь уже в письмах Рузвельта Черчиллю после Ялты звучат нотки разочарования в Сталине, хотя он и предлагает Черчиллю не заострять «советскую проблему», а в его последнем письме Сталину содержится резкая критика Сталина из-за нарушения им обещаний, данных в Ялте, в отношении демократии в Польше. Ко времени Потсдамской конференции накопилось уже столько информации об ужасах за «железным занавесом», что вряд ли Рузвельт занял бы более мягкую позицию, чем Трумэн166.

Итак, признаки холодной войны были налицо еще до окончания войны. Выдающийся историк-аналитик Джордж Лихтгейм в своей «Истории XX века» считает, что холодная война началась (или, если пользоваться хронологией Фонтейна, возобновилась) к конце Крымской конференции в споре о Польше из-за ее коммунизации вопреки обещаниям Сталина не распространять коммунистическую систему на Польшу. Дело в том, что, поскольку восточно-европейские страны были уже оккупированы советской армией, у дипломатии западных союзников не было иных рычагов, способных остановить процесс насильственной коммунизации восточно-европейских стран, кроме как применением военной силы, что было невозможно хотя бы потому, что без психологической готовности к этому граждан западных демократий начинать войну демократии не могли. Знаменитый французский политический мыслитель Алексис де Токвиль писал, что демократическим государствам требуется много времени, чтобы начать или закончить войну. Он имел ввиду необходимость считаться с общественным мнением, необходимость больших усилий и пропаганды, чтобы склонить общественное мнение либо в пользу войны, либо в пользу мира. В случае с Советским Союзом значительное большинство граждан западных стран и до войны имело некоторое представление о гонениях на веру в СССР и о кровавых чистках. Поэтому потребовались очень большие пропагандистские усилия, чтобы склонить общественное мнение Великобритании и США к союзу с СССР. Тут и приезд в СССР в 1943 году высокой делегации Англиканской церкви с последующей затем дезинформацией британской общественности со стороны ее участников о свободе вероисповедания в Советском Союзе167, и статьи Дюранти в американских газетах о «добром дяде Джо» и о том, что он подлинный друг Америки, да вот только в его Политбюро есть враги Запада, с которыми Сталину приходится считаться. В этих статьях американскую публику убеждали, что Верховный Совет аналогичен западным парламентам и т.д. Как же вдруг объяснить общественности, что Сталин совсем не друг Запада, что советский режим кровав и бесчеловечен? Путь изменения отношения западной общественности к Советскому Союзу в сторону его осуждения был на Западе очень постепенным и окончательно восторжествовал только после распространения на Западе так называемой «тайной речи» Хрущева на XX партсъезде весной 1956 года. Но тогда у власти в СССР был уже улыбчивый и «миролюбивый» диктатор, игравший в ленинскую «демократию» и провозглашавший мирное сосуществование. Куда уж тут отвоевывать Польшу или Чехословакию! Удержать бы только Западный Берлин, который Хрущев не раз обещал захватить силой.

Итак, у нас уже две возможных отправных точки начала холодной войны - ноябрь 1917 и февраль 1945. Однако традиционно собственно холодную войну считают следствием следующего ряда событий 1947-1948 годов. Это, во-первых, знаменитая статья Джорджа Кеннана в самом влиятельном американском политологическом журнале «Форейн Афферс» под псевдонимом «X», в которой без обиняков говорилось о Советском Союзе и вообще коммунизме как врагах демократических государств, но в качестве паллиатива предлагалась система сдерживания агрессии. Причем Япония и Филиппины были обозначены как зона защиты Америки, в то время как Китай Чан Кайши он не включал в перечень американских интересов и был готов отказаться от Кореи. Вывод статьи, позднее изложенной в качестве стратегической платформы США, был таков: из-за сдерживания и недопущения глобальной агрессии коммунизма коммунистическая система в конце концов взорвется изнутри. Что касается Европы, то тут согласно переписке двух деятелей американского Госдепартамента - Кеннана и Болена еще в 1945 году, долг западных демократий - не допустить дальнейшее расширение советской зоны влияния. Иными словами, несмотря на все протесты Рузвельта против идеи сфер влияния, послевоенная Европа была все-таки разделена на две сферы влияния. Только если на Западе это было не более, чем сфера влияния, на коммунистическом Востоке была не сфера влияния, а железная и кровавая диктатура. Следующим шагом к холодной войне было создание в 1947 году Коминформа. Вспомним, как много значения западные союзники - весьма ошибочно - придавали ликвидации Сталиным Коминтерна в 1943 году по просьбе Рузвельта. Точно также, но отрицательно, отреагировали западные союзники на появление Коминформа. Это рассматривалось как повторная консолидация коммунистических сил в противостоянии Западу. Агрессивная направленность Коминформа как бы подтверждалась его составом: все правящие коммунистические партии Европы, а из неправящих - только французская и итальянская компартии, что воспринималось как намерение Сталина добиться победы коммунистов в этих странах168. В 1948 году был разработан план восстановления Европы, так называемый «план Маршалла» (по имени его создателя). Он был принят всеми странами Европы, принимавшими участие в войне, кроме советского блока. В Ялте было достигнуто соглашение о том, что, поскольку Советский Союз пострадал больше всех во время войны, ему пойдет львиная доля немецких репараций и поскольку такое количество репараций не сможет одолеть одна советская зона Германии, часть репараций будет идти и из западной зоны. Но поскольку советский блок бойкотировал план Маршалла, теперь не было оснований для поставок репараций из Западной Германии, восстанавливаемой с помощью американских субсидий. Поэтому вскоре после начала реализации плана Маршалла западные союзники решили закрыть границы между западной и восточной зонами. Сталин ответил Берлинской блокадой. С этого момента, уже бесспорно, началась «холодная война», определяемая как противостояние двух враждебных друг другу держав, сил или блоков, применяющих друг к другу все формы борьбы, кроме непосредственной военной конфронтации.

Но если мы обратимся снова к вышеприведенным словам Ленина о сосуществовании с капиталистическим миром, то убедимся в тождественности терминов «сосуществование» и «холодная война». Однако хрущевское толкование сосуществования радикально отличалось от ленинского тем, что Хрущев отказался от ленинского тезиса о неизбежности войны на полное поражение между социализмом и капитализмом. В «Программе КПСС», принятой на XXII съезде партии в 1961 году, говорится:

«Мирное сосуществование социалистических и капиталистических государств - объективная необходимость развития человеческого общества. Война не может и не должна служить способом решения международных споров. Мирное сосуществование или катастрофическая война - только так поставлен вопрос историей... Мирное сосуществование предполагает отказ от войны как средства решения спорных вопросов между государствами, разрешение их путем переговоров; равноправие, взаимопонимание и доверие между государствами, учет интересов друг друга; невмешательство во внутренние дела, признание за каждым народом права самостоятельно решать все вопросы своей страны; строгое уважение суверенитета и территориальной целостности всех стран; развитие экономического и культурного сотрудничества на основе полного равенства и взаимной выгоды».

Далее «Программа» утверждает, что Советский Союз всегда «последовательно отстаивал и будет отстаивать политику мирного сосуществования государств с различным общественным строем». А как насчет нападения на Финляндию в 1939 году, захвата прибалтийских республик, насильственного внедрения коммунистических режимов в восточно-европейских странах? Более того, «Программа» противоречит сама себе, утверждая, что компартия СССР считает своим долгом «дать решительный отпор вмешательству империалистов в дела народа любой страны, поднявшегося на революцию ... необходимо иметь в виду возможность немирного перехода к социализму... [поскольку] господствующие классы добровольно власти не уступают»169. Если сложить эти цитаты, то вместе они будут означать насильственные методы борьбы, вооруженные восстания при прямом участии Советского Союза - то, что уже при Хрущеве, но особенно при Брежневе, стало называться оказанием помощи национально-освободительным войнам. В самый разгар хрущевской политики сосуществования некоммунистические или так называемые капиталистические государства изображались советской печатью как заклятые враги всего «прогрессивного человечества», враги Советского Союза, которые, мол, только из тактических соображений решили пребывать в мире с Советским Союзом и с которыми, со своей стороны, тоже по тактическим соображениям, Советский Союз решил сосуществовать, вернее, переменить методы борьбы с прямой конфронтации на более постепенную идеологическую борьбу за конечную победу коммунизма. Когда советская интеллигенция обратилась к Хрущеву с ходатайством распространить мирное сосуществование и на интеллектуальную и культурную сферы, Хрущев набросился на авторов обращения. В области идеологии - а культура согласно марксизму неотделима от идеологии, - о сосуществовании не может быть и речи. Борьба будет продолжаться до тех пор, пока существуют капиталистические государства170. Хрущев не раз заявлял, что «национально-освободительные» войны будут продолжаться в условиях «мирного» сосуществования, и Советский Союз будет оказывать им полную поддержку.

То же самое повторялось в эпоху Брежнева и его преемников. Правда, взаимоотношения Запада и СССР при Брежневе назывались не сосуществованием, а «разрядкой», разрядкой напряженности в мире. Но этот термин еще больше не соответствовал реальной политике Советского Союза, чем более скромный термин «сосуществование». Запад клюнул было на этот новый термин, имея ввиду прямое значение этого слова. Но именно в это время на XXIV съезде КПСС в 1971 году Брежнев провозгласил:

«Сегодня мы хотим ... заверить... коммунистов мира: полное торжество дела социализма во всем мире неизбежно. И за это мы будем бороться, не жалея сил».

И как бы отвечая Западу на его иллюзии о разрядке:

«Разрядка создает благоприятные возможности для широкого распространения идей социализма».

На практике всего тремя годами раньше широкое распространение идей социализма обернулось подавлением «Пражской весны» войсками стран Варшавского договора, пользуясь так называемой «доктриной Брежнева» (интересы пролетарского интернационализма выше национальных интересов), который на самом деле перефразировал слова Ленина: «Интересы социализма выше права наций на самоопределение». А на XXV съезде КПСС в 1976 году Брежнев развил целую «доктрину» двойного стандарта, по которой высадка кубинских войск в Анголе при военной и финансовой поддержке Советского Союза не нарушает разрядки, являясь братской помощью прогрессивным силам Анголы в борьбе с агентами колониального империализма, в то время как американская военная помощь антикоммунистическим силам в той же Африке «представляет собою грубое вмешательство во внутренние дела на стороне сил угнетения и реакции». И самое пикантное заявление:

«Иные буржуазные деятели поднимают шум по поводу солидарности советских коммунистов с другими народами в борьбе за свободу и прогресс. Это либо наивность, либо намеренное затуманивание мозгов. Ведь предельно ясно, что разрядка касается межгосударственных отношений ... Разрядка ни в коей мере не отменяет законов классовой борьбы ... коммунисты не ждут автоматического краха капитализма, а полны решимости добиться этого краха...»171.

Комментарии, как говорится, излишни. Внешние достижения Советского Союза и его учеников в застойную и крайне серую эпоху Брежнева были действительно значительны: коммунистические режимы были в Эфиопии и Анголе, Мозамбике и Гвиане, победа коммунистов в Индокитае, партизанские движения в Южной Америке и т.д. И все это сопровождалось экологически и экономически варварской добычей нефти и газа и их вывозом за рубеж. Но созданная сталинскими пятилетками экономическая система была настолько нерентабельна и не приспособлена к долгосрочному и гармоническому развитию страны, что уже в 1970-е годы начала загнивать, и приблизительно через 15 лет развалилась, в соответствии с предсказанием Джорджа Кеннана.

 

Аннотированная библиография

Авторханов, Абдурахман «Сила и бессилие Брежнева». Франкфурт-на-Майне, Посев, 1979. Как и его ранее упомянутая «Загадка смерти Сталина», эта книга тоже представляет собой блестящий, почти детективный анализ. Автор не боится смело выдвигать трудно доказуемые гипотезы.

Beschloss, Michael The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960- 1963. N. Y., Harper, 1991. Ha 708 страницах основного текста подробнейшим образом излагается и анализируется 3-летний период отношений между США и СССР. Книга снабжена богатой библиографией и колоссальным количеством сносок и примечаний. Книга написана живым, почти разговорным языком и является, несомненно, самым доскональным трудом по данной теме.

Bortoli, Georges The Death of Stalin. London, Phaidon Press, 1975 (перевод с французского), В превосходно написанной книге почти дневниково изложена политическая деятельность Сталина с 1952 года и до его смерти, описаны его похороны и события, со всем этим связанные. Убедительно отражен дух тоталитаризма.

Crockatt, Richard The Fifty Years War: The United States and the Soviet Union in World Politics, 1941-1991. N. Y., Routledge, 1995. Само название книги говорит о позиции автора: он считает, что послевоенный мир наступил лишь с распадом Советского Союза в 1991 году. По своему профилю это университетское учебное пособие, без сносок, но с библиографическим очерком. Автор сам называет свой труд в основном компиляцией, но со своими анализом и выводами. Книга наполнена здоровым скепсисом в отношении таких понятий, как мирное сосуществование и разрядка. Весь послевоенный период до 1991 года он рассматривает как продолжение Второй миро-вой войны иными методами.

Gaddis, John L. The Long Peace. Inquiries into the History of the Cold War. Oxford University Press, 1987. По-академически доскональное исследование послевоенных отношений между США и СССР и холодной войны, как таковой. Автор отрицает решающую роль экономики в истории и на примере Первой мировой и Японско-Американской войн отрицает тезис Маркса и прочих исторических детерминистов, согласно которому экономически взаимозависимые страны не воюют друг с другом, а также что тесные и продолжительные контакты между странами способствуют прочному миру между ними.

Payne, Richard Opportunities and Dangers of Soviet-Cuban Expansion. State University of New York Press, 1988. Автор принадлежит к школе ревизионистов-прагматиков. Парадоксально, он отрицает значение идеологии в международных отношениях, в частности, между США, СССР и Кубой почти накануне распада СССР, в чем огромную роль сыграл распад той идеологии, на которую опирался СССР, и еще большее значение в международных отношениях сыграло идеологическое перевоплощение постсоветской России. Книга, однако, интересна тем, что автор не останавливается лишь на критическом анализе американской послевоенной политики по отношению к коммунистическим странам, но делает практические выводы-рекомендации. Это дает читателю некоторое представление о направлениях политической мысли в Америке в 1980-е годы.

D. V. Pospielovsky «Official Soviet Views on Peaceful Coexistence and Ideological Confrontation», in Radio Liberty Research, 74/72. Munich, March 27, 1972. Анализ понимания терминов «холодная война», «сосуществование» и «разрядка» советскими идеологами и Западом. Политические проблемы семантического несоответствия - одна из главных причин поражения западных союзников на Крымской конференции и в дальнейшем.

«Программы и уставы КПСС». М., Политиздат, 1969. Тексты трех программ (1903, 1919, 1961) и уставов от 1903 до 1966 года, а также резолюции и постановления о внесении изменений в уставы.

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова