ТВОРЕНИЕ

Бог победил хаос, создал гармоничную вселенную, которой предлагают любоваться как указанием на бытие Божие... Мол, отпечаток ноги на песке неоспоримо свидетельствует, что по песку прошёл человек...

Если бы Бог ограничился созданием вещества, света и тьмы, коньяка и куздр, отчего было бы им не восхититься! Так ведь Он и человека создал! Помилуйте, человек как образ Божий, как отпечаток Бога на песке и прахе - указывает не столько на бытие Божие, сколько на сумасшествие Божие. Создать человека означает создать даже не хаос, а... помесь будуара с парткомом... Хаос в сравнении с человеком - равнобедренный треугольник.

Бог не антропоморфен, человек же теоморфен. Бог не подобен человеку, Бог попросту стал человеком, родившись от Марии. Человек же богоподобен и уже поэтому никогда не может быть богом.

Бог творит, создавая целое. Человек творит, вырезая из целого часть. Фотография, кино и живопись есть искусство вставить часть мира в рамку.

"Вся видимая природа есть достаточное чудо", - за это, не за антисемитизм стоит любить Златоуста, если для любви нужно "стоимость". Не золотые уста, а широко раскрытые глаза, этим гениальный проповедник отличается от обычного. Призывать к щедрости, к готовности расстаться с деньгами, указывая на изменчивость природы. Сравнивать вожделение с морем, с пучиной, которая вздымается, приливает - но будет и отлив. Целомудрие - как Голландия: не просто отгородиться от моря, но поселиться на нём, вбив в него сваи, создав каналы, поставив дома.

Вселенная дана человеку. Конечно, она не вращается вокруг земли (хотя с точки зрения строгой науки, ничто не мешает принять именно землю за точку отсчета - только расчеты станут длиннее). Солнечная система - на окраине Галактике. Но душа человеческая - в ее центре.

Один мыслитель сказал: "Ад - это другой". На самом деле, другой - это рай. Существование другого делает мир непонятным, приближает бесконечность к нам, в общем, перемещает нас с мелководья на глубину. В глубине можно утонуть, но только на глубине можно плавать. Плавание же - единственный доступный человеку полёт.

Cуществование другого делает возможным исповедь. Покаяние, угрызения совести. самоанализ, - всё замечательно. Но разговор с Другим в присутствие другого так же отличается от разговора с самим собой как езда по настоящей дороге отличается от упражнений на велотренажёре. Так вера, которая выражается в молитве, отличается от веры, выражаемой в размышлениях, богословии, схемках. Другой - это реальность. Разумеется, это не отменяет того, что другой - это рай. Рай - это реальность, в отличие от мира, в котором обычно живёт человек.

Бог не творил "человечество". Бог сотворил человека - одного. Умирает человек - исчезает всё человечество. Остаются одинокие крошки.

Человек и человечество соотносятся как золотой запас и бумажные деньги. "Общинность", "соборность", "семья", - всё это прекрасно, но, если в душе пустота, то и всё пустота. Смерть при жизни - когда количество бумажных денег, выпущенных человеком, резко превышает его реальный внутренний, золотой запас веры, любви, молитвы. Таков конформизм, коллективизм, паразитирующие на способности объединяться, поедающие её и превращающие в трухлявый пень.

В этом неправда людей, которые презирают приходы, где люди незнакомы друг с другом, встречаются лишь за богослужением, ничего друг о друге не знают, чаю вместе не пьют, Евангелие не обсуждают, делами милосердия не занимаются. Все эти "не" ничего не решают. Может быть, это вполне полноценная Церковь - потому что приходят ко Христу. А иные передовые "общины" - пародия на Церковь, потому что собираются ради Евангелия, ради милосердия, ради друг друга, а до Христа руки и глаза не доходят. Всё о Нём и о Нём, а помолчать и помолиться - разве что в качестве примечания.

Конечно, есть и неправда людей, которые и в религии остаются эгоистами. Только эгоизм легко рядится в коллективизм. Эгоизм в самом простом виде говорит: "Я большой, остальные маленькие". Эгоизм совместный говорит "Все мы маленькие" или "Все мы средненькие". Нет, каждый человек - бесконечность. Как могут сосуществовать бок о бок бесконечности - тайна и таинство. Коллективизм отрицает бесконечность в каждом, эгоизм делает исключение для себя, а в отношении к другим коллективизм и эгоизм одинаковы.

Человек произошёл от обезьяны.

Две поправки.

Одну поправку вносит наука: человек произошёл не от обезьяны, а от общего с обезьяной предка. Потом выясняется, что человек произошёл от того же организма, от которого произошли все прочие живые существа - и животные, и птицы, и растения, и грибы, и микроорганизма. Потом выясняется, что этот первый живой организм произошёл от неживого. Когда-нибудь наука скажет: "Человек произошёл от праха".

Тут и нужна вторая поправка, но внести её можно уже сейчас.

Человек не "произошёл". "Происходят" несчастья. "Происходят" чудеса. Человек чудесен, но появление человека не чудо, а нечто большее - творение. Человек сотворён. Назвать творение происшествием можно. Учёный, возможно, даже обязан говорить "происшествие". Так полицейский обязан видеть в надписи "Маша, я тебя люблю!" всего лишь порчу стены. Однако, это не исключает, будем надеяться, возможности, что полицейский сам эту надпись и сделал накануне вечером, в нерабочее время.

Человек склонен считать себя королевской печатью, которой раскалывают орехи. Такое духовное, разумное существо - и вынуждено той же самой головой, которой думает и молится, ещё и кушать. Духовную жизнь часто пытались свести к освобождению от плоти, к воспарению, очищению, сублимации. Выходило довольно кисло, похоже на попытку полететь с колокольни, используя портянки вместо крыльев.

Человек не золотая печать, которой колют орехи, а орех, который избран быть печатью своего Владельца. Ртом, которым человек ест, которым целуется, которым говорит - этим ртом человек говорит с Богом и о Боге. Не потому, что рот, слова, речь, для этого созданы. Созданы они для клёкота, для выживания, в общем - для животной жизни. Материалисты абсолютно правы. Духовное же - не результат плавного развития, а остроумное и неожиданное использование недуховного, материального в высших целях.

Этому есть аналог - совершенно пародийный - в идолопоклонстве, когда из, к примеру, кошки, делается статуя или, что хуже, символ чего-то религиозного. Только идолопоклонник преклоняется перед мёртвым, даже убитым. Кошка в качестве кошки прекрасна, в качестве богини - ужасна. Она лишается той жизни, того смысла, который в ней есть как в животном, и не получает нового, опошляется.

Иначе Бог обошёлся с человеком: не умертвил, а сохранил и животное начало, но додал Самого Себя. Дал возможность говорить "Бог", "любовь", хотя никоим образом разум и речь не приспособлены для такого говорения. Поэтому не стоит удивляться кривому в человеческой религиозности, стоит восхищаться тому, что на этом кривом человек всё-таки въезжает в мир высший и чувствует себя там недурно.

Свет в мире, где нет человека - всего лишь одна из разновидностей излучений. Человек не может без света: свет создаёт мир, удобный для человека, родной. Слепота страшит человека больше любого иного заболевания. Человек даже различает тьму и мрак (как различает "голое" от "обнажённого"): тьма есть отсутствие света, мрак же таится под светом, и поэтому мистики говорят о том, что Бог познаётся сперва как свет, но затем, в пределе, как мрак. Псалом говорит, что Бог одет светом как одеждой, - так вот под светом именно мрак, а снаружи, где Бога нет, там тьма внешняя-кромешная-ничтожнейшая, чёрная точка - в точном геометрическом смысле, то есть, не имеющая протяжённости - на белоснежном носке Создателя. Свет создаёт мир, где человек может жить, а человек создаёт мир, в котором необходимо жить, ибо это мир любви. В этом и есть "смысл жизни". Иисус светит и светом Божиим, и светом человеческим, они в Нём единым. Свет Воскресения не делится на физический, физиологический, душевный, духовный. Он один.

Человеческий свет подобен физическому прямолинейностью. Если на пути человеческой любви встречается препятствие, любовь отклоняется. Любовь Божия проходит сквозь препятствие, делая его прозрачным.

Человеческая любовь подобна физическому свету угасанием, Божья усиливается со временем и пространством, потому что исходит не из одной какой-то точки и не из одного мгновения, а извне мира.

Человеческая любовь побаивается света, побаивается чужих глаз, потому что не вполне уверена в себе, а ещё более сомневается в других. Бог радуется любому и предлагает Себя каждому в уверенности, что никому любовь не может повредить.

Христос есть точка, где любовь Божья и любовь человеческая встречаются, сливаются и далее уже не расстаются. Это и есть спасение в полном смысле: не просто спасение "от" (от греха, от смерти), а спасения "для" - для любви и радости.

Человек человеку не может быть смыслом жизни как не может выдох одного быть вдохом для другого. Искусственное дыхание возможно лишь потому, что человек не перерабатывает целиком кислород, который вдыхает, вот он и может поделиться тем воздухом, который у него избыточен. Здесь отличие Бога от образа Божия, Духа Божьего от духа человеческого. Бог всё может сделать смыслом человеческой жизни, но единственный смысл – Сам Бог.

ТВОРЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Первый рассказ о творении (в Библии их два, один следует сразу за другим) отвечает на вопрос "Каково место человека в мире?" Это место - выше звезд, растений, животных. Это место цели, а не причины. Это место трона, а не ступеньки. Это место шестого дня - не второго, не пятого. Но все же это место шестого, а не седьмого дня - и выше человека остается Бог, остается Творец, и об этом напоминает простая заповедь о субботе. Вера в Бога открывает будущее человека, то будущее, которое началось с сотворением человека и от которого мы были отброшены к грехопадению. "Воспоминанием о будущем" один журналист назвал рассказы о пришельцах, которые якобы помогали людям творить цивилизацию. Настоящее воспоминание о будущем есть вера в то, что норма для человека — не то, что есть, а нечто иное, что было утрачено нами и по нашей вине, но что существует где-то рядом.

Увы, к сожалению после грехопадения чувствительность к этому будущему ослаблена, оно кажется не то что прошлым, а просто чем-то несуществовавшим. Но ведь ослаблена и чувствительность человека к настоящему, к миру, который нас окружает грубо и зримо, а все-таки который мы вольны счесть миражом. Правда, восстановить эту чувствительность можно, и тут есть два пути. Один простой: стать шарлатаном, философствующим о безднах космоса, об энергийности, об астральных телах. Другой путь - сложнее, но именно он доступнее большинству людей (хотя и против нашего желания): это путь болезни. Пока мы здоровы, мы чувствуем себя совершенно независимо от окружающей среды. Стоит заболеть - и мы вспоминаем, насколько мы лишь устье воронки, и если не льется в эту воронку поток невидимых частиц, воды, хлеба, железа, кадмия с никелем - то человек опадает, как марионетка с перерезанными нитями. При этом самый простой - и самый, если не предотвратить, страшный вид болезни - это голод. Голода не должно было быть в раю.

"Человек — венец творения". Слово "венец" означало первоначально просто "цель", а уж что цель — хорошая, красивая, лучше и выше всего прочего, подразумевалось само собой. Даже то, что человек — венец творения, легко оспорить; и это скорее предмет веры, нежели точного знания. Наука не может признать человека целью творения уже потому, что человек не есть логическое завершение творения. Во всяком случае, логики могут быть разные.

Творение можно представить как пищевую цепочку. Тогда внизу иерархии творения будут те, кто никого не ест и кого легко съесть, а вершиной творения будут те, кто есть больше всех и кого съесть невозможно. Трава находится внизу иерархии пищи: она сама совершенно не агрессивна в смысле питания, просто поглощает солнечные лучи, которые всё равно бы ушли в никуда, не гоняется за ними (подсолнух уже агрессивнее — он поворачивается за солнцем). Трава и совершенно беззащитна. А на другом конце пищевой иерархии — лев, или медведь, или слон. Они едят тех, кто ест траву, они едят вообще много, им нужно куда больше энергии, чем траве, и при этом они — наглые, смелые, они крупнее всех, их никто не съест, если они здоровы. Всё живое в том или ином виде попадает к ним в желудок, а вот они никому в желудок не попадают. Становиться у них на пути опасно.

Человек искушается стать венцом творения именно по такой логике, стать тем, кто ест и травы, и насекомых, и медведей, и слонов, но кого никто не ест. Современные технологии это позволяют. Христос призывает, однако, к другому, и пост недаром прописан христианам. Если христианина упрекают в кровожадности — это справедливый упрёк, христианин должен покраснеть и исправиться или оправдаться, а если христианина упрекают в чрезмерной мягкости, в травоядности, в том, что он ведёт себя словно трава или инфузория — краснеть должен обвинитель, а не христианин.

Человек венец творения не по той логике, которая видит в творении пищевой комбинат. Не быть пищей для кого-то, а всех делать своей пищей — ничего в этом нет хорошего. Кто всех сделал своей пищей, тот зависим от всех. Трава зависит только от солнца, медведь зависит от исправного функционирования сложнейшей природной Среды. Трава уцелеет даже после ядерной войны, медведи (и люди) могут исчезнуть с лица земли от легчайшего изменения состава атмосферы.

Человек сотворён не пищей, но он сотворён и не питающимся. Венец творения — не коньяк с лимоном, и не потребитель коньяка с лимоном. Человек есть существо любящее, способное питаться и способное питать, нуждающееся в других и Другом столько же, сколько способное удовлетворять нужды других и Другого. С кулинарной точки зрения, с эгоистической точки зрения — отвратительно. С точки зрения любви — иного просто быть не может.

Бог сотворил нас неожиданными друг для друга и для Себя, способными быть неожиданными. Это трудно вынести: что я завтра буду не такой, как я запланировал сегодня, что мой ближний, мой брат, моя мать, моя жена, сослуживцы ведут себя не так, как я предполагаю, хотя я очень хорошо их изучил. Можно было бы сотворить людей другими - предсказуемыми и управляемыми, неспособными к грехопадению. Только это были бы уже не люди, а гвозди. Впрочем, Творец даже гвоздя порядочного неспособен сделать, если под "порядочностью" подразумевать невозможность отклониться от заданного направления. Даже ангелы и те какой-то возможностью отпасть от Бога обладают и по крайней мере один из них этой возможностью воспользовался. Но стоит ли считать сатану самым порядочным из ангелов лишь потому, что он отклонился от порядка?

ОБРАЗ И ПОДОБИЕ

Доказать, что Бог есть, нельзя. Но это значит, что нельзя указать в человеке "образ и подобие" Божие. Нравственность, способности править миром, любить и быть свободным, — все эти и многие другие замечательные качества обычно считаются именно тем, чем человек "подобен" Богу. Как и все обычное, такая позиция одновременно очень сильна и очень слаба. Очень сильна, потому что, если уж человек верует, он видит, что лучшее, что есть в человеке, не закономерно в человеке, а неожиданно и более напоминает о Творце, чем о твари. Однако попробуйте атеиста убедить, что он похож на Бога и подобен Ему — ничего не выйдет. Атеист может не быть гордым человеком, не считать себя пупом мироздания, не считать себя источником всякой добродетели - но это еще не значит, что он считает таким источником Бога. Он, скорее, сочтет, что Бога создали по образу и подобию человеческому - и сам Господь Бог его не переубедит, потому что Бог не хочет никого убеждать. Последнее свойство Бога, кстати, человеку совершенно чуждо и напоминает нам, что все хорошее в нас, может быть, и есть образ Божий, но далеко не все, что есть в Боге хорошего, дано человеку.

Слова об "образе и подобии" представляют особенную трудность для христиан, у которых все стены, бывает, завешены образами. Мы чувствуем, что Бог совершил чудо, став человеком, что это нечто нечто странное, а для миллионов вполне верующих людей даже и невероятное. Ведь Христа не приняли как Бога многие люди, веровавшие в образ и подобие Божие в человеке. Но "подобие" Богу отнюдь не делает возможным воплощение Бога в человеке. Оно не столько сближает, сколько удаляет Бога от человека. Так, мы не чувствуем себя ближе к природе в цирке, где зверей заставляют принимать "образ и подобие" человеческое: наоборот, мы чувствуем себя дальше от животных, немного виноватыми перед ними, ибо с цирковыми костюмами и навыками даем им нечто, без чего они прожили бы намного лучше и счастливее. И, во всяком случае, озверевший человек воспринимается как кошмар; так и для многих людей вочеловечившийся Бог есть кошмар, который не оправдать никакими рассуждениями об образе Божием в человеке.

Мы понимаем, что подобны Богу, когда вспоминаем, что сотворены из праха - из глины, из грязи, из земли. Чем лучше мы сознаем, что человек - из материи, из обезьян, из чего-то, что Бога недостойно вовсе, тем лучше мы поймём подвиг и щедрость Бога, Который "вдунул в лице его дыхание жизни". Не коснулся пальчиком, как то деликатно изобразил даже дерзкий Микельанджело - Бог приник к человеку, к бесцветным губам нашим, к животной плоти нашей, и, не побрезговав, наделил Духом Своим. Этот Дух дышит в верующих и неверующих, в умных и глупых, в подлецах и святых. Этот Дух делает нас свободными, потому что дарит нам не какие-то замечательные божественные качества, а дарит нам Самого Бога, самую загадочную из Его ипостасей, Духа свободы и любви. Дух не становится нашей собственностью, не делает и нас своим достоянием, человек и Дух не могут обладать друг другом, но могут пребывать друг в друге.

Дух Божий в нас делает нас подобием Богу, наделяя нас вечной жизнью, в которой вечность насыщена бесконечным разворачиванием личности, бесконечным восхождением, воспарением, вознесением. Благодаря Духу Святому в своей жизни человек делается подобен Богу в возможности быть вечным, не становясь болотом, восходить вверх, не становясь вершиной, творить, не свергая Творца.

Сущностью своей человек так же капитально отличен от Бога, как и лягушка. Но при различии сущностей, только мы из всех тварей схожи с Богом, подобны Ему даром бесконечно выходить за пределы своей сущности, бесконечно и бескорыстно любить сущность иную и Иного. Этот дар мы обычно и не трогаем в нашей грешной жизни, но если благодать коснется этого сердца, дар этот начнет прорастать в нас, и мы поймем, что вечная жизнь не скучна, а прекрасна. Человек подобен Богу не какой-то отдельной своей чертой, а тем, что человек "недоделан". После сотворения человека Бог не говорит, как после сотворения всех других частей мира, "хорошо"; не говорит Он и "плохо". Сказать о человеке "хорошо" так же невозможно, как сказать: "Мгновение, ты прекрасно, остановись". Человек хорош тем, что он может бесконечно двигаться ввысь, за свои пределы, бесконечно входить в Бога, бесконечно возрастать, никогда не может быть отставлен в сторону словно "доделанная" статуэтка.

Образ и подобие Божие в нас страшно затемнены и свернуты. Мы постоянно забываем о том, что "не доделаны", но можем, призваны возрасти, нас всё время клонит на диван или на пьедестал. Дух Святой будит нас, и мы понимаем, что не наша вера, но Божья благодать делает нас верующими, да и просто людьми. Мы понимаем, что можно любить Его все больше и больше - до бесконечности больше, потому и настолько, насколько мы сознаем, что наибольшая любовь - не наша, но Сотворившего нас, ответная. И потому и тогда нет конца вознесению человека в любви, когда человек возносится, подобно Богу: возносится не в пустоту, а к каждой твари и к престолу Божества.

Человек подобен Богу, но Богу подобно и человечество. Взаимоотношения внутри человечества, возможно, единственное в тварном мире, что может дать нам представление о взаимоотношениях Лиц Пресвятой Троице, представлении по сути, а не по аналогии (как сравнение Троицы с объектом, у которого одна сущность, но три разных свойства, — к примеру, с солнцем, которое греет, светит и движется, — вот аналогия, полезная педагогически, но совершенно неточная, ибо Лица Троицы есть именно Лица, а не отдельные качества Единого Бога). Человек внутри человечества — и внутри абстрактного человечества, и внутри любой общины — одновременно является и частью целого, и целым. То есть, Адам был человечеством. Каждый человек — человечество, и если на земле останется жить один-единственный человек, всё равно можно говорить о том, что человечество живо. Вот с волками не так: один волк ущербен по сравнению с волчьей стаей, волк — существо стадное. Лев, напротив, существо не стадное. А человек одновременно и создан для размножения, для жизни в сообществе, ему хорошо с другими, община что-то прибавляет к его жизни, и в то же время, парадоксальным образом, человек — не стадное животное, а когда он становится стадным животным, это очень мерзко, греховно, не по-человечески.

Когда Каиафа говорит: "Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб" (Ио 11, 50) — он ложно противопоставляет одного человеку народу, и позднейший иудаизм запрещал выдавать на смерть одного ради спасения общины. Так и внутри Троицы существует таинственное единство, в котором не исчезают особенности трёх Лиц, в котором каждое Лицо вполне полноценно и равно Троице, так что Троица не есть сумма трёх. Если исчезнет один человек — погибает человечество; если мы любим одного человека — мы уже любим всё человечество; когда люди веровали в Единого Бога, они уже веровали в Троицу, и верующие в Троицу веруют и в Единство Бога.

Многие мыслители, в том числе, вполне неверующие, говорили о единстве мира, о том, что в одном-единственном клеще существует множество вселенных, столь же полноценных как и наша. Возможно, что это так и мы просто не умеем вглядеться в клеща так, как вглядывается мысль великих людей. И про человека часто говорили и говорят, что он подобен вселенной, как маленький треугольник может быть подобен большому, что, убивая одного человека, убивают целый мир, более того — что скорее космос подобен человеку, не человек есть микрокосм, а космос есть макроантропос. Может быть; правда, большинство людей, наверное, с этим не слишком-то согласятся, что-то мешает. И дело не в том, что претензия кажется слишком большой: мол, где внутри нас кометы, млечный путь, академия наук. Нет, мы о себе достаточно высокого мнения, чтобы всё это ощутить своей частью. Недостаточно высоко думают о человеке те, кто сравнивает его с творением. Библия говорит выше: человек подобен не космосу, а Творцу космоса, и этим отличается от клеща, слона, солнца и всякой твари под солнцем.

Христианство - праздник воображения. Бог "вообразился", как выражено в гимне на церковно-славянском, то есть. принял образ человеческий. Сегодня слово "воображение" означает нечто прямо противоположное воплощению. Впрочем, не всюду. Проблема не сегодняшняя. Во все времена большинство людей полагали, что первична материя, а дух - всего лишь "надстройка", дыхание материи, её пот, испарения, отходы, порыв в никуда. Вздох угнетённой твари, как выразился Маркс. Образ есть условность, как и всякое искусство.

Скептическому отношению к духу противостоит вовсе не вера в то, что образ - первичен, что сперва идея, эйдос, икона, Библия, Тора, письменный стол как небесный прототип, а потом уже реальность. Скепсису противостоит вера в образ Божий в человеке. Точнее, обезьяна есть человек, поскольку в ней образ Божий. Это невозможно, это недоказуемо, но это факт. Может быть, самое человеческое из всех развлечений - опровергать существование человеческого, объяснять, что нет человека, а есть лишь особым образом устроенная обезьяна.

Это не означает, что Богу легко было принять образ человека. Разве человеку легче стать зеркалом, поскольку то отражает его образ? Легче стать кучкой пепла. Богу невозможно стать и обезьяной, и человеком, но человеком - невозможнее. Потому что в обезьяне нет греха, а в человеке - есть, и отделить человека от греха невозможно. А Он - смог.

Бог не просто "стал человеком", Бог стал человеком с именем. Конкретным человеком. Это очень мешает поверить в Иисуса как Бога. Как в господина - не мешает, господин, господство, власть явление абстрактное, расчеловеченное, даже развоплощённое. И деньги могут быть господином человеком, и идеи. Бог - другой. Он непознаваем не потому, что слишком абстрактен, а потому, что Бог абсолютно конкретен, конкретнее любого человека. Как же может конкретность соединиться с такой расплывчатостью, какой являемся мы? Но смог!..

Почитание Иисуса есть, конечно, почитание имени - не имени как набора звуков, а имени как того, что превращает бытие в коммуникацию, чужого человека - в собеседника, отчуждённого - в родного. Почитание икон тогда "утвердилось", когда на изображениях Иисуса стали делать надпись: "Господь Иисус". Как договор дейстителен, когда подписан, так Бог доверяет нам ставить за Себя подпись на образе Себя.

Обращение по имени есть действие любви. Без любви имя превращается в сигнал. "Эй, Верка!" Но вдруг пробил час - и тысячу раз знакомая Верка превращается в ненаглядную Веру, ради вечной жизни с которой всё отдашь.

Современный мир знает цену воображению - точнее, должен бы знать. Ведь "информационная революция" есть именно победа образа над материей, превращение образа в "производительную силу". Слова оказываются мощнее каменных топоров.

Самая же производительная сила - слово любви, имя любви. Когда мы произносим с любовью имя другого, мы надписываем на его земном образе имя, которое он носит в вечности. В древности родители давали ребёнку тайное имя, оно же самое настоящее - его никто не должен был знать, чтобы никто не использовал это имя в заклинаниях ко злу человека. Настоящее имя человека ко злу нельзя использовать в принципе, но его легко можно забыть, его можно просто не найти - и от этого погибает не другой человек, а мы, забывшие и хиреющие от забытья.

Имя любви даёт любящему власть над другим человеком. Но это власть настоящая - власть прощать, освобождать, подымать, согревать. Когда мы спрашиваем себя, куда ушло юношеское наше горение, жар и теплота, - ответ ясен: потому что то было горение, пожирающее окружающий мир ради себя, а теперь-то мы должны не согреваться, а согревать, не брать, а давать, любить, творить.

1492

Человеку мир кажется злым и угрожающим, но мир намного надёжнее человека, хотя и не добрее. Мир неспособен на то зло, на которое способен человек. Мир может убить, но мир не может солгать (впрочем, не может и полюбить). Ложь и ненависть – зло, профильтрованное через человека. Конечно, может лгать церковное здание, обещая душевное участие и радость, а предоставляя холопство и холод. Однако, лжёт не здание, и даже не строители здания, а люди, которые в этом здании собираются.

Человек легко фальсифицируется. Он и рождается уже фальсифицированным. Он фальсифицирует окружающее. Человек ценит природу, потому что природа не поддаётся фальсификации. Во всяком случае, если относиться к природе как это делают учёные, а не как это делают садоводы. В этом неправда романтизма, который считал, что это наука убивает природу, а садовник оживляет, «выявляет» естественное в природе. Только учёный открывает подлинную природу, настоящую жизнь, а не запланированную, природу, какова она есть, а не природу как зеркало страстей человеческих.

Человека можно и нужно бояться. Дырочка, просверленная в бесконечность, существующая в нём, есть не только выход наверх, но и вход для преисподней. Человек может предать (и только ребёнок считает, что его предают, умирая – смерть редко бывает предательством, обычно предают, не оставляя, а целуя, как Иуда). Природа на один и тот же вопрос всегда даёт один и тот же ответ (не всегда определённый, но один). Один и тот же человек на один и тот же вопрос способен дать разные ответы, причём лжёт он обычно именно, когда не изменяет своего ответа.

Бог - Один. Один-одиношенёк... Вот кем считает себя человек, жалующийся на одиночество!

Быть одному нетрудно, трудно видеть, что другой не одинок, что у другого есть жена, которой у тебя нет, есть секретари, которых у тебя нет. Правда же в том, что чем более у человека власти над другими людьми, пусть даже это власть по обоюдному согласию, временная, но всё же выражаемая словом "иметь другого", тем менее человек одинок, но и тем менее человек - человек, тем более - самозванец на трон Божий.

Мнить себя богом нетрудно, даже быть богом нетрудно. Для этого достаточно всего лишь плевать на других и пытаться помыкать ими. Трудно знать о другом, что он - бог, такой же единственный, одинокий, непознаваемый, всемогущий, милосердный как Царь Бог, так же заслуживающий любви, так же источающий любовь. Об этом - загадочная строка Псалтири, которую в разгар одного спора процитировал Иисус: "Я сказал: вы - боги, и сыны Всевышнего - все вы". Псалтирь эту фразу продолжает ехидным напоминанием о смерти и воплем: "Восстань, Боже, суди землю", Иисус - собственной смертью и Восстанием из мёртвых. Кто-нибудь сердится, что суд задерживается?

Человек - лишь подобие Божие, но настоящий царь - человек, и назвать Бога царём не более точно, чем назвать Бога львом или бабочкой. Человек рождён царём, но забывает, что и другой человек тоже рождён царём. "Другой существует, следовательно, я существую". Ты - царь, живи с другими царями в мире. Жизнь есть постоянное припоминание чужого царственного величия. Настоящий царь не тот, у кого много подданных (у Бога, к примеру, ни одного подданного, только дети). Настоящий царь тот, для кого все - равные ему самодержцы. Если и было какое величие у Александра Македонского и Наполеона, так оно было в том, что они хоть кому-то дарили престолы. Но истинное величие не в том, чтобы завоевать и подарить трон, а в том, чтобы оставить каждому его собственный, и со своего собственного не убегать.

ПРИРОДА ЧЕЛОВЕКА

Духовный опыт - самый пpостой, основной, настолько фундаментальный, что такого pода духовный опыт может быть назван пpосто житейским опытом - подсказывает человеку две пpотивоположные истины. Пеpвая: человек отвечает за чужие гpехи. Втоpая: человек не отвечает за чужие гpехи. Обе истины подтвеpждаются Библией. Пеpвая встpечается чаще и pаньше, уже с Пятикнижия Моисеева, где втоpая заповедь возглашает: "Я Господь, Бог твой, Бог pевнитель, наказывающий детей за вину отцов до тpетьего и четвеpтого pода". Пpавда, уже здесь Откpовение напоминает, что суpовость Божия в двести pаз слабее его милосеpдия, ибо фpаза пpодолжается: "и твоpящий милость до тысячи pодов любящим Меня" (Исх. 20, 5). Hо хоть и в тысячу pаз, все pавно гоpько слышать тем, кому выпадет жить в "тpетьем и четвеpтом" колене, как выпало это совpеменному поколению pусских людей.

Втоpая истина откpыта была иудеям лишь после многих несчастий и гpехов: "Сын не понесет вины отца" (Иез. 18, 20). Пpавда, пpоpок долго объясняет, что не будет отвечать за гpех отца тот? кто "поступает законно и пpаведно, все уставы Мои соблюдает" (Иез. 18, 19). С хpистианской точки зpения, это обесценивает все заявление, потому что, во-пеpвых, все уставы не соблюсти, а втоpых, если кто-то их соблюдет и будет гоpдиться этим соблюдением (а как не возгоpдиться!), то он осудится уже за фаpисейство.

Как могут два пpотивоположных утвеpждения сосуществовать? Так же, как сосуществует в человеке общая для всех людей пpиpода и его личность, особенная и неповтоpимая. Их единство делает человека венцом твоpения, цаpем, единственным созданием, котоpое Бог создал так, что оно может не пpосто служить Богу и восхищаться Им, но отвечать любовью на Его любовь.

Человеческая пpиpода есть все, что могут все люди. Возможность ходить, петь, мыслить, любить, говоpить, - все это есть в человеческой пpиpоде, хотя большинство отдельных людей не осуществляет все эти возможности. Более того, многие люди не могут того, что может человеческая пpиpода: кто-то лишен ума, кто-то чувства юмоpа, кто-то слуха, кто-то зpения. Это стpашно, потому что человек сознает свою ущеpбность, у него все вpемя в душе есть меpило, знание о том, каков он может быть.

Человек стал ущеpбнее собственной пpиpоды - в этом суть гpехопадения. Как стало оно возможным? Почему все отвечают за гpех одного? Hа это возможно два ответа. один количественный: потому что этот один был пеpвым. Юноша, убивающий себя, убивает и своих возможных детей. Адам pазбил свою жизнь, но, поскольку это была единственная жизнь на земле, оказалась pазбита жизнь и всех последующих людей. Эта способность вpождена человеку, вот почему по пpиpоде человеческой гpехи отца отзываются на сыне, и только если сын будет пpаведен - а это огpомный, твоpческий подвиг, это усилие (если не наше, то Хpиста, но тем оно огpомнее) - он сможет выpваться из закона ответственности.

Есть и качественный ответ. Гpех Адама отpажается на каждом из нас, потому что Адам, в отличие от всех пpочих людей, был в pаю. Он был не одним из людей, он был человеком в полноте возможностей. Его сила была невеpоятной для нас, и он использовал эту силу так, что сумел надколоть человеческую пpиpоду, сделать ее ущеpбной. Он не сумел сотвоpить ничего нового, положительного, обогатившего нашу пpиpоду. Он пpобил в ней дыpу, и тепеpь в нашей пpиpоде появилось одно отpицательное, общечеловеческое свойство. Если человека поставить между двумя совеpшенно одинаковыми по виду охапками сена и пpедложить выбpать, он обязательно выбеpет ту, в котоpой сено с гнильцой, или ту, котоpая кpаденая. Это называют "законом миpовой подлости", но это закон человеческой подлости и свинства: если что-то можно сломать, человек это обязательно сломает.

Потомки Адама лишены его pайской мощи, они не могут более нанести такой могучий ущеpб человеческой пpиpоде, не могут они и восстановить утеpянное. Они могут одно: быть людьми, сохpанять в себе человеческую пpиpоду. Поэтому Бог и спасает людей, соединяя со Своей, Божественной пpиpодой человеческую. Поэтому, чем глубже сознает человек общность свою с Адамом и его гpехопадением, тем выше он поднимается с Хpистом в Его воскpесении. Кто отpицает, что гpех Адама имеет отношение к нему, тот будет отpицать и то, что подвиг Хpиста имеет к нему какое-либо отношение. Hужно пеpежить солидаpность в гpехе, чтобы жить солидаpно в благодати и искуплении.

Понадобились тысячелетия на то, чтобы вспомнить гpехопадение. И когда этот тяжелый уpок был усвоен, когда веpнулась память после пеpвобытной амнезии, только тогда Господь совеpшил pеволюцию в Откpовении и пpовозгласил, что сын за отца не отвечает - не отвечает, если пpаведен. Это была pеволюция, не упpазднившая пpежнего pежима, а объявившая пpиближение нового - пpиближение Хpиста. Спаситель и был единственным пpаведным Сыном из всех сынов человеческих. Кто может сказать о себе, что не отвечает за гpехи отца, потому что соблюл заповеди Ветхого и Hового Заветов? Пpоpоческое откpовение о том, что сын может не отвечать за гpехи отца, не было возвещением индивидуализма, замкнутости.

Hаобоpот: это было возвещение того, что пpаведность не индивидуальна, что пpаведность способна пpеодолеть pодовое пpоклятие, спасти и сына, спасти и отца, спасти и весь pод человеческий. Это совеpшилось во Хpисте, последнем Адаме. Он Своей пpаведностью, Своим послушанием Отцу Hебесному до смеpти, и до смеpти на кpесте, спас - не Себя, Он не нуждался в спасении - спас всех детей, сыновей и отцов, дочеpей и матеpей, спас их в человеческой пpиpоде, в том, что всех людей до сих поp объединяет. Более того. Пеpвый Адам согpешил так, что никто не сохpанил свободу pазделить или отвеpгнуть его пpегpешение. Последний Адам, Хpистос, спас всех так, что каждый сохpанил свободу пpинять или отвеpгнуть спасение и пpаведность.

Личность человека рождается в бунте против человеческой природы. Наступает возраст, когда все, унаследованное от родителей, полученное при родах, кажется обузой. Тело, эмоции, движения - они ужасно похожи на тела, эмоции, движения родителей и вообще всех людей. Где же я сам, чем я отличаюсь? Да вообще есть ли я или "я" - лишь сумма обстоятельств, наследственности, воспитания? Может быть, моя неповторимость - лишь математически неповторимая комбинация элементов? Человек жаждет быть неповторимым не материально, а духовно - значит, человек растет в направлении единственности, личности.

Личность - явление неопределимое; определений личности слишком много, чтобы им доверять. Но личность - явление несомненное и хорошо ощутимое для окружающих и для самого человека. Первый показатель того, что человек из звена в человеческом роде стал полноценной личностью: пришествие спокойного и терпимого отношения к своей общечеловеческой природе. Кто действительно нашел "свое лицо", не пытается иметь свое, особое ухо, особое тело, особую психику. Личность знает, что она так же не должна бороться с безличной человеческой природой, как дом не должен бороться с кирпичами.

В житии святых Петра и Февронии Муромских рассказывается, как Феврония отвадила пристававшего к ней боярина. Сбежать ей было некуда: они плыли в лодке, и мудрая княгиня попросила его зачерпнуть воды с левого борта. Реки тогда были чисты, боярин зачерпнул и безбоязненно попробовал; попробовал, по просьбе княгини, и воды из-за правого борта. "Одинаковая", - ответил он на ее вопрос. - "Так и все женщины одинаковы", - сказала она, - "что ж ты ко мне пристаешь?" Можно говорить много красивых слов про неповторимость духовного облика - но ведь боярин не духовной неповторимости искал, а как раз того, что, действительно, совершенно одинаково...

Слава Богу, что есть у всех людей не просто одинаковая, но общая природа! Из одного материала построены наши тела, одним законам подчиняются наши движения, наши эмоции, наша психика. Если мы не ослеплены ненавистью, мы легко можем понять любого человека, просто поставив себя на его место - это возможно, потому что природа у нас одна. Количественно нас больше соединяет, чем разделяет.

Взрослый человек, уже примирившийся с невозможностью быть неповторимым всеми членами тела и всеми фибрами души, - и тот может иногда испытать тошнотворный ужас, столкнувшись со статистикой и основанными на ней математическими чудесами - вроде теории больших чисел. Можно сколько угодно вести предвыборную агитацию, верить, что твой голос окажется решающим - но никогда он не окажется решающим. Хороший прогнозист всегда вычислит по сравнительно группе людей поведение большой. Математики называют это "представительностью": если из тысячи человек, представляющих все слои общества, девятьсот не любят устриц, то из миллиона - девятьсот тысяч устриц любить не будут. Один человек может представлять тысячу - в силу единства человеческой природы. Ты, живой, волевой и даже упрямый человек, оказываешься с точки зрения математики всего лишь абстрактной единицей, ведущей себя как часть человеческого множества.

Как это замечательно, если думать не только о том, что "найти себя" - но и о том, чтобы себя, обретенного, спасти. Ветхий Завет рассказывает, как Авраам выторговывал у Бога своих соотечественников: ради десяти праведников спаси всех! В сущности, он просил Бога спасти людей по человеческой их природе, просил Бога считать этих десятерых праведников "представительной выборкой" из всего множества горожан Содома. Тогда не нашлось десяти праведников. Пришла гибель - спасся один.

Стремление к чистоте, отождествление святости с чистотой не только духовной, но и физиологической, даже нежелание различать одну от другой, - поражают современного человека. Он не понимает, почему истечение семени у мужчины или истечение крови у женщины делает их нечистыми: подумаешь, обычное проявление нашей физиологии, природы. Но в том-то и дело, что сама наша природа после грехопадения - пострадала и греховна, и естественное в наших глазах неестественно перед Богом. Сама природа, если бы была личностью и умела говорить, сказала бы нам с упреком: "Я была естественна, но теперь не такова". Размножение было возможно в раю, но не таким оно замыслено Богом, без той бездарности и уродливости, которые принес в мир наш грех и которые проявляются и на уровне самой нашей физиологии, в том числе в поллюциях и в месячных.

Спасение приходит в мир через Сына Божьего, Который становится человеком, Который плоть от плоти наш, в котором та самая загадочная "человеческая природа" присутствует совершенно целиком, не растворяясь в Его божественной природе, не изолируясь от нее. Когда глядишь на Иисуса, начинаешь ценить единство людей в их природе: ибо по этой самой человеческой природе Христос - представитель и меня, и всех, и каждого. Мы можем впервые понять Бога - это понимание возможно, насколько мы чувствуем во Христе такую человеческую природу, как и во всех людях. Его тело - такое же, как у каждого человека, оно может голодать, хромать, спать. Его эмоции - такие же, как у любого: смех, слезы, печаль, отчаяние. Он - часть огромной скатерти, сплетенной из всех человеческих жизней и называемой человечеством. Чтобы поднять эту скатерть, чтобы спасти человеческую природу, нет нужды раздирать ее на нити и каждую нить подбрасывать вверх. Нужно просто взять ее за уголок и потянуть. Таким уголком человеческой природы, за который вся она спасается, и является Христос. Какое же счастье, что на каждую личность достаточно общечеловеческого, чтобы спастись в личности Христа, вознесшей к Отцу Небесному человеческую природу!

Ужас распятия в том, что распинали и тело. В воскресение телесное не верится. В бессмертие души верится и без благодати. Ни в чём так не проявляется падшесть человека, как в пренебрежительном отношении к своему телу, в отчуждении от него. Никто не пытается посмотреть со стороны на собственную душу, а на тело - легко. Представить себя вечно живым без тела - пожалуйста. Конечно, всё-таки человек обычно на такие темы просто не раздумывает. Конфликт со своей телесностью возникает либо в кризисные периоды жизни (как у подростков), либо в болезни. Конфликт может быть вызван не только болезнью тела, но и болезнью души (как у Владимира Соловьёва, который так боялся микробов, что отравил себя скипидарными растираниями). "Я мыслю, следовательно, я существую" - это заявление нормального человека, который не задумывается о собственном теле, не задумывается и о собственной душе, о своём "я". Нормально для человека прикасаться к другому, обнимать, целовать. Этой нормы крайне мало в мире. Даже любящие открывают эту норму только после того, как полюбят и настолько, насколько любят. Даже и любящие обнимают осторожно, ибо знают: в каждом человеке что-то надломлено, не на телесном уровне и не на душевном, а на личном, и поэтому прикосновение, как телесное, так и эмоциональное, может причинить боль. Именно об этом забыл Фома, когда захотел прикоснуться к ранам Христа. Захотел ещё до того, как увидел Воскресшего. Что мы знаем о свойствах воскресшего тела? Ничего. Воскресший Иисус делал необычные вещи, но, возможно, не потому, что получил с воскресением новые качества. Он и до воскресения не был "простым парнем".

Почему-то люди, причём верующие, очень много беспокоятся о том, достойны ли они прикоснуться ко Христу - как это на мне, грешном, отразится. И хочется, и боязно (а чего бояться?! он что, Иван Грозный?!). А нормально-то беспокоиться о другом - каково это Иисусу? Развитие человечества пока идёт от неприкасаемости к неприкосновенности. От нежелания трогать другого, ибо другой хуже тебя, к нежеланию, чтобы тебя трогали, ибо ты не хуже другого. Деликатность пухнет, словно на дрожжах - да это и есть дрожжи, евангельская закваска.

Та церковная традиция, что "любит бессловесных", ненавидит личность, как раз очень ценит прикосновения. Поговорить - нет, как можно, вдруг чего-нибудь скажу, за что накажут. А прикоснуться "с любовью" - это пожалуйста. В итоге евангельского духа больше оказывается за пределами видимой Церкви, чем в ней. Из Церкви уходит тело Церкви, остаются кожа да кости - не умеющие говорить и не желающие говорить, повинующиеся и повелевающие. Иисус оказывается одновременно и там, и там - и в Церкви как мистическом теле - оно же административный корпус - и в Церкви как теле телесном. Вот уж распинание так расписание.

КОГДА В РАЮ НЕХОРОШО

Рассказ о творении постоянно заканчивается словами "хорошо". И вдруг раздается "нехорошо": нехорошо человеку быть одному на земле. Точнее даже, нехорошо человечеству быть единой, однородной массой. Творится женщина - человечество разделяется внутри себя. И если в падшей жизни разделение всякого царства влечет за собой гибель его и запустение, то в раю даже разделение есть источник расцвета и умножения. Всем хорошо быть человеку одному в раю: себя может любить, Бога может любить, ближнего, в конце концов, тоже может любить. Но все-таки он "один" в каком-то очень изначальном смысле, который трудно объяснить, но который легко поймет любой юноша или старый холостяк: не хватает той любви, которая есть одновременно и любовь к себе (ибо пол - лишь половина себя), и к ближнему (ибо женщина - все же и ближний), и к Богу (ибо Он - источник любви и творец женщины), а одновременно есть и любовь к детям, и что-то еще совсем уж невыразимое, то, что и делает брак первым чудом света - любовью к кому-то абсолютно подобному и равному тебе, и в то же время абсолютно иному.

В том, что Бог творит женщину, проявляется отличие Бога не от мужчины или женщины, а от человека вообще. Человек бы, прежде всего, не сообразил бы так сразу, что одному быть нехорошо. Слишком многие мужчины только и мечтают об однокомнатной уютной квартирке с набитым колбасою холодильником, видео, аудио, теле. А главное, человек бы в такой ситуации создал бы второго человека, прибавил бы к Адаму Ивана, Франца, Жака, и они бы очень скоро перессорились. Бог творит не просто второго человека, но - "человечицу" (термин Библии), женщину и похожую на человека, и отличную от него всем - психологией, душою, плотию. Это не просто забота о том, чтобы человеку было не скучно. Человеку было бы не скучно и с одним Богом. "Нехорошо" для Бога - значит неполно в любви, и вот с момента создания женщины любовь к Богу становится для человека настоящей. Ведь с появлением Евы Адаму и без Бога есть, кого любить. Ева достаточно непохожа на него, любовь к ней есть уже вполне полноценная, достаточная для жизни любовь. Но именно благодаря тому, что теперь Бог становится лишним, - третьим лишним в семье мужчины и женщины, любовь к Богу и становится окончательно и абсолютно свободной. Таинство брака впоследствии будет и стремлением к Третьему в браке, и восстановлением любви к Богу по сердечному стремлению человека, будет не потому, что брак без Бога окажется неполноценным. Хотя, разумеется, любовь к женщине без любви к Богу - неполноценна, по той простой причине, что всякая любовь неполноценна, если она кем-то ограничена, если она - за чей-то счет, если она не расширяется постоянно, не переливается через край.

БОГ - ТРЕТИЙ НЕ ЛИШНИЙ.

Слова о Еве как о помощнице каждым мужчиной понимаются в соответствии с тем делом, которое он для себя определил как основное. Революционеру жена помогает распространять листовки, бизнесмену гладит рубашки, журналисту точит карандаши - и всем готовит, баюкает детей. Но рано или поздно (увы, слишком часто поздно) человек понимает, что главное его дело - любовь, и главная помощь от женщины есть помощь в любви. Не руками, не хлопотами, а самим своим существованием женщина помогает мужчине выходить за пределы себя.

Даже если мужчина не женат, не определяет себя по отношению к конкретной женщине, он определяется по отношению к существованию женщин, он лишь перераспределяет дар любви, полученный для неведомой Евы. Психологи говорят, что всякая энергия есть энергия брачной любви, откуда все прелести (сложности и восторги) всякой любви. Богословы говорят, что брак - это горизонт, и даже монах, или холостяк, или старая дева, живет в мире брака. Безбрачие не является чем-то неполноценным, как не является неполноценной жизнь вдали от горизонта. Более того, большинство семей чрезвычайно далеки от горизонта любви, далеки от самих себя, какими их сотворил Бог, сознают это сами и мучаются - или не мучаются, а мучают окружающих. Но это печальная реальность греха, которая никогда не сможет победить реальной реальности любви, которая, по словам апостола Павла, "долготерпит, милосердствует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит". И это "все" состоит из двух простых половин: мужчины и женщины.

Не христиане привыкли смеяться над христианами за то, что им-де вера запрещает глядеть на собственных жен "с вожделением". Рассказ о сотворении женщины - а в сущности, о сотворении жены - помогает правильно понять, что Папа имел в виду. В этом рассказе нет ни слова о том, что Адам "страстно поглядел" на Еву или хотя бы сказал: "Сие хорошо". Но это не значит, что первые супруги были обречены на холодность и бездетность. Напротив. Адам глядел на Еву не как на яблоко ("так и съел бы"), не как на инкубатор ("роди-ка мне богатыря-Каина"), не как на стакан с водой ("пить, пить"). Адам вообще не глядел на Еву каким-то одним способом. Он Еву любил, и потому глядел на нее так, как только может мечтать любая женщина: по-разному: как на помощницу, но не как на отхаркивательницу, как половину себя, но не подстилку под собой, как на мать своих детей, но не как на няньку. Зло искушает нас думать, будто любовь есть середина, есть компромисс между вожделением и холодностью. Но нет: любовь есть не среднее арифметическое между болотом и пожаром, а звезда. Замысел Бога о браке одинаково оскверняется, когда мы думаем о звездах как о холодных бездушных телах, и когда мы пытаемся выдать искорки секса за неисчерпаемый, солнцеподобный жар любви.

ЛЮБОВЬ

Человеку свойственно сосредотачиваться, когда речь идёт о сложном деле. Нельзя рубить дрова и одновременно пилотировать самолёт, да хотя бы и декламировать стихотворение. Ненависть сосредотачивает внимание на том, кого ненавидим. Неудивительно, что о любви бывает такое же представление: что сильная любовь к одному означает отрешение от любви к другим. Так и понимают слова ап. Иоанна: "Не любите мира, ни того, что в мире". Верно: нельзя любить грех и Бога, деньги и Небо. А вот что совсем неверно: чтобы любить Христа, не нужно экономить на любви к другим людям. Более того: любовь ко Христу тем больше, чем больше мы любим других людей. Любовь ко Христу подразумевает, что Отца мы любим более, чем если бы мы не знали Сына. Любовь к Отцу означает, что мы способны любить и тех, кто не знает Отца - атеистов. Любовь к Духу Святому означает, что мы способны любить и лишённых не только Духа, но и простейших идеалов. Любовь - не работа, не долг и не труд, не тяжесть и не бремя, не железный прут, который можно ткнуть в одну-единственную дыру. Любовь - воздух, который стремится распространиться всюду и благодаря этому в каждой точке даёт дышать каждому.

РАЗМНОЖЕНИЕ В РАЮ

Заповедь "плодитесь и размножайтесь" дана людям до грехопадения (Быт. 1 28). Она замечательно звучит на древнееврейском: "Пру у рву", замечательно, разумеется, лишь для русского, который привык переть и урывать. Размножение, однако, находится под глубочайшим подозрением, потому что весь (или почти весь) наш жизненный опыт говорит о том, что размножение невозможно без секса, а секс невозможен без страсти, причем страсти античеловеческой, дурманящей, словно уничтожающей все, что делает человека — человеком.

В будущей, вечной жизни не будет размножения, — это почти никогда не выговаривается, но, хуже, это почти всегда подразумевается как нечто само собой разумеющееся. Это ощущение того, что в Царстве Божием не будет ничего из самого любимого нами (семьи, денег, юмора) является, возможно, главной причиной неверия. Верующий христианин словно перепрыгнул барьер, отрекся от любимых занятий, людей, от идеалов, привитых с рождения. Разумеется, не всякий способен к такому самоотречению и даже верующие постоянно указывают, что не они сами перепрыгнули в веру, а благодать им помогла. Благодать-де помогает всю жизнь веровать в то, что в Царстве Божием не будет ни любимых людей. Часть из них отправится в ад за наглое и преднамеренное неверие, а мужья и жены окажутся в состоянии практического развода: хозяйства не будет, которое можно было бы совместно вести, что надо будет делать совместно, будет совместно со всеми людьми сразу, без разбора на мужей и жен, ну, и деторождение, разумеется, прекратится.

"Разумеется" — слово, почти всегда означающее нечто подозрительное и сомнительное, особенно в пределах этого мира, где здравый смысл всегда взнуздан суевериями. Вся шаткость этого суеверия — а вера в то, что в вечной, блаженной жизни не будет жен, не будет размножения есть суеверие, ошибочная вера — обнаруживается, когда под него пытаются подвести цитату из Евангелия. Христос-де сказал, что в Царстве Небесном не женятся и не выходят замуж! Да, Господь это действительно сказал, когда его спросили про женщину, выходившую замуж семь раз: какому из мужей ее отдадут после Воскресения? Вопрос абсурден, потому что вполне возможно, что ни один из семи мужей не был ее суженым, не был ее подлинным мужем, Богом сотворенным главою и половиною. Это все равно, что спросить, на каком языке в Царстве Божием будут кричать "Горько!" и сколько придется платить там священнику за венчание. Разумеется, ни на каком языке не будет в раю "горько", разумеется, не будет на небе венчаний, а будет то, что на земле так редко совмещается с венчанием: совет да любовь, брак в Боге, единство Адама и Евы.

Нехорошо человеку быть одному — это ведь даже не заповедь, а Богом подмеченный факт. Спасение от одиночества — не в толпе, а с женщиной — и это Богом установленный (вместе с созданием женщины) факт. Человек создан как существо и творящее, и рождающее — и это факт. Не ради испытания, не для участия в драме грехопадения, не только для разговора с сатаной и для рождения Христа была сотворена женщина. В раю она останется женщиной, и станет не менее, а более женщиной. Способность рождать была дана не только для того, чтобы появились на свет Каин и Авель, и Господь не кастрирует святых, но делает их девственно чистыми. Всякий, кто в раю — девственник, но это не означает — импотент. Не сексуальное воздержание делает человека девственником, а воздержание от греха. Истинное супружество есть девственность; увы, поэтому истинное супружество почти невозможно на земле. К нему можно лишь приблизиться к нашем грешном мире, и воздержание от сексуальной жизни в супружестве есть лишь один из способов такого приближения (не единственный!). Подлинно девственный брак, брак щедрый на любовь друг к другу, щедрый на потомство, но не ведающий похоти и грязи, возможен лишь в раю и, более того, необходим для того, чтобы рай был раем для людей, какими они описаны в первой главе Бытия и какими мы все себя, в сущности, ощущаем.

Господь сказал, согласно одному из изречений, не внесенных в Библию, но считающемуся подлинным, что в Царстве Небесном не будет мужского и женского — но каждый может спросить Иисуса хоть сейчас, и получить в Духе Святом ответ через свой здравый смысл: исчезнет не вообще мужское и женское, сотворенное не случайно, а исчезнет их противопоставление, они объединятся так, как и хотел с самого начала Бог, чтобы соединен был мужчина с женщиной: в одно существо. Понять и почувствовать, каково быть одним существом, нам на земле дано лишь отчасти и несовершенно — во влюбленности или в любви.

Мы на земле привыкли делить любовь к женщине (или мужчине) на две взаимоисключающие сферы: законная любовь и незаконная, брак и прелюбодеяние, добродетель — и грех. Вот это противопоставление точно не переживет Страшного суда, как не переживает его всякий закон, всякий грех, источающий из себя потребность в законе. Будет в раю размножение — а боли при родах не будет, ведь не роды, а именно страдания при родах определены в наказание за грехопадение (Быт. 3, 16).

*

О Боге свидетельствует прежде всего земля. Поэтому псалмы постоянно говорят о том, что водопады и реки, горы и пустыни прославляют Бога. Поэтому на Богу сфокусировано не то искусство, которое пытается описать неописуемое, а то, которое точно описывает видимое. "Кавказская пленница" больше говорит о Боге, чем все фильмы Бергмана и Тарковского. Голландские натюрморты, которые и писались как свидетельство религиозное, более возвышенны, чем натужный китч Чюрлёниса или Рериха.

Материя, творение не есть зло. Зло есть материя, претендующая на монополию, отрицающее Бога.

Мир для человека есть орудие. В технике материя должна исчезнуть, стать незаметной, подчинённой цели. В искусстве материя преображается и, строго говоря, творится заново, появляется: мрамор, из которого создан Давид, не исчезает при созерцании статуи, как исчезает дерево при взгляде на деревянный молоток. Мрамор становится иным - это именно мрамор скульптуры, а не мрамор карьера. Красота есть одно из проявлений истинности, хотя к истине можно прийти не только через красоту.

Человек творит, отсекая лишнее, Бог творит, не создавая лишнего. Человек видит лишнее в мире - лучшее доказательство существования греха (а человеку свободному нужно не существование Бога доказывать, а существование греха). Человек выделяет, Бог соединяет, находя место всему. Человек даже не стремится к тому, чтобы увидеть мир целиком, нам кажется, что это невозможно. А только это и возможно, все остальное - невероятное отклонение.

Как замечательно устроен мир: он - эскиз не к будущей работе, а к уже сделанной. Бог показывает нам работу вполне доделанную, и уже виденную нами, но только разложенную на кадры - так мы с удовольствием рассматриваем отдельные кадры из понравившегося фильма. Дело ведь не в том, что "все видимое нами только облеск", а в том - отблеск будущего или прошедшего? Если будущего, эйдоса какого-нибудь превознесённого, тогда жить плохо, потому что непонятно. Не может быть смыслом упование на будущее, на неиспробованное. Счастье в том, что, хотя глаза не видели, что Бог приготовил любящим Его, а глазницы - помнят. Отсюда соблазн обоготворить природу - она прекрасна не потенциально, а реально, она не просто свидетельство о рае, она и есть рай, рай пережитый, как пережит и первородный грех. Каждый знает главное, разглядывая природу, хотя никто не сформулирует это главное, это утраченное. Природа, какая она есть, достаточно скудна, чтобы не дать человеку погубить себя и окружающих, но сердце человеческое не гадает, а точно знает, отблеском чего является эта "скудость", и поэтому природа утешает - если не преклоняться перед нею, как сладка конфетка, если не водружать её на пьедестал для поклонения, а сунуть в рот.

В русском языке выражение "творить из ничего" ассоциируется, к сожалению, прежде всего со спекуляцией, с неправедной наживой. Не было ничего - и вдруг появляется миллион, потому что у одного взял задешево, другому продал задорого. Вот и "сотворил из ничего" свой благополучный и хищный мирок. Какая тут "добавленная стоимость"? Значит, это богатство неправедное.

Бог не из такого "ничего" творит. Бог от Себя отрывает, Себя вкладывает. Поэтому люди часто ощущают святость, божественность творения. Правда, это тот случай, когда ощущения точнее разума. Мыслители, пытавшиеся этим чувством придать логическую форму, обычно удалялись от истины, обожествляя природу - то есть, полагая, что никакого иного Бога и нет, кроме этой "божественности природы", или что Бог - это просто такая верхушечка природы, которая с природой связана множеством ступенечек.

Вот природа, вот природа чуть более возвышенная и божественная, чем та, которую мы видим, вот ещё более божественная, а вот уже такая божественная, что это, пожалуй, и не природа, а Бог в чистом виде. Нет, между творением и Творцом пропасть, Бог постоянно кричит об этом человеку, только не всегда человек этот крик, это откровение слышит.И эта пропасть - не от брезгливости Бога, не от желания унизить творение, создать нечто ниже Себя, Себе на забаву в долгие часы вечности или для удовлетворения властолюбия.

Бог не мирок творит, не мещанское гнёздышко, не компьютерную модель мира, а именно мир. Бог и "ничто" творит - чтобы мир был абсолютно свободен, не чувствуя себя простым излучением, эманацией Божества.

"Я мыслю - следовательно, я существую". Как только не выворачивали эту фразу: я существую, - ибо смеюсь, ибо танцую, ибо учу, ибо ем, ибо борюсь, ибо творю. Но непреложной остается то, что мы подразумеваем, произнося слова "верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца". Я сотворен - следовательно, я существую. Мышление, танцы, творчество, еда, - все это потом, и без источника творения этого не было бы.

Но самое удивительное в творении - это способность сомневаться в Творце. Действительно ли я сотворен? Зачем? Это не глупые вопросы уже потому, что задает их Богом сотворенный человек. Дар сомнения, дар критического мышления, дар допытывания не страшен - если мы его не боимся. Господь отвечает на самый наглый, на самый схоластический вопрос, открывая Себя. Он сотворил нас такими - сомневающимися, так что спрашивайте: "Зачем вообще Богу понадобилось сотворить мир и человека? Почему Он не мог без этого обойтись?"

Мог, конечно. Наш вопрос очень многое открывает в нас: мы бы не стали творить мир - во-первых, поленились бы, во-вторых, испугались бы. Ведь творение Божие отличается от всех творений человеческих - самостоятельностью, свободой, собственной способностью к творению. Иногда полезно сравнить Бога с художником, скульптором или архитектором - но все-таки наши картины, статуи и здания не убегают от нас, не подвергают сомнению наше существование, не могут самостоятельно производить картины или статуи. Наконец - они не пытаются распять нас.

Вот почему мы недоумеваем: всеведение Божие не вызывает у нас сомнений, ибо без всеведения Бог не был бы Богом: "Но как всеведущий Бог сотворил мир, в котором есть зло?" Мы бы - испугались того, что ответственность за зло припишут нам. Он - не боится. Он творит мир и человека, потому что Бог - полнота любви и страха в Нем нет. Его любовь полна, ибо в Самом Боге ей достаточно места для любовного общения, но она - сверхполна, она переливается через край бесконечно, и из любви, из желания делиться даром любви Бог творит мир. То, что физики называют "Большим Взрывом", из которого появилась вселенная, Бог назвал бы поцелуем - нежным, как утро, зовущим к жизни.

Бог не боится не только неблагодарности, попыток перевалить на Него ответственность за появление в мире зла - Он не боится смерти. Он творит мир, зная, что Его Сын будет распят, предвидя, что Его святыни будут оскверняемы, страдая и мучаясь от всех изобилующих в душе человеческих кощунств. И Бог - все заранее прощает, Он любит Свое творение настолько, что спасает его, становясь частью творения. Разумеется, Бог, став человеком, не перестает быть Богом, Творец, став ничтожной тварью, не перестает быть Творцом всего. Бог творит мир из ничего, Бог спасает мир, становясь ничем (по сравнению с тем, каков Бог на самом деле). Бог творит мир из ничего - и человек должен в каком-то весьма определенном смысле стать ничем, чтобы Бог мог сотворить из человека разумного человека настоящего.

Сын Божий, описывая Бога как Царя милосердного, создал притчу о том, как этот Царь прощает должнику десять тысяч талантов - то есть, несколько центнеров золота, сумму немыслимую. Это притча о творении мира, ибо творение одновременно - именно в силу всеведения Бога - есть прощение и готовность принять крестную смерть. А дальше в этой притче - человек, которого простил Царь, не желает прощать своего собственного должника. И здесь мы с легкостью узнаем себя: не помнящих родства с Богом, не помнящих, что мир лишь одолжен человеку, забывающих, что Бог простил нас - за то очень помнящих пятнадцать копеек, которые вчера мы одолжили приятелю позвонить и злящихся, что он их не возвращает.

Вопросы "как Бог сотворил мир", "как Бог терпит зло в мире" вторичны. Ответ на них зависит от первичного: "Зачем Бог сотворил мир?" Если Бог творил мир для счастья людей, для красоты, для чего угодно, — тогда Он был неправ, ошибся, промахнулся, ибо не стоит счастье, не стоит и грядущий небесный Иерусалим и Царство Божие всех страданий, которые есть в мире. Бог творит мир не "зачем", а "отчего": оттого, что не мог не творить, не мог внутренне, потому что Бог есть любовь, а любовь есть способность принимать иного, любовь есть потребность в ином не как в жертве, не как в игрушке, а как в равноправном, подобном тебе и одновременно обязательно отличном от тебя в чём-то самом существенном. Творение было добровольным ограничением Бога, самоограничением, и ответом на него, соучастием в творении, как мы теперь пониманием, может быть лишь ответное самоограничение, смирение человека.

Свифт придумал мудрецов, которые решили обходиться без слов и общаться друг с другом посредством вещей. Каждый носил за спиной мешок и вынимал из него предмет, который хотел назвать. Достойная уважения попытка преодолеть принципиальную расплывчатость слова. Трагикомично не столько то, что всего потребного в разговоре в мешок не сложишь, сколько то, что у людей ослаблена способность видеть связи между вещами. Эта слабость прикидывается силой, ведь вместо одной-единственной правильной связи между молотком и молоком мы способны придумать миллион самых разных ассоциаций. Среди них будут мудрые и глупые, веселые и грустные, но правильная-то все равно - лишь одна.

Конечно, у этих изобретателей была вечная нехватка. У Бога нехватки нет. Его язык – весь мир. Он общается с человеком, показывая ему мир: то одно происшествие, то другое, то один вид, то другой, то одного знакомого, то другого, то третьего. Преподобный Антоний говорил, что в отсутствие книг утешается творением, которое "всегда под рукой, когда хочу я прочитать словеса Божии" (Авва Евагрий, Слово о духовном делании, 91, по изд. 1994 г., с. 110). Отсюда ощущение Промысла, изначально сопровождающее веру в Бога. Иногда это ощущение принимают за веру в то, что Бог отвечает за все происходящее и тогда сходят с ума, ибо Бог не может отвечать за зло. А Бог лишь использует все существующее, происходящее, все, творимое нами в этом мире, природные катастрофы и законы природы, чтобы нечто нам выразить. Спички и извержения, молотки и молоко, короли и капуста, - "все видимое нами" есть Его обращение к нам. Если мы не понимаем (или хотя бы не чувствуем) смысла этого обращения - жить тоскливее, чем когда мы видим в материальном предмете слово Hевидимого Бога.

Творение создано так, чтобы возможно было Откровение. Свет и тьма, верх и низ, право и лево заложены в творение таким образом, чтобы возможен был язык, открывающий Бога. Разумеется, Творец лучше всяких специалистов по языку понимал невозможность действительно выразить Себя - Откровение есть описание не Бога, но жизни в Боге. Мы можем знать и выражать о Боге ровно столько, чтобы молиться Ему и творить любовь.

Мы нуждаемся в откровении о творении. Как бы трезво ни глядели мы на мир, как бы ни познавали мир с микроскопом и скальпелем, подлинного мира мы не узнаем, ибо мир не такой, каким он должен быть. Бог внес в творение поправку на падшесть человека, низвел мир до уровня грехопадения, и потому о подлинном его состоянии мы узнаем лишь из Откровения, превосходящего наличную данность бытия.

Техническая цивилизация создает виртуальную реальность - то есть, искусственное окружение, отличимое от настоящего лишь своей усеченностью. Например, голоса и музыка на магнитофонах уже воспроизводят подлинные звуки абсолютно точно - но носителя голоса нет и, даже если речь идет по телефону, создается ощущение ущербности. Но с точки зрения религиозного человека, весь мир - искусственная реальность, ибо мир есть речь Творца, а Творца мы не видим.

Библейский рассказ о творении имеет прямое отношение к нашей действительности. Причем, именно символическое, а не буквальное толкование помогает понять реальность этого рассказа. Мир сотворен за шесть дней - в седьмой день Бог "почил от всех дел Своих". Если понимать буквально, то прошло много миллиардов дней со времени творения. Но нет - сейчас все еще продолжается седьмой день! Бог отдыхает, и это во многом объясняет, как стало возможно отпадение ангелов, да и наше собственное. Конечно, отдых Божий - работа и творчество неимоверные, поистине космического размаха, это отдых только с Его точки зрения - и с точки зрения нас, пользующихся этим отдыхом, чтобы отдохнуть самим - в грехе.

Можно сказать, что Бог моложе каждого из нас - Ему неделя от роду. Но так же верно, что Бог старше всех нас вместе взятых, ибо Он был прежде всего существующего. Лучше же всего ничего не говорить о возрасте Бога: Он - за пределами времени или, как это выражает богословие, "предвечен". Поэтому Церковь многократно запрещала изображать Бога Отца в виде старца - и многократно этот запрет нарушался, ибо велик соблазн ввести невидимое туда, куда оно войти не может. Бог - Творец всего, в том числе и времени. Поэтому о Нем нельзя сказать, что Он стар или молод - так о художнике нельзя сказать, что он желт и зелен, хотя на палитре у него и на холсте есть и желтая, и зеленая краски. Более того, наше представление о времени не просто недостаточно, оно еще и дефектно, так же отличаясь от Божественного взгляда на время, как ломанная линия отличается от круга. Для нас время имеет начало и конец, это прямая от А до Б, это расстояние между причиной и следствием, намерением и целью. Бог же объемлет время, оно замкнуто в Боге, и вера открывает нам удивительный мир, в котором начало мира есть и его конец, причина есть и цель, намерение и следствие соединены.

Наибольшего смысла исполнен, впрочем, не "взрослый", научный вопрос "как сотворен мир", а вопрос детский: "почему сотворен мир?" Мог ли Бог не творить ничего? И если сотворил, то зачем Ему это понадобилось? Ответ на этот вопрос есть ответ не только о Боге, но и о человеке. "Любят от счастия, а не для счастия" (Алексей Ухтомский). Мир творится тоже не для счастья и любви, а потому что счастье и любовь переполняют Бога и выплескиваются через край. Смысл человеческого существования, следовательно - тоже любовь не "для", а "от", любовь от переизбытка, от радости, от бесконечного желания любить Бога и ближних.

Любовь устремлена во вне и в себя разом. Внутри Троицы ни на мгновение не прекращается жизнь любви, совершенно недоступная нашему опыту - и в то же время любовь Божия бесконечно изливается на творение, на каждого человека. И люди способны одновременно любить друг друга и Бога, хотя логически невозможно быть сосредоточенным на двух столь разных целях как творение и Творец. Только мы в это не верим и не пытаемся исполнить то, что составляет саму суть творения и названо Спасителем главной заповедью. Мы либо смотрим на людей, либо смотрим на Бога, нам кажется, что нас не хватит и на ближних, и на Бога.

"Творение удивительнее воскресения", - сказал Иоанн Златоуст. Воскресение не спасает нас от небытия - оно спасает нас от вечного загробного существования вне Бога, от бытия вне бытийственности, от неуничтожимости нашего ничтожества. То, что за гробом - страшно именно тем, что это не небытие, а мир, где могут присниться любые угодные нам сны. Небытие у каждого человека не впереди, а позади: мы пришли из небытия, лишенного всякого вкуса, не доброго и не злого, не жаркого и не холодного. Умереть - не самое страшное. Самое страшное - не родиться, и смерть нас пугает, ибо похожа на признание рождения небывшим.

Творение сотворено так, чтобы в нем заключалась возможность откровение о невидимом Боге. В человека вложено ощущение верха и низа, света и тьмы не для того, чтобы он успешно занимался спортом, а чтобы он мог говорить о Боге, как о свете, молиться, обращаясь не в никуда, а вверх.

Творение окончено - Бог отдыхает. Он не творит нового, Он "всего лишь" поддерживает мир внутри Себя, не давая ему сгнить. Но творение продолжается - только теперь Бог творит не из ничего, а из душ человеческих, управляется не с одним космосом, а с миллиардами микрокосмов, не из небытия производит свет, а из мрака, грязи, холопства.

Существование человеческое можно разграничить на безделье, работу нетворческую и творчество. Так обычно поступаем мы, а вот древние греки, хотя тоже прибегали к делению на три вида (число очень уж удобное), но безделья, труда несвободного и без фантазии вообще себе не представляли и говорили о деятельности практической, теоретической и творчестве. В творчестве им главным виделось не то, что нам; мощь, свободу, фантазию может проявить и практик (например, моряк или хирург) и теоретик (например, проповедник или музыкант) - и не имеет значения, бары они, рабы или свободные люди. Василий Великий - живший в четвертом столетии Святой Отец, мыслитель и учитель Церкви - в своих "Беседах" о творении мира говорил, что творчество отличается не столько собственной, внутренней свободой Творца, а тем, что создает творение - нечто свободное само по себе, существующее "и по прекращении действия". В этом смысле Богу подобен не моряк, а тот, кто сделал его корабль, не музыкант, а композитор, не проповедник, а зодчий.

"Хотя художника нет налицо, однако же искусства сии сами собою достаточно показывают художнический ум, и ты можешь удивляться домостроителю, кузнецу, ткачу, смотря на его произведение", - пишет св. Василий. После него в течение тысячи лет (да и сегодня) многие защитники Библии неустанно призывали людей задуматься и понять, что творение доказывает бытие Бога Творца как след ноги доказывает человека. Разумеется, уже Василию Великому отвечали, что Вселенная совершенно очевидно не имеет начала или конца - а он, со свойственным Святым Отцам (увы, почти исключительно им одним) остроумием замечал, что окружность тоже безначальна и бесконечна, однако нарисовать ее можно, лишь уперев одну ножку циркуля в совершенно конкретную точку. Началом окружности ее центр не является - однако без этой точки не было бы круга, а без Бога - мира. Св. Василий, однако, не сказал: "Ты должен удивляться" - Бог никого ни к чему не обязывает, что обесценивает все попытки доказать бытие Творца. Можешь удивляться, а можешь пожать плечами и сказать: "Чушь".

Для верующего человека постепенно величие Творца открывается именно не в количестве, а в качестве Его творения. Творения рук человеческих обязательно свидетельствуют о человеке, самые крохотные из них заставляют поверить в то, что кто-то написал на рисовом зернышке текст Евангелия, кто-то ударил топором старуху, кто-то построил небоскреб. Бог создал нечто абсолютно громадное и абсолютно не обязывающее предполагать наличие Создателя, - подлинное величие, оказывается, есть величие веры и любви, которые не могут не быть свободными.

Есть две разновидности порядка: когда многое разложено по категориям и когда нет многого, так что и одна-единственная газетная вырезка, лежащая на столе, бросается в глаза. Порядок роскоши и порядок духовной нищеты. И есть ещё порядок Божьего творения, соединяющей в себе и роскошь, и аскезу, фонтан космоса и слезу старушки.

*

Человек боится материального и ищет спасения в духовном. Но "слабость плоти" есть всего лишь неспособность плоти сопротивляться духовному - тому духовному, которое не спрашивает разрешения, а вламывается в мир. Это дух оголодавший, бесплотный, жаждущий материализации как в античных мифах умершие жаждут крови. Человека пугает механическое как исчезновение духа, как повторяемость, непропорциональность человеку. Но само по себе механическое - прекрасно, размеренность - гармонична, величина машин - величественна. Кошмарно использование техники духом. Это дух мертвенный.

Дух, к сожалению, бессмертен - к сожалению для человека. Святой Дух бессмертен, а человек его убивает, и убивает, и убивает... Дух Святой оставляет человека. Неуничтожим и дух озлобленности, и он цепляется за то, за что может зацепиться - за материальное. Не материя страшна, не свиньи плохи, а легион бесов в свиньях и в материи. Прекрасен компьютер, играющий жизнь. Ужасен человек, превратившийся в труп из-за эгоизма или пьянства - но этот труп раскрывает рот, вдыхает и выдыхает воздух, тычет вилкой в тарелку, получает орден, даёт орден... Вот - кошмар, но это не материальный кошмар, а духовный кошмар.

Человек напуган трупным автоматизмом в самом себе и потому страшно боится - иногда справедливо - автоматизма и вне себя. Обычно этому автоматизму сопротивляются, усиливая автоматизм в себе - автоматизм обряда, автоматизм неприятия, автоматизм силы. Тогда сражение проиграно. На смерть нельзя отвечать силой. Мёртвое лишь увеличится от того, что автоматизму власти будет противопоставлен автоматизм анархии, механичности разврата - механическое целомудрие. Не случайно несвободные люди так любят разговаривать о развращённости начальства, о коррупции, о том, как всё прогнило. Да, всё прогнило - но видеть только это, разглядывать это, на этом утверждать своё отношение к миру, означает сдаться гнили, признать, что весь мир и есть одно разлагающееся ("коррупция" означает именно "разложение") тело.

Материю нужно не умерщвлять, а прямо наоборот - одушевлять. Сморщенный кусочек резины с бессмысленными белыми полосочками, если его надуть, превращается в красивейший голубой шар, на котором нарисован голубь. Так жизнь - мертвенно-бледная, бессмысленная, ни на что не годная - когда в неё входит Дух Божий, становится бесконечным и ясным миром, воспаряющим и всё обнимающим.

ЭВОЛЮЦИЯ

Можно отрицать эволюцию, нельзя - к сожалению для реакционной психики - отрицать развитие. Добыча энергоресурсов в мире удваивается с 1860 г. каждые 28 лет - к 1980 году она составляла 93,5 МВт в час, что в 6200 раз меньше падающей на Землю солнечной энергии (Алексеев, 1997. С. 33, 38).

Нельзя отрицать развитие, но можно отрицать его цель. Можно говорить, что всеобщее благоденствие недопустимо, что рай на земле без Бога - кощунство. Это вряд ли привлечёт внимание. Обычно поэтому говорят, что всеобщее благоденствие недостижимо. Вывод в любом случае реакция делает одна: назад к самоограничению. Самоограничение при этом всегда - для других. Церковные лидеры, более всего рассуждающие об аскезе, сами не отказываются от того, что в современном мире является куда большей роскошью, чем кусок колбасы - от огромных кабинетов и дворцов, изысканной одежды от придворных портных, от коллекций живописи, образа жизни миллионеров, разъезжающих по всему миру и собирающих у себя интересных им людей. Однако, мраморный камин с жарким пламенем эти деятели сохраняют для себя, но для остальных они - настоящие "фабрики холода". Они призывают "подморозить Россию" (Победоносцев), "ограничить потребление", "вернуться к первозданной природе".

С начала ХХ века цель развития, однако, перестаёт быть самоочевидной. После Первой мировой войны уже никто не решался говорить не то что о "рае на земле", но хотя бы о поступательном прогрессе человечества. Освободившееся место заняла идея механического, количественного развития. Эволюцию свели к наращиванию энергопотребления. Это просвечивает уже в концепции Вернадского, согласно которой основная функция биосферы - преобразование вещества в энергию. Живая материя интенсивнее нежимой преобразует вещество в энергию, значит, живая материя - шаг вперёд. Биосфера лучше геосферы лишь как генератор энергии. "С исчезновением жизни на земной поверхностности шли бы лишь медленные, от нас скрытые изменения, связанные с земной тектоникой" (Вернадский. Биосфера). И с этой точки зрения необходимы "фабрики холода" - разумеется, не производящие бессердечность, а вполне разумные и полезные электростанции, которые преобразуют тепло атмосферы в энергию (идея Сергея Хайтуна). Другие источники энергии тоже сойдут.

В те же годы Тейар де Шарден формулирует цель развития на языке католической теологии. Однако, концепции Шардена и Вернадского одинаково остаются теориями. Вера в прогресс, понятый очень просто - как улучшение качества жизни отдельного человека - остаётся намного более распространённой, пускай даже эта вера мертва для "мозгов человечества" - мыслителей, философов, интеллектуалов. Более того, прогресс, пускай даже и большинство людей не верят в него с той наивностью, с которой верили во времена Жюля Верна, добивается куда больших успехов, чем во времена расцвета прогрессизма как идеологии.

Потребность видеть эволюции как целенаправленный процесс является частью общей потребности человека в смысле. Учёный может изучать и бессмысленное развитие, но учёный не может перестать быть человеком. Лучше пытаться вновь и вновь определить смысл развития, чем заявлять, что развитие бессмысленно. Лучше призывать воздерживаться от употребления электричества или антибиотиков, чем призывать развиваться ради самого развития.

Возможно, цель развития (эволюции, прогресса - то, что мыслитель определяет как развитие, учёный определяет как эволюцию, а интеллектуал как прогресс) является такой же антропоморфной метафорой как само "развитие". Потребность оценивать мир как "развивающийся" или "не развивающийся" есть сугубо человеческая потребность, не обусловленная ничем в мире.

Потребность видеть цель - сравнительно недавняя. В течение тысячелетий человек был заворожен иным, заворожен необходимостью истока. Даже бытие Божие доказывали тем, что мир, "каков он есть", слишком разумно устроен, чтобы оказаться порождением случайности.

Напротив, вера в прогресс считает доказанным, что мир слишком неразумно устроен, чтобы не иметь запаса для совершенствования. У мира, возможно, и нет единого истока, обрамлённого гранитным парапетом, но у мира должно быть устье, по возможности, тоже чем-нибудь красиво обрамлённое.

Изначальная осмысленность мира доказывала существование Бога, конечная осмысленность мира доказывает существование человека. Бог - для старта, человек - для финиша. Бог творит мир, не будучи миром, находясь в вечности - и человек придаёт миру цель, но сам находится вне этой цели, выше её, в "будущей вечности", хотя и не особенно задумывается, как это возможно.

Человек не творил мир, но человек сотворил идею развития мира, осмысленности мира. Это ещё не доказывает разумности человека - ведь человек может и ошибаться, и сомнения в осмысленности мира, тем более - в возможности его развития к идеальной цели всеобщего счастья - сопровождают каждого мыслящего человека. Идея эволюции - единственное, возможно, доказательство настоящей, духовной эволюции, а не только биологического или энергетического роста.

Будущее оказывается красноречивее прошлого. Робинзон догадался, что не одинок, увидев на песке отпечаток босой ноги - с этим часто сравнивают изумление человека, который обнаружил, что мир несёт на себе отпечаток разумной силы. Тот, кто видит отпечаток Творца в устройстве творения, возможно, и ошибается - или, во всяком случае, он не сможет доказать, что не ошибается. Но тот, кто видит смысл в будущем, не ошибается - во всяком случае, никто не докажет, что налицо ошибка. Можно лишь помешать достижению будущего, а это уже не доказательство, а предательство. Эволюция и требует не активизма, а верности, не сверхчеловеческого, а человечности, и измеряется развитие не количеством мегаватт, а качеством межчеловеческих отношений.

В 1845 году три немца - молодые физиологи Эмиль Дюбуа-Реймон, Этрнст Брюке и Герман фон Гельмгольц - торжественно поклялись бороться с витализмом и доказывать, что "никакие иные силы, помимо обычных физико-химических, в организме не действуют" (См.: Йонас, 2004, 367). В России это отозвалось Базаровым. Как возмущались нигилизмом вполне неверующие, но благовоспитанные люди, не говоря уж о ханжах! Но ведь действительно в организме действуют лишь материальные силы - что тут антирелигиозного? Прах есть прах, хотя нужно быть Гельмгольцем, чтобы это заметить вполне отчётливо. Бог делает из этого праха человека. Бог, словно окулист, не оставляет на Своих творениях отпечатков пальцев. Бог позволяет себе высшую прихоть гения и не подписывается под сотворённым - ведь у Него не может быть конкурентов, нельзя и подделаться под Его манеру.

Человек не может не любить. Он может не ведать свободы, творчества, но любовь дана каждому, чтобы никто не мог сказать, что не имел возможности стать человеком.

Василий Великий называет человека (точнее, душу) - "дыханием Бога". Если представлять себе Бога в точности как человека, то надо бы сказать "выдох" - один раз выдохнул и продолжает дышать, уже не для нас. Это человек вынужден постоянно поддерживать существование в том, что он создаёт, иначе зарастёт грязью квартира, утонут в лесах и сугробах города, вся техника изоржавеет и превратится в прах. Именно благодаря тому, что человек остро ощущает, что Творец - Иной, человек ощущает и себя - иным. Человек не создан, чтобы разрушаться. Человек вечен.

Смерть и распад норма для чего угодно и кого угодно, но не для человека. "Выдох Бога" - бесконечен. Бога человека может не знать, но себя как бога - бессмертное, вечное существование - он знает. Обычно это называли "бессмертием души". Только это не бессмертие души, это сознание бессмертия себя. Величие Демокрита и Эпикура в преодолении самого человеческого в человеке - сознания своей бессмертности. Представить себя сборищем шариков, которые сейчас сцепились, а завтра раскатятся, - это, впрочем, кажется лучшим доказательством бессмертия человека. Смертное существо неспособно было бы вообразить свою смертность.

От Василия Великого телу досталось: оно и "пещера", в которую заперт светильник-душа, оно - те самые "кожаные ризы", в которые оделись люди после грехопадения. Вполне антибиблейский, греческий взгляд, подразумевающий, что цель жизни - "соделаться Богом и духом, Сбросив дебелость с себя и супротивную плоть, Место своё занять в светозарном и ангельском хоре, Славу в великих трудах, большую прежней, стяжав". Правда, при этом совершенно непонятно, чем же изначально человек отличался от ангелов. Даже в пределах самой библейский системы образов - если "кожаные одежды" это тело, то что такое "прах"?

"Полное знанье - // Лишь преуспевшим во благо, тогда как неопытным вредно", - писал Василий Великий, объясняя запрет на познание добра и зла. Между тем, в рассказе о грехопадении нигде не говорится, что Бог сказал: "Пока не ешьте". Вообще, библейские рассказы о творении примечательны прежде всего немногословностью. Авторы отлично знали шумерские повествования такого рода - предлинные как анаконда, подробные как отчёт стукача о наблюдении за неблагонадёжным и такие скучные и бесполезные для свободного человека. Библейский же Автор всё сводит к противопоставлению Дерева Жизни и Дерева Обладания ("познания"). Свобода и власть, любовь и ненависть, Христос и отсутствие Христа. Причём человека не просят есть плоды Дерева Жизни. Можно, очевидно, не есть - и, видимо, не ели. Были заняты.

Цена свободы: материальный мир упруг, человек не может его испортить. Материя может принять греховную форму, но останется благой. Вавилон бывал и грязным, запущенным городком, и гламурной роскошной столицей, но во всех обличьях кирпичи оставались доброй надёжной глиной, камень, даже если его превращали в алтарь для человеческих жертвоприношений, оставался прекрасным камнем, шершавым, впитывающим Солнце, задумчивым. Даже пыль и грязь сами по себе - красивы как патина.

Насколько же опаснее и прекраснее человеческое существование. Человек легко имитирует красоту и величие, обманывает других и себя - но не природу, не животных, не Бога. Кашу грехом не испортишь, а кашевара - запросто. В развратном и богатом городе красивые дома - красивы, они не виноваты, что роскошь - достояние развращённых чиновников, их обслуги и подручных. Поэтому грех озлобленно смотреть на красоту порока. Это красота не порока, а природы Божией. На сам же порок озлобленно глядеть не грех, а бесчеловечность (грех же есть свойство человечности). Самое страшное: когда человек видит грех в других людях и не имеет внутри себя духа, чтобы скорбеть и болеть об этих людях, а не злобиться на них.

Упругость материального мира не облегчает, а усложняет человеку жизнь. Например, сексуальный акт может быть и грехом, и добродетелью, смотря кто, с кем, почему. Взять в руки тридцать монет - может быть и предательство, и получка, и взятка. Самоубийство - физический акт, а духовное содержание может быть разное, и дело не только в том, что самоубийца может быть невменяем, а в том, что окружение самоубийцы может быть невменяемым (как самоубийство супругов-евреев при Гитлере от отчаяния, что их все бросили, и зная уже про Освенцим).

ТЕЛО ХРИСТОВО ПОЩАДИТЕ

Мы все подозреваем Создателя, что Он подозревает нас. А Он - Всеведущий, и именно поэтому отнюдь не подсматриваем за нами, а иногда не смотрит на нас даже тогда, когда мы об этом просим.

«Человек — венец творения». Человеку лестно, а творению каково? Творение, по выражению апостола Павла (Рим. 8 22), стонет словно роженица, и делает так не потому, что оно слишком материально, а потому что и в творении Дух, и верующие — то есть, люди, в которых Дух — тоже должны стонать вместе с творением, стонать в ожидании. Что стонем? Человек — венец творения, но что такое венец? Что важнее — мученик или мученический венец? Царь или царская корона? Короны нынче есть, а царя нет, и короны потеряли свой смысл.

Человек — венец творения, но это не означает, что творение — подстилка человечества. Человек — слава творения, потому что через нас творение соединяется с Творцом. Если мы отпали от Творца, то и мы не исполняем своего предназначения, нам плохо, и творению несладко. Нам плохо, но вину за это мы валим на творение — мол, не мы такие, жизнь такая. Среда заела! Творение скудное, галактики разбегаются, не поймаешь, материя вся сплошь тёмная, на Солнце пятна… Творению и так худо, но от наших речей ему ещё и тошно, оно стенает и просит уволить его от наших оправданий. Наш грех — это наш грех, не творения, не окружающей среды. Когда Спаситель обвиняющим Его, что ест с грешниками, потому что Врач нужен больным, а не здоровым (Мф. 9, 12), в этом есть божественная деликатность — Он не говорит обвиняющим Его, что они больные. Есть, однако, болезнь, которой больны все люди — и это болезнь разъединения. Человеки есть, а человечества нет.

Люди вокруг стола сидят, едим и пьём, а застолья нет. Разъединён человек с Богом, с другими людьми, разделён человек и внутри себя: смысл и любовь отдельно, а «я» отдельно. Вот почему Иисус не просто наставляет людей с высоты, а присаживается с нами — только так может быть восстановлено единство, если, конечно, мы примем Его как собеседника, как друга, как тамаду, как Врача, который лечит Собой. Уж такая болезнь, не извне пришедшая, а изнутри — соответствующим должно быть и лекарство. Спаситель приходит не из обстоятельств, Христос не выводим ни из каких причин. Что Иисус не от мужчины— не так удивительно, как то, что Иисус не от мира сего, не из греха, не из суммирования достижений и богословий. Какова болезнь, таков и Врач, каков Врач, таково и исцеление — не результат внешних причин, а единственно результат соединения духа человеческого с Духом Святым, Божьего с Богом.

Не надо беспокоиться о творении, о смерти животных и растений — творение бессмертно, оно от Бога не отпадало, оно в Боге пребывает, а с нами — лишь постольку, поскольку мы без творения и секунды не протянем. Надо беспокоиться о нашем бессмертии — бессмертии уникальном, бессмертии личном. Оно-то не гарантировано — бессмертие неповторимой любви, бессмертие единства от сердца к сердцу. Мы это проецируем на животных — ах, будет ли любимая кошка в раю! Да она-то будет, а вот мы, ахающие, будем ли? Спасение в том, чтобы принять Христа в себя и дать Ему разбудить наше «я». Не животное начало, которое свято в обезьяне и гнусно в человеке, а богоподобное «я».

1683

Реклама: JesusChrist.ru это Библия, Молитва.ру и др.

Яков Кротов

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕРЫ