Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая история
 

Яков Кротов

Богочеловеческая комедия

ЛИБЕРТАРИАНСТВО

ЛИБЕРТАРИАНСТВО: СВОБОДА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ УПИТАННОГО БУМАЖНИКА

Cр. "правое" и "левое".

Разделение на «правых» и «левых», «охранителей» и «прогрессистов» может быть проведено в абсолютно любом секторе познания. Такое разделение отражает способы познания мира через анализ. Соответствует ли анализу реальная дихотомия – это в каждом случае надо глядеть особо. Где есть двое или трое людей, там уже можно одного записать в левые, а других в правые – относительно друг друга. Среди художников и чекистов, учителей и уборщиц, - всюду возможно противопоставление вокруг некоего центра. Правда, не всегда такой способ анализа продуктивен. Когда Путина объявляют «правым», а Медведева «левым» - это лишь вводит в заблуждение.

В политике деление на правых и левых актуально там, где есть голосование, не искажённое внешними обстоятельствами. В европейской истории это – сравнительно недавний феномен, более или менее синхронный развитию капитализма. Гвельфы и гибеллины, сторонники аристократии и сторонники демократии, - это Италия. Но всё-таки это голосование в рамках довольно архаических структур, где человек ещё не выделился из семьи или цеха. По-настоящему современная оппозиция правых и левых – это Англия, это XVII век. 15 мая 1679 года «левые» (виги) вносят в парламент законопроект об отстранении католиков от наследования трона. Левые – протестанты и пугают католичеством, «иностранной религией». Тори – католики и пугают анархией Кромвеля. Левые – реформаторы, тори – консерваторы. Левые – за демократизацию, правые – за самодержавие.  Победили тогда правые, тори – на несколько десятилетий. «Виги» - обозначение шотландцев-пуритан, «тори» - обозначение ирландцев-католиков. Правые – феодалы, левые – капиталисты. Правые – конформисты, левые – нонконформисты (буквально, «нонконформисты» - это противники закона о «конформизме», соответствии религиозных убеждений государственным стандартам).

В США вигами, естественно, стали сторонники независимости, тори остались за океаном. Соответственно, изначально все американцы – левые. Однако, участники борьбы за независимость быстро разделились на два течения. Первыми оформились правые – «федералисты» и федералистская партия, возглавил их Александр Гамильтон, министр финансов при Вашингтоне. «Федералисты» означало, что нужно создать центральный банк Федерации, ограничив права штатов (которые к этому моменту были все в долгах – деньги были потрачены на освобождение от Англии). Оппоненты не сразу нашли себе общее название – было в ходу и «демократы», и «республиканцы», и даже «демократо-республиканцы». Проще было с лидером – им стал госсекретарь Джефферсон. Правые – это север, левые – это юг. Правые – это капиталисты, левые – фермеры. Правые – это солидные церкви, конгрегационалисты и епископалы, левые – пресвитериане и баптисты. В общем, правые – элита, сливки, левые - низы.

В 1816 году происходит интересный языковой сдвиг. Правые меняют имя – и впоследствии они делали это неоднократно, всякий раз с целью изобразить себя более свободолюбивыми, чем они были и есть. В этом году смена имени потребовалась американским правым («федералистам»), потому что от них отвернулось огромное большинство избирателей. Любопытно, что левые оказались больше милитаристами, чем правые, которые выступали против «второй войны за независимость» с Англией. Кстати, индейцы в этой войне были на стороне Англии. С 1825 года правые стали именоваться республиканцами – то есть, перехватили имя у левых. За левыми осталось название демократов. Парадоксальным – но характерным – образом правые пытались выдать себя за левых, эксплуатируя название «вигов» - была и такая партия в середине XIX века. Правда, эти псевдо-левые входили в коалицию с республиканцами откровенными и, что довольно пикантно, с анти-масонской партией. Масонофобия объединяла американских правых с правыми европейскими.

«Настоящие» левые – это президент Джексон (1828 год), правые – президент Адамс (1824 год). Джексона современные «либертариане» (подвид правых) считают, однако, своим – он ликвидировал центральный банк, был сторонником ограничения влияния государства. Джексон, заметим, подписал закон 1830 года о «выселении» индейцев. Под застенчивым словом скрывался геноцид индейцев, который не был доведен до конца – впрочем, как и геноцид армян или геноцид евреев. «Ограничение» власти государства не означало терпимости к отделению от государства – Джексон в 1832 год был готов пустить в ход армию, чтобы Южная Каролина не вышла из состава страны, как собиралась.

Правые озаботились сменой имени и в Англии – тут в 1834 году создается «консервативная» партия, которая, впрочем, всё те же тори. Виги ответили адекватно – они принимают имя «либералы». «Либеральный» со времен древнего Рима означало в Европе «благородный», «толерантный» и, что важно, образование, которое получала элита, тоже называлось «либеральное» (это сохранилось в выражение «liberal arts», что на русский можно ехидно перевести как «либеральные художества» и что означает всего лишь приличное – в сравнении с никаким – образование, а не какие-то артистические «свободные искусства»).

Как и слово «виги», «либерал» родилось в Шотландии – слово запустил в обиход Вильям Робертсон, популярным оно стало благодаря бестселлеру Адама Смита «О богатстве стран» (в русском переводе – плохом – известном как «О богатстве народов»). Тут «либеральный» означает правительство, которое «благородно», в ущерб себе снижает налоги с капиталистов. Сам Смит был не очень последовательным либералом – например, Джереми Бентам критиковал его за ограничение ростовщичества, установление предельного процента при одалживании денег.  Поскольку в Англии тиранию королей разъяснили уже в XVII веке, там слово «либерализм» и осталось преимущественно обозначением экономической политики, а вот во Франции и других континентальных странах «либерал» - прежде всего, противник самодержавия.

Что характерно, британские консерваторы не погнушались в 1912 году объединиться с либералами – точнее, с Либеральной унионистской партией». В результате на сегодняшний день в английском языке «либерал» - это, скорее, консерватор, правый, а «левые» - это лейбористы.

В США правые и левые столкнулись в вопросе о рабстве, причём, что не совсем понятно сегодня, правые были против рабства, а левые – за.

Стоит заметить, что и правые, и левые были против индейцев, которых уничтожали при любом составе конгресса. Нужно ли говорить, что все эти «правые» и «левые» были мужчинами, сексистами и никаких разговоров о женском равноправии, голосовании или о высшем образовании для женщин, не допускали в равной степени? Впрочем, женщин хотя бы не убивали так систематично, как индейцев.

«Левые», «демократы» были за рабство, потому что рабство было основой экономической свободы фермеров на юге США. Настоящему богачу рабы не нужны – у него достаточно денег, чтобы нанять слугу. «Правые», кстати, были сторонниками протекционизма – свобода торговли была только для «своих».

«Правые» правили Америкой с Гражданской войны и до Первой мировой, затем пришла гегемония (далеко не абсолютная) «левых», а с Рейгана опять возобладали правые.

Появление «либертариан» - очередное перехватывание «правыми» симпатичных словечек у «левых». Либертарианская партия США создана в 1971 году, но само движение появилось раньше, в период гегемонии левых и в ответ на эту гегемонию. Да и не только ответ – правые совершенно не возражают против больше свободы-для-себя, если только они сохраняют возможность консервировать других.

Либертарианство – это своего рода секулярный консерватизм. «Традиционный» консерватор религиозен или, точнее, защищает религию как «исконную ценность», сдерживающую низменные инстинкты толпы – либертариане вполне секулярны, хотя верующие среди них могут быть и бывают. Может быть, самой яркой чертой либертарианина является отношение к наркотикам – требование не считать потребление наркотиков преступлением. Это требование – единственное, что объединяет американских и европейских либертарианам (вообще-то европейские либертариане возникли на полтораста лет раньше американских, уже французских революционеров и анархистов называли «либертэр» – а они антиподы либертариан а ля США).

У «правых» есть свои чёткие опознавательные знаки, общие с либертарианами – против профсоюзов, за снижение налогов, против государственных расходов на образование и медицину, за свободное ношение оружия. Правые нервно относятся к экологии – ведь за сохранение окружающей среды надо платить бизнесмену.

Либертариане любят подчеркивать, что они, в отличие от правых, миролюбивые – против войн, за вывод американских войск из всех стран, где они находятся, ликвидацию зарубежных военных баз, да и саму армию можно ликвидировать – пусть все защищаются самостоятельно или прибегают к услугам частных армий.

Однако, «правые»  копыта проглядывают у либертариан вполне отчётливо – и не только потому, что они не пацифисты. Они апеллируют к прошлому, их идеал – в США, во всяком случае – это Америка до Линкольна. Национальные ценности!!! Против смертной казни либертариане ничего не имеют. Аборты, эвтаназия – республиканцы против, либертариане – скорее, за, ведь это же часть личной свободы. Правда, личная свобода подразумевает и возможность пикетирования клиник, где делают аборты, а главное – атмосфера в семье у либертарианина ровно та же, что у республиканца, консерватора, правого.

В реальности, к сожалению, в Америке доминируют просто правые. Беда американских демократов в том, что они – всего лишь левая часть республиканцев. В смысле готовности повоевать обе партии  схожи. Но ведь и либертариане не просто так за оружие. Они против агрессии («агрессивного насилия») – но не против оборонительной войны. А лучшая оборонительная война  - это превентивная война… Прощай, мир, здравствуй, оружие! Точно так же неприкосновенность другой личности, которой щеголяют либертарианцы, - это ведь слова. Как определяем «неприкосновенность», «личность», «человек»? Не беспокойтесь спрашивать – ответа не будет. Косвенный же ответ есть – мы не найдём либертариан среди борцов за права женщин, национальных или сексуальных меньшинств.

Российские либертариане – замечательная карикатура на либертарианство, выявляющая все родимые пятна консерватизма. На сайте Либертарианской партии России про легализацию наркотиков (единственный общий тезис самых разнородных либертариан), конечно, ни слова – подсудное же дело! Зато много про то, что государственные чиновники – нехорошие люди, не умеющие распоряжаться чужими деньгами. Так любимое занятие современных россиян – ругать государство (что не делает Россию Америкой, где тоже любят это занятие). Президент ругает чиновников, премьер-министр, оппозиционеры, население – которое на 90% состоит на службе у государства, - тоже ругают чиновников. Государственные чиновники ругают государство! Коррупционеры возмущаются коррупцией и пугают коррупцией! Коррумпированные до мозга костей избиратели, паразитирующие на государстве, выбирают, кто из государственных борцов с коррупцией им больше нравится.

Либертарианство часто апеллирует к истории – это же ведь консерватизм. Правда, с историей консерватизм обращается довольно вольно, а когда нужно отмежеваться от безобразий, то сразу – а мы не тори, мы не республиканцы, мы ещё у власти никогда и не были. У власти не были, а в истории были – и наделали делов. Но про индейцев – ни гу-гу. Про охоту на ведьм – любимое развлечение американцев XVII  века – ни гу-гу. Про сексизм и гомофобию – ни гу-гу. А ведь это было, было.

Особенно мило в России смотрится призыв либертарианцев отменить государственную медицину и образование. Маслом по губам российских государственников. Снять с государства все обязательства. Неудивительно, что либертариан полиция не беспокоит. Они – вовремя, очень вовремя. А про то, что государство надо взамен кое-чего лишить, - это нюанс, до которого никогда не дойдет и не доходит.

Но, может, в США, в отличие от России, успешный опыт «частной помощи»? Либертариане ненавидят европейский опыт социального государства – это для них «финансовая пирамида», обреченная погибнуть. Вот предоставьте всё частным людям, не отбирайте у них денег на государственную медицину – и все будут здоровы, и всех частные благотворители обеспечат достойным минимумом.

Вот тут и есть смысл обратиться к истории. Не обеспечат, граждане судьи, и никогда не обеспечивали! И сейчас не обеспечивают – хотя могли бы, денег и после уплаты налогов у богачей столько, что можно всех вылечить. Не хотят. Скупятся. Объяснения, самооправдания – как у классических Гобсека, Скруджа и Иудушки Головлёва. Благотворительность развращает! Человек перестаёт работать!! Ну, разумеется, если это – другой человек. Я, Гобсек, - человек другой породы, благородной. Я работаю всегда – и тогда, когда у меня миллион, и когда у меня два миллиона. В общем, спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Подло и гнусно, а в качестве припарки можно рекомендовать читать Марк Твена и Евангелие. Нищий Лазарь у входа в поместье богача-либертарианина и нынче ждёт, когда ему помогут чем-то, кроме проповедей о необходимости трудиться и о том, что «прилив подымает все лодки». Что человек не лодка – об этом проповедники не подозревают.

Забавным хвостиком у либертарианства торчит отрицание авторских прав. Точнее, опять же – спасение утопающих… Защита авторских прав – дело авторов. Ну, конечно, либертариане всё-таки не до такой степени издеваются над здравым смыслом, чтобы утверждать, что писатель или певец должен бегать по миллионам читателей и слушателей за вознаграждением. Тут у них есть совсем очаровательный в своей простоте-хуже-воровства аргумент: «Творческих людей сейчас, как и раньше, деньги заботят не в первую очередь».

Два места в идеологии либертариан особенно впечатляют. Во-первых, в отличие от консерватизма, их идеология подразумевает, что все должны стать либертарианами. Республиканцы всё же ориентированы на мир, где есть и правые, и левые, где необходимы какие-то механизмы сосуществования людей с разными взглядами. Либертарианство – это идеология мира, где все либертариане. Вот почему это идеология вполне игровая, и слава Богу – ведь она напоминает те религиозные направления, которые не включают в себя механизмов сосуществования с инаковерущими. 

Во-вторых, либертариане отличаются от обычных людей поразительной экономоцентричностью. Этим они похожи не на правых или левых, а на марксистов-материалистов. Деньги определяют бытие. Деньги и есть бытие. Поэтому либертариане так охотно паразитируют на экономических концепциях, ратующих за ограничение роли государства в экономике. Это так называемая «венская школа» - которая, впрочем, так же не отвечает за спекуляции либертариан, как Адам Смит не отвечает за то, во что превратили благородный термин «либерализм». Ложь плоха не тем, что она разрушает личность, а тем, что она (якобы) экономически невыгодна. Война плоха не для жизни, а экономики. Блестящий образчик – декларация Либертарианской партии России, осуждающая вторжение России в Украину. Война, оказывается, плоха тем, что «интервенция оплачена деньгами российских налогоплательщиков». А если российские налогоплательщики радуются этому – то можно воевать?! Если «не убий» вдруг выгодно? Если свободные фермеры согласились скинуться на войнушку? А если война – это «неагрессивное насилие» против гнусно-агрессивных пуштунов, исламистов, феминисток, геев – разумеется, превентивное, с замахом, чтобы наказать за прошлое так, чтобы в будущем неповадно было? Тогда можно, можно…

* * *

Риторика либертарианства чрезвычайно похожа на риторику испанских латифундистов 1930-х годов, о которых я сейчас читаю. Впрочем, она из той же обоймы, что и риторика амер. республиканцев. Стреляли всех, кто был в профсоюзе, а в 1936-м и всех, кто собирался хотя бы по двое. Быдло не имеет права объединяться! Равенство! Я - один, ты - один. Я один со своим поместьем, со своими слугами, со своими ружьями, своим духовником - и ты один! Объединение - право сильных, аристократов. Каса де пуэбло, Народный дом - снести, касинос (клуб аристократов) оставить...

Ходит по сети хохма республиканцев про девочку, которая хочет подать милостыню нищему и просит денег у папы, и отец ей предлагает - постриги лужайку, я тебе заплачу, а ты подашь. Она заявляет: так пусть он пострижет!

Это - подлость. Это тоже, конечно, христианство - христианство мелких и крупных собственников, для которых Бог - оправдание собственности и вытекающих из нее прав. Каждый человек - своя собственная собственность - чудный лозунг для тех, у кого есть настоящая собственность. Богач из евангельской притчи, выходя за ворота, каждый раз поучительно говорил дочке, показывая на Лазаря - вот человек, который не хочет косить наш газон за те деньги, которые мы можем ему заплатить! Видишь, как Бог его покарал - струпья, язвы!

Вот почему "блаженны нищие". Даже без "духа". Потому что уравновесить это наглое использование идеалов можно только резким поворотом руля в противоположную сторону.

"Талант всегда пробьет себе дорогу" - самый людоедский софизм. Страшно подумать, сколько миллионов талантов были заживо похоронены юркими расторапными людоедами. Есть два риска: риск оказаться жертвой манипуляции, спекуляций на милосердии, и риск оказаться бесчувственным эгоистом. На самом деле, это две формы одного риска - риска не быть человеком.

Кесарю - кесарево, то есть, небытие. Государство не должно быть частной собственностью кесаря, и тут не поможет даже регулярная сменяемость кесарей. Государство есть одна из форм объединения людей, эта форма должна быть организована правильно, а не уничтожена. И все разговоры богачей о том, что надо отменить налоги, потому что они сами превосходно о лазарях позаботятся, разбиваются о бесчисленные могилы лазарей, о которых не позаботились (не говоря о еще более бесчисленных лазарях, которым вообще не дали родиться - не абортами, а нищетой потенциальных родителей, убийствами и т.п.). Это не означает, что тирания от богатых должна перейти к бедным. Это означает отрицание тирании в принципе, как основы мироустройства. Тирания бухгалтеров так же плоха как тирания бомжей. Но все-таки хуже, потому что настоящий бомж тиранить не может, он сперва должен стать бухгалтером. А бухгалтера - вот они, тиранствуют вовсю и еще кричат, что надо отменить налоги, если они либертариане. Простая мысль о том, что в случае отмены налогов исчезнут все университеты, бухгалтерии и воцарится старое доброе темное средневековье века эдак VII, им в голову не приходит - они бухгалтеры, а не историки.

Не покаяние нужно России, а понимание себя. В том числе, осмысление революции. Мои деды делали революцию - и я их не осуждаю. Я только говорю, что революцию следовало делать по другому. То же говорили и авторы "Вех". Революция-созидание. Другое дело, что жадность, эгоизм и близорукость сильных и богатых сделали революцию-взрыв неизбежной. Это продолжилось в 1990-е годы, это продолжается сейчас. Да, Путин изображает из себя пацана из подворотни. Но "пацан из подворотни" - они разные бывают, как и все внешние обстоятельства сохраняют за человеком свободу выбора. Один из подворотни рвется во дворец, другой - в библиотеку, третий - в священники или врачи. Можно и в бухгалтеры. Только не надо, пробравшись в бухгалтеры, получив в свое распоряжение все необходимые знания за ничтожную плату или даже бесплатно, пытаться забаррикадировать за собой дверь и разрушить ту структуру, в которой ты стал бухгалтером, как якобы деспотическую и вредную.

В России 1990-2014 года либертарианство - вполне приличная западная идеология (хотя и на Западе ею развлекается не те, во имя кого она создана - не люди, сделавшие себя без помощи государства, а профессора государственных университетов, сотрудники государственных учреждений) - приобрело вообще удивительный характер. Есть либертарианство-теория, это развлечение маргиналов, нечто вроде New Age или "Розы мира". Рисование красивых схем, заведомо невыполнимых и отсекающих рисовальщика от действительности. Есть практическое либертарианство - Чубайса, Путина, Ясина, Ходорковского, - всех тех, кто построил свое личное благополучие своими личными усилиями за счет раскрадывания общей казны, за счет разнообразных отсечений конкурентов при помощи того самого государства, которое они отрицают либо приватизируют по самое не могу остальных пайщиков этого государства.

* * *

Cм. свобода.

Либертариане симпатичны оппозицией милитаризму, правительственному патернализму, критикой консерваторов и либералов за то что те одинаково ориентированы на государство. Их идеал очень близок пацифистскому анархизму Реклю или Кропоткина. «Не сметь запрещать».

Только вот язык либератариан такой же лукавый, как новояз.

Апологет либертарианства Джейкоб Хорнбергер:

Свобода есть право на «любое мирное поведение каким бы безответственным, опасным или саморазрушительным оно ни было» («engage in any peaceful behavior whatsoever, no matter how irresponsible, dangerous, or self-destructive», http://libertarianchristians.com, 26.2.2013).

Фраза внутренне противоречива с точки зрения языка. Слово «мирный» в принципе описывает не внутреннее состояние изолированного индивида, а качество процесса, в который вовлечены как люди, так и природа. Саморазрушительное поведение личности есть уже нарушение «мирности». Не то беда, когда человек эгоист и плевать хотел, что у его коллеги или конкурента заболел ребёнок или рак печени. Найдутся другие, помогут одному, а о другом сделают далеко идущие выводы.

Не то беда, если человек взял винтовку и застрелил десяток школьников. Это просто осуществление вековой мечты любого учителя, можно только порадоваться за бедолагу.  То беда, что человек заведомо обладает и точкой опорой, и рычагом, так что любое действие любого человека может иметь последствия, человеку не подконтрольные.

Всегда есть какой-то процент опасной непредсказуемости – от предпринимателя, создающего атомную электростанцию или нефтяную скважину в Мексиканском заливе, до девочки, играющей со спичками. Неправда государственников в желании победить непредсказуемость агрессией, неправда антигосударственников в нежелании даже замечать непредсказуемость. Государственники запрещают многое, но антигосударственники запрещают именно то, что декларируют – кооперацию, сотрудничество свободных людей. Ведь «государство» и есть не «дубинка правящего класса», а одна из форм кооперации и коммуникации людей. Кооперация из негативных побуждений (принять меры на случай катастрофы), но и кооперация из позитивных побуждений – помочь общению людей. Община – такое же государство, как Римская империя, размер тут не добавляет качества. Община может быть тоталитарнее государства.

Логика либератарианства ровно та же, что у «неолиберализма», и оба движения не имеют отношения к «либертас». Свобода – свойство не личности, а коммуникации личностей.

По отношению к коммуникации (точнее, по игнорированию особенностей коммуникации как процесса) либертарианство схоже с социализмом. Забавен манифест «либератарных мусульман-социалистов» - что характерно, на русском языке написано и анонимно:

«Мы - мусульмане, выступающие за либертарный социализм, против авторитарной власти государства и капиталистической частной собственности. Социализм означает, что производство и его продукция должны принадлежать не отдельным лицам, а обществу в целом – всем трудящимся людям, организованным в единую ассоциацию, которая будет распределять блага согласно потребностям людей, а не потребностям рынка и паразитов, которых он порождает. Либертарный означает, что возможность принятия решений в политике и экономике должна принадлежать не какой-либо «элите», а всему трудовому народу, объединенному посредством советов и делегаций, которые подчинены точным инструкциям граждан».

Написано неофитами новояза, которые по неопытности употребили слово из категории абсолютно запретных для либертариан и социалистов – «точный». Социализм означает веру в то, что возможно точное знание о потребностях, о способах распределения и т.п. А оно невозможно, причём невозможно не на каких-то высоких уровнях обобщения, а на самом базовом – на уровне отдельного человека. Точно так же «точные инструкции» возможны лишь в технике (впрочем, это условная точность, о чём человеку обычно сообщают на стадии обучения, но потом это быстро забывается), но уж никак не в коммуникации. Выбрать на четыре года представителя и дать ему «точные» инструкции – невозможно абсолютно. Каждый день будет приносить нечто новое, непредвиденное, а никакого «метода», «принципа», который бы позволял с этим новым справляться в соответствие с волей избирателей нет и быть не может, хотя бы по той причине, что избиратели меняются, и воля их меняется. Беда современной демократии не в изобилии партий, от которого нужно переходить к однопартийной системе, где точные инструкции граждан (разумеется, всех скопом, точность и плюрализм несовместимы, и кто неточен, кто ошибается, тот недостоин быть гражданином, он враг народа) реализуются через советы, политбюро и т.п. Партий недостаточно – каждый человек и есть партия, и в «пакетных договоренностях» - а любая партия есть пакет, комплект – теряет значение тот, ради кого и от кого политика. Надо бы устраивать референдум по любому вопросу, но всякое политическое устройство исходит из технической невозможности такой сплошной референдумности. Между тем, невозможность-то уменьшается, информационная революция резко расширила шансы на создание Всемирной Референдумы, только сознание отстаёт от техники.

А тем, кто выступает за какой-либо ценз – образовательный, возрастной, трудовой – можно напомнить анекдот о том, как Бог и учёный решили соревноваться в творчестве. Учёный надел халат, взял пробирку и собрался налить в неё воды, но Бог возразил: «Нет уж, каждый пользуется только тем, что сам создал, а воду создал Я». В течение всех веков созревания демократии необходимость не давать голоса «тем, кто никогда не зарабатывал самостоятельно», «тунеядцам» (вроде небезызвестного поэта Бродского), «лодырям, которые мало зарабатывают» - необходимость ценза на выборах отстаивают те, кто сами либо получили свои деньги и статус по наследству, либо выгрызли их обманом и насилием, а ещё чаще – всевозможные люди «свободных профессий», преуспевшие отнюдь не в свободном соревновании с подобными себе, а в извилистых коридорах государственной власти. Такие и боятся конкурентов – и справедливо боятся. Руководителю кремлёвской живописной студии, делающей батальные полотна, сама мысль о конкуренции – нож острый, а Рембрандту наплевать, будет ли всем позволено заниматься живописью или нет.

СВОБОДА И ЛЮБОВЬ, АГРЕССИЯ И СОЗИДАНИЕ

Существует огромное противоречие между свободой и любовью. Да, это противоречие странное - как противоречие между сладким и громким, но всё же именно противоречие. Любовь не дитя свободы, свобода не дитя любви.

Суть противоречия отлично видна в том, что люди вновь и вновь ставят вопрос о смысле зла в мире. Теодицея: если есть зло, как может быть Бог? Оправдать Бога пытаются свободой. Получается довольно уродливые логические конструкции, не потому, что свобода - плохое оправдание, хоть Бога, хоть человека, а потому что оправдывать Бога нужно не за то, что есть зло, а за то, что есть любовь. Она - избыточный, чуждый элемент в материальном мире. Она - причина всевозможных соскоков человека с рационального пути. Любовь не имеет смысла, зато вновь и вновь обессмысливает всё, к чему прикасается, замещая смысл собою. Если же её нет - всё обессмысливается само собою.

Классическая мысль о свободе тщательно избегали вопроса о любви. Либертарианство следует этой традиции. Любовь объявляется приватным делом, как и религия. Логически эта позиция не выдерживает критики. "Приватное" - это сфера, где живут аксиомы, из приватного аксиомы выходят в мир и определяют мир. Если человек считает за аксиому, что женщина - не человек, то свою свободу он будет понимать как свободу быть главой этого недочеловека.

Считать женщину не человеком или, в крайнем случае, человеком особого и низшего рода - это так же не в прошлом, как не считать человеком темнокожего или еврея. Основная проблема свободы не в том, что человек отрицает свободу для людей, а в том, что человек отрицает, что все люди - люди. Иностранцы, крестьяне, бедняки, - перечень людей, которые легко объявляются не вполне людьми, велик.

Либертарианство, как ни странно, будучи по идеям во многом прогрессивнее либерализма, ближе к консерватизму своим невниманием к проблеме любви, к проблеме эротического, сексуального, полового в мире. Это проявляется не в дискриминации женщин - формально у либертариан тут более или менее порядок - а в экономизме либертарианства. Экономика становится всеохватывающей метафорой жизни, но суть экономики трактуется поразительно механически, как и суть морали. Это характер для Просвещения, в котором зародилось либертарианство, но виновато не Просвещение, а предшествующая ему традиция. Либертарианство - это секулярный вариант шотландского пресвитерианства, это невероятно маскулинное мировоззрение, в котором эротическое подавлено и сублимировано в экономику.

Либертарианство в современном мире всё более напоминает попытку реконструкции викторианства. Дело не только в идее минимизации государства, дело в асексуальности. Асексуальна и философия, и мораль либертарианства. Человек (на самом деле, всюду следует читать по-английски - "мужчина") якобы мотивирован поиском комфорта или одобрения других людей. Что самая мощная мотивация - эротическая, в расчёт не принимается. И это в современном-то мире, где, начиная с XVII века экономика всё более эротизируется - производит прежде всего то, что востребовано в отношениях между полами.

Конечно, совершенно нормально строить модель мира, в котором эротическое исключено - как и модель мира, в котором исключено религиозное. Однако, тогда надо смириться с тем, что рано или поздно эта модель даст сбой, и пресерьёзный. Любой бизнесмен знает, что он продаёт не товар, а любовь - или, мягче скажем, мечту о любви. Автомобиль, дом, путешествие, социальная сеть, еда, мебель, об одежде уж помолчим. Представления о любви и люди, которые формируют эти представления, постоянно меняются - и экономические кризисы есть прежде всего результат этих перемен, за которыми экономика периодически не успевает поспевать. Как генералы постоянно готовятся к прошлым войнам, так бизнесмены постоянно готовятся удовлетворить спрос, который уже сходит на нет.

Либертарианство заслуживает внимания, потому что оно позволяет заглянуть в глубину души современного человека. В этой глубине этот человек всё ещё прежде всего мужчина, глава семьи, готовый с ружьём отстаивать неприкосновенность своего дома. В этой глубине женщины, дети, старики, калеки вроде Хокинга - это объекты попечения и заботы, не более того.

Было бы, наверное, несправедливо, указывать либертарианству на Саудовскую Аравию или Россию как на воплощённые в жизнь либертарианские утопии. Так же несправедливо указывать католикам на Испанию Торквемады или православным на Россию Ивана Грозного. Однако, надо понимать, что идея приватизации правосудии и насилия ведёт именно в этом направлении. Идея о том, что "моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого", никоим образом не гарантирует того, что вновь, как это многократно бывало в истории, произойдёт добровольный или вынужденный отказ от своей свободы в пользу очередного тирана.

Либертарианство пытается вернуть - или построить - золотой век, рассматривая государство как раковую опухоль в здоровом организме. Правда же заключается в том, что здоровье организма - выдумка. Да, государство, в том числе, современное - болезненное явление, но причина болезни вне государства. Более того, болезненность государства есть во многом болезненность лекарства, болезненность той самой либертарианского утопии, которая осуществляется, потому что без нее люди погибнут. Ведь либертарианство - это не о разъединении людей, а об объединении. Но в какой момент объединение совершается за счёт человеческого в людях?

Это вопрос о различении агрессии от кооперации, ненависти от любви. Вопрос сложнейший. Он кажется простым лишь ребёнку, который твёрдо знает - если за дверью кричит женщина, а там ещё и мужчина есть, то мужчина женщину бьёт. На этом основан юмор в самой пошлой - то есть, в самой мощной и самой древней - своей части. Любовь - явление не физиологическое, но реализуется любовь в физиологии, включая и эмоциональную жизнь. Можно считать этот факт шуткой природы или мудростью Божией (или мудростью Божией, реализованной через природную шутку), но факт есть факт. Именно этот факт делает свободу фикцией. Любовь разрушает утопию свободы-кончающейся-там-где-начинается-другой.

Реальность в том, что свобода начинается там, где начинается другой. Это взрыв. Этот взрыв и движет экономику, политику, культуру. Экономический анализ экономики так же ущербен как сексуальный анализ секса. В обоих случаях любовь - критический фактор, крошечный, часто лишь соседствующий, но - всё меняющий катализатор. Два человека вдвигаются друг в друга не как стержни в ядерный котёл, а как две АЭС. Должно следовать полное разрушение - но вместо этого начинается творение, творчество, но и разрушение тоже.

Драма заключается в том, что любовь может быть разрушительна именно на своих высотах - потому что любовь может быть разновидностью группового эгоизма. Собственно, патриархальный идеал именно таков, как и нынешняя его разновидность, патерналистско-инфантилистский невроз. Трагедия же в том, что у человека нет и в принципе не может быть способа отличить нормальную, реальную, здоровую любовь от нездоровой. Единственный показатель нормы, доступный человеку, носит внечеловеческий, социальный характер. Комфортно другим со мною - я здоров, дискомфортно - я болен. Эта трагедия стала главной темой Чехова и последовавшей культуры, даже до сего дня. Потому что социальный критерий неверен, но другого не дано.

Единственное, что позволяет нащупать проход в этой трагедии - диалог. Голова с телом не разговаривает, как и глава семьи с членами семьи. Нужно перестать быть главой, чтобы заговорить по-человечески - и начать слышать по-человечески. Причём, как критерием знания языка является способность одновременно вести беседу и слушать, что говорят соседи, так диалог тогда доброкачественный, когда говорят и слушают одновременно. У такого диалога ("любви") есть, разумеется, жуткая пародия в виде болтовни, которая и слушает, и говорит с одинаковой пустотелостью. Так это и есть проявление свободы в любви и любви в свободе - можно и в галдеже любить, и в диалоге ненавидеть.

*

Капитализм через призму либертарианства

Заметки в связи с нападками фундаменталистов на Папу Римского Франциска - он-де скрытый марксист и проповедует ересь раздачи рыбы, вместо единственно верного учения о научении рыбной ловле.

Вместо эпиграфа - отрывок из Евангелия от Ерёмы.

И пришли к Учителю республиканцы и сказали:
- Накормить пять тысяч человек двумя рыбами и пятью хлебами дело неполезное. Ты бы лучше научил их удить и сеять!
И отвечал им Учитель:
- Где ж им удить, коли своими виллами вы огородили всё Галилейское озеро, и где ж им сеять, коли все поля вы скупили и приспособили под гольф!

Капитализм не один, капитализмов много. Один из любопытнейших подвидов капитализма - либертарианство, капитализм в представлении профессоров экономики. Капитализм, страшно ненавидящий современное государство, каково оно в США и Западной Европе, и проповедующий неуплату налогов, частные армии, суды и монетные дворы, а также прочие вкусности.

«Государство», с которым борются либертариане, на самом деле и есть их собственный идеал, воплощённый в жизнь. Разумеется, не обошлось без компромиссов, но ядро современного демократического государства – вполне либертарианское. Что и вызывает всеобщее раздражение этим самым государством. Либертариане мечтают о «частных судах» - пожалуйста, нынешняя судебная власть более независима от слабых и бедных, чем от богатых и сильных.

Вы думаете, приватизированная судебная власть будет защищать тех, у кого нет собственности? Ограничит самодурство богачей, потому что будут конкурирующие между собой суды? Так ведь средневековая судебная власть была раздроблена на множественные юрикдикции. Человек мог выбирать, судиться ему у князь-епископа, у барона, у городской власти, у короля. Точнее, они выбирали между собой, кто из них будет его судить. Сейчас суды иногда обрушиваются на богача и сильного – но это и в Средние века случалось. Хотите множественности монетных систем? И это было в Средние века, а в античность так и подавно. Конкуренции частных армий захотелось? Так и это было. «Песнь о Роланде» о чем, по вашему?

Либертариане полагают, что всё можно отрегулировать, утверждая право собственности. Это всё равно, что полагать, будто истинность утверждения зависит от почерка или знаков препинания. Но все запятые могут быть расставлены верно, а фраза – враньё. Более того, в математической записи запятых вообще нет, а точность в них есть. Знаки препинания, кстати, вошли в европейскую культуру вместе с капитализмом.

Либертариане правильно говорят, что современный капитализм далек от идеала свободной конкуренции. Слава Богу! Свободная конкуренция в мире, где свобода жизни, свобода биологического существования ограничена болезнями, старостью, смертью, грехом, привела бы даже не к диктатуре разнообразных баронов, а к возвращению в мир охотников и собирателей, в мир господства бицепса и трицепса. Ведь человеческая цивилизация плод не силы, а ума. Свободная конкуренция на рынке – прекрасно, но товары и изобретения, которые предлагаются рынку, создаются не продавцами и не покупателями, а изобретателями. Продавец (а капиталист, даже в своей идеальной либертарианской форме, есть всего лишь продавец) не знает творчества и не понимает его, ведь он сам не творец, а всего лишь изобретатель. Дьявольская разница! Эдисон представляется капиталисту чем-то столь же неизбежным как воздух. Изобретатель будет всегда, творцов много, а вот гениальных продавцов мало. Это в точности отношение большевистских комиссаров к крестьянам, рабочим и интеллигенции. Организация (в виде центрального планирования либо в виде свободного рынка) всё, без неё погибнет собранный урожай, не выйдут в свет написанные книги. Творчества много, надо лишь только поддерживать механизм, который будет отбирать из сотворенного и изобретенного то, что нужно. Спрос – высший судья.

Скажите охотнику, что ему нужно одомашнить козла – он вас пристрелит, чтобы сэкономить время на охоту. Пристрелит из лука, не из ружья - ружье еще надо изобрести, и изобрели ружье не охотники и не военные, а очкарики. Вы сами займетесь одомашниванием животных? А с чего вдруг вам, охотнику, придет в голову такая странная мысль? С чего вдруг собирателю дикорастущих растений придет в голову идея от собирания перейти к выращиванию и селекции? Вы думаете, древние люди были интеллектуально слабее современных, коли у них ушли тысячи лет на одомашнивание животных и растений? Они были не глупее нас, поэтому и смогли совершить это, а жили они в достаточно либертарианском обществе, поэтому на это ушли тысячелетия, тогда как на зеленую революцию ХХ века ушло несколько десятилетий.

Либертарианин похож на фермера, который живет в убеждении, что правительство – это злобная придумка жидов и немцев, чтобы жировать на его счет, который держит в ежовых рукавицах детей и жену, который мечтает не платить налоги, чтобы зажить на славу в свободном союзе с другими фермерами. Медицина? Культура? Да наши деды безо всякой медицины были здоровее нас! А уж скрипочку с баяном на ежегодный фермерский праздник мы всегда соорудим.

Да нет, не соорудите. Скрипочку не фермер изобрел, а блудный сын фермера. Потом вернулся с голодухи, а струны с собой приволок и потихонечку щипал в сарае, пока его не застукали за этим делом и не заставили ублажать отцов. Предоставь фермера самому себе, убрав государство, врачей-евреев, изобретателей-очкариков, - и через пятьсот лет будет даже не стало безволосых двуногих обезьян, а будет просто чистое поле и выбеленными косточками этих недообезьян, хуже всех животных на планете приспособленных к жизни – если исключить интеллект. А интеллект это не земля и не плуг, не ружье и не бревно, и попытка уравнять продукты интеллекта с прочими рыночными продуктами обречена на провал.

Классификация наук становится в тупик, когда речь заходит о человеке. «Науки о человеке», «гуманитарные науки» - это все какие-то ненастоящие науки. Начнешь эксперименты ставить вкупе с наблюдениями – ославят диктатором. Так и собственность – вроде бы все ясно, а как доходит дело до «интеллектуальной собственности», так ничего не ясно. Почему землю можно передавать тысячелетиями в рамках одной семьи, а лекарство от рака, книгу, мелодию надо в три поколения делать халявой?

Конечно, современные богачи много платят за хорошую медицину, но поверьте – ни один гипермиллиардер не имеет столько денег, чтобы заплатить полную цену, потому что полная цена жизни – сама жизнь. Кто вылечит миллиардера, тот имеет право и жить как миллиардер. Так гласит закон свободного рынка, господа! Конкуренция жизни и смерти. Не хочешь помирать – отдавай состояние либо сам изобретай.

Либертариане, что забавно, сами есть продукт цивилизации, в которой интеллекту отведено довольно почетное место. Ведь бухгалтер – а капиталист есть всего лишь бухгалтер, экономист, сумевший оседлать волну творчества – не пашет и не сеет, не стреляет (слава Богу!) и не изготавливает ничего, кроме разных схем. Он паразитирует на том, что изобрели другие, но паразитирование это довольно изобретательно.

Либертарианин – это бухгалтер, который рубит сук, на котором сидит его бухгалтерия и вообще капитализм. Потому что современное демократическое государство есть результат творчества – политического творчества миллионов людей. Результат невероятный, причудливый, забавный и даже трагикомический, но работающий, как метко сказано, лучше всех прочих. Капиталист возможен только в рамках такого государства, потому что воздух капитализма вовсе не деньги и не свобода, а – право. Интуитивно, конечно, капиталист ненавидит право, как владелец универмага ненавидит банк, выдавший ему кредит, но без банка и закона универмаг не продержится и часу, а его владелец вернется в свое природное состояние – будет на лавке у городского собора продавать чеснок с редькой. Картошку продавать не будет, ведь картошка – из Америки, Америку же открыли не капиталисты, а Колумб. Да, в надежде на прибыль, но он и без прибыли бы поплыл.

Да не хвалятся капиталисты тем, что деньги на многие открытия и изобретения дали они (короли, которые финансировали Колумба, уже были, скорее, капиталисты в королевском платье). Первично не финансирование изобретений, а изобретение – и чем важнее изобретение, тем оно менее зависит от финансирования. Животных одомашнили вообще бесплатно, на чистом энтузиазме. А свободный рынок пока даже таракана не приручил. Изобретателей отчасти выручает военное ведомство – как с кибернетикой и интернетом. Выручает, не более того, выручает, а потом постоянно мешает. 

Разница между капиталистом и военным не так уж велика. Оба исходят из самых возвышенных побуждений – служить жизни! Оба приходят к убийству. Либертарианство и есть капитализм (к счастью, всего лишь воображаемый), который освободился от оков закона, от тирании демократии и – готов убивать ради собственности. Ведь капиталисту нужна не жизнь и не свободный рынок, а прибыль. Свобода для него лишь средство, и если есть возможность обойтись без этого средства – весьма разорительного – тем лучше. Отсюда его идеал – монополия. Один магазин в городе, торгующий башмаками – и всего отовариваются в нем. В этом отношении капитализм и большевизм соотносятся как бабочка и гусеница, точнее как полудохлая собака и дохлая собака. Задача демократического государства – не дать собаке сдохнуть, хотя она этого очень хочет.

Либертариане удобны и полезны как удобен и полезен скелет, по которому изучают анатомию. На либертарианине видно, что именно составляет сильную сторону капитализма, его суть – и как эта сильная сторона оказывается лимитирована другими. Суть капитализма – в умении договариваться. Капиталист без договора это всего лишь феодал. Меч вместо печати, - знаем-с, проходили-с. Умение вести диалог изобрели, конечно, не капиталисты, но они умело используют это изобретение. Свободный рынок – это рынок свободно договаривающихся людей. Потому и современный капитализм вовсе не есть «свободно-рыночная экономика», что свобода сегодня очень ограничена.

Свободу ограничивают с двух концов: капиталист старается ограничить свободу покупателя, изобретателя, клиента, чтобы увеличить свою прибыль, а покупатель, изобретатель, клиент старается ограничить свободу продавца на случай, когда деньги кончатся. Мало ли – болезнь, старость… Ну не хочет покупатель лечь и умереть, коли деньги кончились! Капиталист этого понять не может – нет собственности, так умирай. «У меня есть собственность, следовательно, я существую». Нет собственности – нет жизни. Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день получает прибыль или хотя бы приносит прибыль.

«Свободный рынок» есть противоречие по определению. Если человек идет на рынок, он уже несвободен. Если свободен – то есть, имеет все, нужное для жизни – то занимается не шоппингом, а любит, творит, путешествует, но это уже не на рынке. Самое страшное изобретение – не атомная бомба, а возможность прожить за чужой счет. Здесь лукавит либертарианин – и любой капиталист – когда говорит: «Не нравится предложенная зарплата – ищи другую работу». А где она, другая работа? Сегодня вполне мыслима ситуация с безработицей и в треть населения, и в две трети населения. Спасибо не фермерам, спасибо чудикам-изобретателям. Это они создали такой мир, в котором один может прокормить сотню. В этой сотне – и капиталист, и безработный, и интеллектуал. С точки зрения охотника и собирателя все они – тунеядцы, занимающиеся непонятно чем.

Современный мир – точнее, современный либертарианин - поразительно быстро забыл, что без такого странного изобретения как государственная поддержка неимущих люди попросту умирают от голода. Не худшие люди, между прочим! Может и великий изобретатель с голоду умереть – и никто, никогда, ни за какие деньги не повторит его изобретения, вот в чем кошмар! Как в живописи гениальные произведения не могут быть повторены даже при большом желании, так и в науке повторяются, совершаются иногда одновременно, лишь не самые грандиозные открытия. Мы никогда не узнаем, сколько потеряло человечество, когда от голода умер какой-нибудь задохлик, которого не взяли на работу бухгалтером – или когда его взяли на работу бухгалтером и у него не осталось времени и сил изобретать.

Накормить голодного – это не механический акт. Это первое условие диалога. Полноценное общение возможно только между людьми, которые не думают о еде, причем не только на сегодня, но и на завтра, и на послезавтра. Безработица – то есть, говоря другими словами – кормление не работающих людей – есть одно из величайших изобретений в мире. Конечно, без других изобретений оно может никуда не привести, как и колесо само по себе никуда никого не доставит. Но в сочетании с другими именно безработица помогает свободе быть. Экономической свободе, политической, духовной. Потому что «работа» - понятие абсолютно однозначное, когда речь идет о физических телах – это понятие абсолютно непонятное, когда речь идет о душах и сердцах.

Римский папа никакой работы не совершает, с точки зрения физика или протестанта. Он безработный, мошенническим образом вытягивающий из других деньги и только поэтому не претендующий на пособие по безработице. К Льву Толстому это тоже относится. Только римские папы спокойно относятся к своему положению, а Лев Толстой очень переживал и в конце концов сбежал из своего Ватикана – Ясной Поляны. Почему папу Льва XIII не помнят даже католики, и энциклик его не читают, разве что за деньги, а Льва Николаевича помнят и  читают, даже если за «Анну Каренину» придется заплатить. Не потомкам Толстого, между прочим – книгоиздателям и книготорговцам… Такой вот жестокий к Толстому мир свободного рынка…

На самом деле, конечно, капитализм возник вовсе не из жажды прибыли. Капиталист тоже человек, ему нужна свобода и жизнь (именно в таком порядке), а деньги и для него лишь средство. Как и собственность – поэтому капиталист довольно легко нарушает права чужой собственности, а свою собственность «инвестирует» - то есть, рискует ею ради чего-то, что больше собственности. Феодал имел право инвеституры и право инвестиций, но за право инвеституры  феодал сражался с мечом, а правом инвестиций никогда не пользовался. Потому что инвестиции куда рискованнее любого военного похода. А свободу и феодал любил не меньше капиталиста, он только риск не любил. Феодал ведь шел в бой не потому, что любил риск, а потому что был уверен в победе. Глупая уверенность, почему феодал в конечном счете и проиграл капиталисту.

Капиталист тоже человек, поэтому чужая свобода и чужая жизнь ему, к сожалению, не так важны, как они важны на самом деле. Общение редко стоит у человека на первом месте среди жизненных ценностей. А напрасно! Ведь семья и прочее – лишь средство выжить, а содержание-то где? Ну, будет у тебя семья, где все ходят насупленные, хмурые и друг с другом разговаривают в лучшем случае в стиле «ты, козел, чего сегодня поздно пришел». Но даже если в семье мир, то разве этого достаточно? На земле мир!

Капиталист тоже человек, поэтому есть два капитализма – нормальный и греховный. Нормальный капиталист как огня боится войны, ненормальный радуется войне. «Военно-промышленный комплекс» - нонсенс, возможен только «военно-антипромышленный комплекс», потому что война приносит большую прибыль сегодня и немногим, зато завтра и многим приносит большие убытки. Война не развивает технику, а калечит, война деформирует и, в конечном итоге, разрушает промышленность – не чужую, а свою. Война потому подрывает основы капитализма, что война немыслима без военной тайны, а где тайна, там возможен Александр Македонский, Наполеон, Эйзенхауэр, но свободный рынок там невозможен. Свобода есть, помимо прочего, свобода от тайны. И это прямо подводит к другому свойству свободы – свобода есть свобода от одиночества, замкнутости, неразделённости жизни.

Если человек попробовал счастья общения и диалога, он вступил на опасный путь, ведущий к каждому другому человеку. Но ведь надо же попробовать – а у большинства из нас на это не хватает времени, а времени не хватает не потому, что Бог мало времени настругал, а потому что времени у нас меньше, чем заботы о себе – заботы грубо-материальной и уже потому бесчеловечной и по отношению к себе, и по отношению к другим.

* * *

Один из пороков либертарианства и капитализма в целом был явлен в России 1990-х годов, когда правящая элита устроила "распил" страны. До этого, конечно, тоже элите всё принадлежало, но формально - по почерку и знакам препинания - надо было делиться с идиотами и былом. Тут с этим покончили. Частные армии, частные суды, частная собственность. Никакой науки, разумеется - предпринимателю не нужна наука.

И стало как в одном научно-фантастическом рассказе про Землю, которой добрые инопланетяне подарили аппаратики, дублировавшие любой предмет. Сунул бриллиант - будет бриллиант, сунул книгу - будет книга. Правда, чут-чуть, на полпроцента качество станет поплоше. Бриллиантик не такой яркий и хрупкий, у книги буковки не такие отчетливые. Оригинал тоже немножко ухудшался от воздействия мультипликатора. Ну, это можно и потерпеть, ведь немножечко! В итоге через тысячу лет Земля превратилась в пыльную провинцию, где всё было просвечивающее, дышащее на ладан, рассыпающееся. Ученые исчезли вообще - кому они нужны, если все можно получить через аппаратик. Книги исчезли. Бриллиантики, правда, ещё держались - во-первых, они прочнее книг, во-вторых, оказалось, что они не слишком-то и нужны. Питались тем, что выловят из речки или поймают в лесу. Культурных растений не осталось, но аппаратики пока ещё производили съедобные копии буханок тысячелетней давности.

Такова судьба общества, в котором не находят времени думать и денег для мыслителей, потому что надо торговать, делать карьеру, получать прибыль.

* * *

Есть в капитализме одна неявная догма. Догма эта этическая, из разряда готтентотской морали. "Хорошо, когда я объединяюсь с подобным себе, безнравственно, когда другой объединяется". Капиталисты имеют право объединяться - вот у наёмных работников этого права нет и быть не должно. Потому что они - собственность, а у собственности одно право - делать то, за что платит собственность. Вот собственник - это, конечно, дело другое. У него есть собственность, это доказывает, что собственник умница и, в общем-то, святой человек, совершенство. Поэтому он с другими собственниками вполне может объединиться - это и будет "общество", "общее благо".

Общее благо собственников. А у кого собственности нет, те пусть наслаждаются жизнью под руководством тех, у кого собственность есть. А если неимущие вздумают объединяться, то это - бунт, революция, безобразие.

Омерзительно? Это ещё не самое гнусное в капиталистическом идеале. Самое гнусное - отождествление собственности и ума, собственности и знания. Происходит элементарное переворачивание действительности. "У меня есть собственность, потому что я образован и умён". На самом деле, собственники монополизируют хорошее образование (об уме вообще помолчим - он у всех примерно одинаков, как утверждают очкарики-ботаны) и выдают это образование за ум и знания. Да не ум это, напротив - часто это притупление ума. Да и знания того-с... фиктивные. Но человек, который мог бы это доказать, сидит и молчит, потому что он - на жалованьи у лгуна и невежды. К тому же подлинно образованный человек как раз не делает из образованности кумира и знает, что свобода человека гарантируется, наряду с прочим, несовпадением образованности и ума, образованности и нравственности, образованности и места жительства, так что любой избирательный ценз - опасный вздор именно с точки зрения хорошо образованного человека.

 

 

 
 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова