ВЕРА

ОБРАЩЕНИЕ

"Обращение", "религиозное озарение", "второе рождение", - разные имена у мгновения, когда мир меняется. Невидимый сдвиг, неслышный щелчок, - и вот уже человек в мире, где есть Творец. Всё стало понятным: и жизнь, и смерть, и любовь, и Библия, и зло, и добро.

Затем человек продолжает жить, как жил. Только мир понятнее, чем раньше. Либо человек делает движение к Богу. Не душевное движение, а телесное. Идёт в храм. Становится на колени. Заговаривает о вере с другим человеком. Решает простить обидчика. Обсуждает с другим Библию. Тут-то понятность мира и улетучивается со страшной скоростью.

Такова разница между верующими, которые пытаются жить по своей, и верующими, которые просто приняли веру как дар Божий и поставили его в свою душу на почётное место. Одни всё понимают, и чем дольше живут, тем больше всё понимают. Другие чем дальше, тем растеряннее. Как ребёнок, который услыхал игру на скрипке и понял: это - моё. Я буду скрипачом. Я рождён для скрипки, а скрипка предназначена для меня. Ребёнок берёт в руку скрипку и... Омерзительный скрежет. Годы пройдут, пока "рождённый скрипачом" станет скрипачом.

Так и с крещением, и с обращением. Годы пройдут, пока "рождённый Духом" зазвучит, как хочет Дух. Это будут годы, наполненные скрежетом, отчаянием, трудом. А кто решит, что он, крещёный, уже скрипач, - тот может стать отличным инквизитором или отличным носителем религиозной толерантности. Но не скрипачом. Не скрипачом.

*

Если исходить из выражения "вера даётся", тогда, конечно, вера даётся Богом. Но есть ещё выражение "вера обретается", "вера ищется", подразумевающие, что веру ищет человек. Понятно, что выражения эти друг другу не противоречат. "Стучите, и вам откроют" (Иисус). Грибы ищут, но всякий грибник знает, что бывают люди, которым грибы словно сами идут в руки. Причина, конечно, не в том, что грибам не всё равно, кто их съест, а то, что искать можно по-разному. Можно искать грибы и целоваться с любимой женщиной, а можно просто искать грибы. Так и с верой: поискам и дарованию веры может помешать даже такая замечательная вещь, как любовь. Можно утешаться тем, что бывает это редко, а когда бывает, вспоминается апостол Павел: вера явление временное, а любовь - вечное. В раю вера будет не нужна, а любовь - будет. Впрочем, ещё и до рая любовь вере не помеха, потому что и любовь, и вера то усиливаются, то ослабляются - или, точнее, то более ощущаются человеком, то менее, и они могут переплетаться друг с другом как два конца шнурка в ботинке.

Главное неверие - не от атеизма или равнодушия. Атеизм требует сил больше, чем вера, ведь атеизм - от себя, вера от Бога. Равнодушие вообще ничего не требует, а это человеку скучно. От атеизма и равнодушия нетрудно прийти к вере. Правда, тогда есть риск, что и набожность выйдет самонадеянная и скучноватая.

Главный источник неверия — вера, своя вера и чужая. И отсутствие веры, и присутствие подпитывают неверие. Если человек "не верует", то он это осознает, потому что рядом кто-то все-таки верит, "рядом" в пространстве или во времени. Веровать можно даже, если не подозреваешь, что есть неверие. Поэтому неверие и вера не два противоположных чувства, как ноль и единица не два числа, как слепота и зрение не симметричные явления. Неверие есть остаток того хаоса, из которого Бог сотворил небо и землю — и это, оказывается, не столько грозный хаос урагана, сколько хаос тумана, безуспешно пытающегося выдать себя за облако.

Если человек начинает верить, что он может поверить, он уже немного верующий. Если вера есть, кажется, что её мало, впадаешь в отчаяние, хуже которого только уверенность в том, что ты такой крепко верующий, что никакие искушения тебе не страшны и сам Бог тебе не брат. А Иисус назвал верующих Своими братьями, но именно поэтому советовал каждый день молиться: "Не введи нас в искушение".

Главное искушение: счесть свою веру своей. Вот чудо: если человек глубоко верующий, он полагает, что его вера мелкая и маленькая. Маловер же убежден, что его вера – глубокая, и так об этом и заявляет. Конечно, это объясняется просто: маловер просто не подозревает, как глубока может быть вера. Но даже маловер может и должен подозревать, что он самого главного не подозревает – и тогда, вот уж чудо, и маловер становится близок Богу.

Хуже собственного маловерия или ханжества кажутся только чужое маловерие и ханжество (только кажутся!). Верующие слишком часто отпугивают от Христа, а не привлекают к Нему. Некоторые даже считают своим долгом отгонять от Церкви "недостойных", боясь, чтобы они не причинили боли Иисусу или верующим в Него. Христианину рядом с Иисусом соблазнительно чувствовать себя этаким "человеком в штатском" - молчаливым и бдительным.

Чужая вера мешается под ногами, кажется неверной — а иногда она действительно неверная, хотя она действительно вера. И вот верующие, которых и так немного, так схватываются друг с другом, что со стороны кажется - к Христу и не протолкнуться, Он и не ждёт нас, иначе бы давно уже дал эту странную веру. А если ждет, так подождет, он ведь добрый .

Это ошибка! Иисус противоположен Воланду, который валялся на тахте, предоставляя своей свите общение с москвичами. Иисус противоположен и Иешуа, пусть и очень доброму, но отчужденному и от людей, и от Бога человеку, готовому простить и тех, кто не просит прощенияя. Не верьте Булгакову, не верьте христианам - верьте Христу. Он сказал: "На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии" (Лк. 15. 10). В числе прочего, это может означать: "Я более обрадуюсь одному задумавшемуся о смысле жизни подлецу, чем девяносто девяти умным людям, которые уже все для себя решили — будь они верующие или неверующие".

Вера поэтому есть приключение. "Приключение" происходит от слова "соединение", "связь", то есть оно означает примерно то же, что на латыни "религия". Объясняют это так, что "религия" есть связь людей с Богом, но религия есть и связь событий в жизни людей. Вера есть приключение за приключением. Из одного вытекает вовсе не то другое, которого мы ждали.

В Церкви издревле различались "катехизисы" - книги, объясняющие христианам их веру, и "апологии" - книги, убеждающие нехристиан, что Иисус — Бог, помогающие неверующему понять веру (не уверовать!). Эта книга и апология, и катехизис. Дело в том, что противопоставление апологии и катехизиса была немножко наивным и забывало, что в каждом верующем есть уголок неверия. Апология, обращенная к чужому неверию, всегда склонна к сердитости. Апология, обращенная к неверию в себе, помогающая себе-неверующему понять себя-верующего, углубиться в веру, уже тем хороша, что с собой мы всегда будем разговаривать ласковее, чем с ближним.

Неверие не есть преступление. Человек, который не доехал до какого-то города, не преступник. Наоборот: он чего-то еще не переступил. Неверующий знает веру как знают город по картинкам и путеводителям: вот тут собор, тут красивая маленькая церковка, тут жил замечательный человек. Можно по путеводителям и очеркам изучить весь город, и все-таки это будет лишь видимость знания.

Собор, отталкивающе огромный и помпезный на фотографиях, вдруг окажется сравнительно небольшим среди огромных жилых кварталов. В маленькой красивой церкви окажется хамоватый священник и туда тянуть не будет, а рядом с домом покойной знаменитости вы вдруг познакомитесь со вполне живым, хотя и не знаменитым человеком, и это знакомство изменит всю вашу жизнь.

Многие претензии к вере и верующим отпадают, когда с ними знакомятся. Конечно, нельзя изнутри познакомиться со всеми существующими в мире верованиями, как нельзя объездить все города, но даже в одном-единственном городе уютнее живется не тогда, когда мы считаем его лучшим, а когда мы помним, что есть и другие города.

ПСИХОЛОГИЯ ВЕРЫ И ВЕРА В ПСИХОЛОГИЮ

Бог – не психолог, хотя встреча с хорошим психологом часто напоминает встречу с Богом. Радость, ощущение, что «заново родился», вволю познал самого себя, сориентировался, прозрел. Такой же результат бывает от просмотра хорошо снятого фильма с победным концом, в котором легко влезть в шкуру главного положительного героя. Посмотрел про мушкетёра и выходишь из кино, расправив грудь и поигрывая невидимым эфесом невидимой шпаги. А потом всё возвращается, плечи опускаются, хорошо ещё, если хуже не станет. Неудачная попытка взлететь  может обескуражить.

К сожалению, и встреча с Богом может напоминать встречу с психологом. Первоначальный подъём («первая любовь», дерзко сказано в Апокалипсисе), ощущение, что «всё понятно», прилив сил, хочется всех обнимать и удивительно, почему люди смотрят снисходительно либо даже с некоторым испугом удаляются за горизонт. А потом «всё возвращается». Человек, может потерять веру, может потерять желание ходить в церковь, может потерять силы.

Прилив сил от встречи с психологией и от встречи с благодатью не вполне одинаков. В первом случае некоторое разочарование неизбежно, во втором неизбежного нет. Впрочем, во встрече с психологией и риска меньше: разочарование в Боге болезненнее, а если и безболезненно, то ещё опаснее.

Различие психологией и благодатью есть частный случай различия науки и религии (не веры, там всё слож. Чистка зубов так же отличается от поста. Одно не мешает другому – чистить зубы разумно и постом. Не исключены фанатики, которым чистка зубов кажется недопустимым вмешательством науки в жизнь личности. Может, именно это имел в виду новгородский священник, который в XII веке спрашивал митрополита-грека, допустимо ли толчёной скорлупой тереть зубы, если собираешься причаститься. Если пренебрегать чисткой зубов, может пострадать проповедь Евангелия. Зубы выпадут, и получится «Хриштос вошкреше». (Да и много таких «вошкреше», искренне недоумевающих, почему им не внимают).

Пост не так безусловно полезен как чистка зубов. Можно даже испортить желудок. Некоторые подвижники умирали от истощения – таких ни в коем случае не причисляли к лику святых. Пост, в отличие от чистки зубов, может быть символическим. Может быть сугубо личным – Ганди постился безо всякого календаря каждый раз, когда наталкивался на непонимание окружающих (а это было часто). Групповая чистка зубов дело неслыханное (хотя миллионы людей чистят зубы в одно и то же время каждый день), а вот пост «по соглашению» или в соответствии с церковным календарём – норма. При этом доказать какой-либо духовный эффект от поста невозможно в принципе – дух не терпит доказательств, да и «пользу» трактует так, что медицина падает в обморок. Зубы же чистить имеет смысл, напротив, только постольку, поскольку доказано, что это полезно.

К счастью, вот чего встреча с Богом не напоминает, так это встречу со стоматологом – разве что в воспалённом воображении фанатика. Бог, безусловно, умеет дёрнуть, но выдёргивает Он мнимости, фикции, оставляя и высвобождая настоящее. Конечно, Бог может обернуть страдания к лучшему – не все, кстати. Только страдания всё-таки не от Бога, а от того, что зубы не чистим. Причём, зубы не чистят – коли речь идёт об этике – одни, а страдают другие. Как выразился Иеремия «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Причём, - у чужих детей.

Главное же сходство психолога и Бога то, что ни Богу психолог не нужен, ни психологу – Бог. Богу нужен человек, работающий психологом, и Бог нужен человеку. Вера науке не нужна, наука вере не нужна, но человеку, который занимается наука, вера нужна, и верующим нужна наука по той простой причине, что им не нужно невежество.

"ВЕРУЮ" - ВСЕГДА "Я ВЕРУЮ"

Один толстовец вспоминал, как его упрекал следователь: "А зачем же просите дать вам прочесть протокол, прежде чем подписаться? Толстовцы должны верить людям...".

Лишив человека всего, режим всё-таки оставлял ему право подписи. Подпись означала согласие жить по лжи, принятие на себя вины за зло. Не меня заставили - я согласился. В результате появился новый человеческий тип, подписывающий бездумно самые страшные документы под девизом: "А меня заставили подписать".

Ложь здесь в том, что "меня" при этом не существует. Человек должен верить другому человеку, но если "я" лишено возможности неверия, то "я" уже не "человек", а кукла. Человек, который добровольно отказался от насилия, как и человек, которого лишили возможности сопротивляться насилием, - у них одинаково остаётся одно: "я", способное верить или, напротив, не верить.

Выразить это можно - когда все прочие средства отобраны - лишь своей подписью. Подпись становится столь же важным актом, как возложение нескольких крошек ладана на курильницу перед алтарём императора. Поэтому на новоязе "доверять" означает отказ от своего "я", отказ проверять, сомневаться, обладать той базовой суверенностью, без которой сама способность говорить "да" или "нет" лишь фикция.

Самый страшный удар по "совку" нанёс в этом смысле Рональд Рейган, который посмел сказать очередному деспоту - публично, перед телевизорами, в прямом эфире - сказать по-русски: "Доверяй, но проверяй". Впрочем, реально американцы не слишком "проверяли". Настоящая проверка "империи зла" потребовала бы полномасштабной войны. Атомная бомба нужна злу, чтобы не дать себя проверять. Кремль не даёт себя проверять Вашингтону, ЖЭК не даёт себя проверять жильцу.

Недоверие включает в себя не только и не столько проверку, сколько возможность проверки (Фома Неверующий). "Возможность проверки" носит не только пассивный характер - мне кто-то предъявит что-то для проверки, я посмотрю и вынесу решение, но и активный характер. Человек, который не знает, как делают атомную бомбу, не сможет проверить, делают ли её. Человек, который просто не доверяет никаким организациям, включая религиозные, который сам лишён религиозного опыта - опыта личной веры, соединённой с верой другого, который забивается в свою нору от зла, - такой человек не "проверяет" и уж подавно не создаёт свободное от обмана пространства, а так же уничтожает своё "я",как и тот, кто заменяет своё "я" волей начальства.

ВЕРА БУКВАЛИСТСКАЯ, ВЕРА АЛЛЕГОРИЧЕСКАЯ И ПРОСТО ВЕРА

Неверие или, лучше сказать, незрелая вера часто называет себя "символической верой", "эстетической верой". Не случайно одна героиня Достоевского настойчиво выспрашивала, буквально ли её собеседник верует в Воскресение. Сложность веры в том, что она не может быть ни буквальной, ни поэтической, аллегорической. Буквальной - потому что буква есть лишь часть текста. "Буквально веровать в Воскресение" означает перекашивать благодать, веровать не в Бога, а именно в подъём мертвеца из гроба, в оживление умершего. Это возможно, но совершенно не имеет отношения к той вере, которую дарит Бог, которая и есть "вера в воскресение".

Эта вера - лишь производное из веры в Бога Творца. В этом вся и сложность отношений с верующими в Единого Бога и всё же не верующими в Воскресение. Когда веруешь в Христа, видишь, что эта вера даже не "вытекает" из веры в Творца, а является её частью, как капля воды в море не вытекает из моря, является частью моря. Увидеть воскресшего Иисуса "буквально", не видя ни Отца, ни Рождества, - чудовищно. Апостол Павел потому "поверил в Воскресение", что увидел не просто буквально воскресшего, а увидел наконец-то весь Текст. Кошмар всяческих фантазий на тему воскресших покойников в том, что воскресение без контекста веры в Творца есть фокус, завораживающий, а не освобождающий.

Так же чудовищно и кошмарно "буквально верить" в Причастие, веровать в то, что кто-то там видел в Чаше Младенца (а почему Младенца? ведь Тайную Вечерю не младенец созывал).

Увидеть в чаше Младенца, кстати - не чудовищно, тут уже начинается тайна отношений с Богом, Который показывает, что хочет, но всегда - тому, кому хочет. Вера же в чужие откровения подменяет волю Божией своим волевым усилием.

На другом полюсе - вера в то, что литургия есть всего лишь "аллегория". Собрались, помянули - был-де в жизни Спасителя и такой эпизод, Он ему почему-то большое значение придавал... Наверное, потому что сей эпизод символизирует то-то и то-то...

В обоих случаях утрачивается контекст веры - а ведь контекстом веры является Тот, в Кого веруют. Точно так же споры о том, что важнее - вера или дела - возможны лишь там, где утрачивается контекст и веры, и дел. Этот контекст - любовь, жизнь. Без них остаются лишь тексты. Тогда и начинаются споры о том, "в какой момент" хлеб становится Телом Христовым, разлагалось ли тело Иисуса в гробу и т.п.

Точно так же, когда утрачивается контекст любви, бывшие любящие начинают спорить, "кто первый сказал"... Ничуть не лучше, конечно, заявления аллегорические: мол, я и не любил, а было сие аллегорическое выражение возрастного кризиса.

Аллегоризм угрожает вере чаще буквализма. Воскресение тогда - лишь символ, знак, аллегория какого-то идеала. Или даже всех идеалов разом. Различия между символом и знаком с аллегорией, столь важные для учёных, при этом абсолютно стираются. Главное - не настоящее, но и не фальшивое, а - вроде денег. Деньги ведь "настоящие", если отпечатаны настоящей инстанцией. Но самые настоящие деньги все равно - лишь знак. Фальшивые деньги - это фальшивая условность, настоящие деньги - настоящая условность. Вот пусть сердце будет печатным двором, который вправе чеканить веру в Воскресение, что бы это ни значило.

Вообще-то такая аллегорическая вера страшное дело - для тех, кто попробовал веры настоящей. Впрочем, настоящая вера проявляется прежде всего в готовности признать, что Бог может из самой условной, эстетской, искусственной "веры", которую нельзя писать без кавычек, вырастить и веру настоящую. Да, всегда есть риск, что человек, увлекшийся фальшивкой, пройдёт мимо подлинника. Но если подлинник живой, не стоит на месте, то...

СОМНЕНИЯ

Современный мир невозможен без сомнений: в нём личность свободнее, мир сложнее, в нём больше «кажимости». Наука, как она сформировалась с XVII века, основана на сомнениях как принципе отношений с внешним миром.

Архаический мир относился к сомнениям точно так же, как к разводам: преступление. Грех. Не должно быть. Наказать. Измена. Иисус ничего не говорит о сомнениях, апостолы говорят - и всякий раз отрицательно. Сомневающийся человек подобен морской волне...

Да, сомневающийся человек подобен морской волне. Да здравствуют морские волны! Апостол, видимо, не любил моря (в Библии вообще заметно нервное отношение евреев к "большой воде", даже к разливу реки). Какой, собственно, выбор? Либо морская волна, либо гранитный столб? Или даже столпъ? Гранитный столпъ ни на что не годится, разве что на постамент для памятника Гитлеру или Ленину.

Сомнений мало не бывает, как не бывает мало океана. Часто образцом сомнений выставляют Гамлета, даже называют нерешительность гамлетизмом. Помилуйте, какой же Гамлет - нерешительный, сомневающийся? Гамлет мало сомневается, в этом коренятся его проблемы и, что ещё печальнее, проблемы окружающих. Гамлет имитирует сомнения, а так-то он давно решил, что себе, любимому, лучше быть, а врагам лучше не быть.

Сомнение иногда есть неуверенность, страх, результат недостатка или избытка информации, но очень часто сомнения - проявление веры и разума. Образованность, наука есть сомнение выдрессированное, прирученное, поставленное себе на службу. Умение действовать в условиях неопределённости.

Наука верует в познаваемость мира, поэтому наука увенчивается сомнением. Вера верует в непознаваемость Бога, поэтому вера основана на сомнении. Это одно то же сомнение, только то, что для науки - потолок, для веры - пол.

Иисус ничего не говорит о сомнениях, но Иисусу о сомнениях говорят. "Верую, помоги моему неверию" не вызывает у Спасителя возмущения.

Иисус ничего не говорит о сомнениях, но Иисус предъявляет вере такие требования, что христианину не сомневаться невозможно. Если верующий - человек, который двигает горы, то верующих нет, есть лишь сомневающиеся. Это очень хорошо, потому что люди должны двигать не горы. Во всяком случае, верующие. Вера, способная сдвигать горы, нуждается не в Боге, а в горах.

Вера в Христа есть прежде всего сомнение в том, нужно ли двигать горы. Сомнение неизбежно присутствует в отношениях со Христом, но это не червоточинка в яблоке, это кожура яблока, предохраняющая его от гниения. Выбор невелик: либо сомнения, либо фарисейство. Сомнение - единственный ответ на вопрос о сосуществовании зла и Бога, и этот ответ побуждает не останавливаться, а идти к Богу.

Сомнение есть искушение, которое рождается изнутри. В обычное искушение входят или вводят, в сомнение нельзя ввести - вопреки распространённым страхам. Сомнение нужно выращивать в себе, и его нужно выращивать, потому что без сомнений вера мертва или, что ещё хуже, умерщвляет. Как, впрочем, и неверие.

Неверующий, который не сомневается в неверии, в точности похож на несомневающегося верующего. Для них Бог - не кто-то, а что-то. Что-то несуществующее (для атеиста) или что-то существующее (для фанатика), но в любом случае - что-то мёртвое, молчащее, не обладающее свободой. Сомнения в выборе объекта отличаются от сомнений в выборе субъекта - субъект можно спросить. Вот тут-то вера и оказывается источником сомнений, ибо живой Бог что-то говорит, но точно ли мы Его слышим? Фанатик не сомневается в своём слухе. Человек, который начал глохнуть, обычно уверен, что окружающие стали говорить тише, чем раньше. Кто не сомневается, начинает кричать на окружающих - это крик глухого, которому трудно расслышать собственный голос.

Сомнения в вере означают разное в зависимости от того, какова вера. Если вера навязана извне, то сомнения не просто неизбежны, они должны побеждать. Это сомнения в насилии, а не в вере.

Однако, "навязанность" не есть лишь внешний фактор. Вера, которую никто не навязывал, которую человек принял, может стать "навязанной" или, наверное, "привязанной", если она не проникла в его жизнь. Тогда сомнения - это бунт той самой жизни против лицемерия, против фикции, пускай даже эта фикция вполне добровольная. Это "здоровые сомнения".

Бывают невротические сомнения. Собственно, ханжество предпочитает все сомнения рассматривать как невротические, как бегство человека от проблемы в болезнь. Военная психология: солдату ничто не может помешать, кроме его нежелания выполнить приказ. Если верующий сомневается, значит, у него кризис веры, он плохой верующий, он предпочитает широкий путь наслаждений. Сомнения - это попытка оправдать свою греховность. При этом "сомнения в вере" отождествлются с "сомнениями в верующих". Подлость этой позиции в том, что часто именно так и бывает: человек сомневается, чтобы снять с себя ответственность. Однако, не всегда это так, и, даже если это так, разумнее, практичнее, человечнее обращаться к лучшему в человеке, а не к худшему.

Современный человек чаще сомневается, потому что чаще верует искренне, лично. Отсутствие сомнений в прошлом результат не более глубокой веры, а менее глубокой. Не было возможностей сомневаться.

Сомнения иногда признак здоровья. Вера в доброго царя-батюшку не ведает сомнений, потому что всё, противоречащее этой вере, списывает на злых псарей. Такова и вера ханжей, которые всё противоречащее благости Божией, списывают на грехи сомневающегося, на секулярное общество, на погоду и т.п.

Сомнения иногда признак болезни - "гамлетизма". Это не сомнение в том, что Бог есть и что Он благ, это сомнения в том, что я есмь и что я благ. Это болезнь воли. Можно представить это как сомнения в силе благодати, но вообще-то это просто депрессия.

Человек подобен матрёшке, в нём множество отсеков, отделённых друг от друга водонепроницаемыми перегородками. Постмодернизм утверждает, что это необратимо. Сомнение взламывает эти перегородки, помогает человеку обрести цельность.

Отсутствие сомнений есть отсутствие потребности в обратной связи. Кто не нуждается в обратной связи, тому грозит смерть. Буриданов осёл умер, потому что не мог выбрать между двумя одинаковыми охапками сена. У него были сомнения, что эти охапки - одинаковые. А ведь одна была левая, другая правая. Если бы Буриданов осёл попробовал пожевать левую охапку, она бы сказала ему, что сено должно принадлежать народу, что жевать сено имеет право лишь осёл, который получил разрешение в минсельхозе. Если бы Буриданов осёл попробовал пожевать правую охапку, она бы сказала ему, что жевать - это проявление индивидуализма, эгоизма, антисоциальное поведение.

Буриданов осёл должен был брать пример с того осла, на котором Иисус въехал в Иерусалим. Ох, как сомневался тот осёл: что за странный спектакль затеян, да не побьют ли, да не будет ли Иисус бить пятками в живот или палкой по крупу... Так с этими сомнения и въехал в свой ослиный рай, где прямо под ноги бросают много-много свежих зелёных веток, ешь - не хочу.

Рассел противопоставлял волю к вере - волю к сомнениям, призывал прилагать усилия для сомнений и был безусловно прав. Не может быть "воли веровать". Самое большее, может быть воля получить веру, воля просить о вере. Воля верить есть противоречие по определению. А вот воля сомневаться - необходимый психологический труд верующего. Благодать гасит сомнения не для того, чтобы их не было, а чтобы сомнения из орудий бессознательного греха и незнания стали орудиями сознательного самовоспитания, очищения веры от своей гордыни и эгоизма. Сомнения не с Богом борются, а с идолопоклонством.

Сомнения, которые живут в душе с пропиской, которые привечаются как желанные гости, это друзья человека. Врагами человека являются сомнения ("искушения в вере"), которые заведомо воспринимаются как враги. Но ведь такое может быть только, если сама вера представляется не верой, а знанием, уверенным (а на самом деле, самоуверенным) чувством. Отцом таких сомнений сомневающийся назовёт диавола (хотя Господь называет диавола отцом не сомнений, а лжи - существенная разница), но настоящий-то отец он сам, не желающий дать вере быть именно верой - благодатной свободой, общением с Любимым, а не точным знанием.

*

Вера есть вера в Бога, а веры в веру нет и быть не может. Бывают сомнения, но это постоянный фон. Вера как волны - набежали, сомнения скрылись, откатились - а вот они, голубчики, лежат и думают, не фантазия ли были эти волны. Эти периоды сухости многократно описывались людьми посильнее нас, которым и сомнений больше было дано. Жизни это не должно мешать - жизни как общению, работе, творчеству. Мешать это может лишь молитве, но именно молитва есть единственное средство с этим как-то примириться, только молитва, конечно, получается такая... с песком на зубах...*

"Чувства лишь сопровождают факт отношения, которое осуществляется в душе, но между Я и Ты. Каким бы существенным ни считали чувство, оно остатся подчинённым внутренней динамике души, где одно постоянно опережает, превосходит и отменяет другое; чувство, в отличие от отношения, имеет некую градацию" (Бубер, 61).

Человек бесчувственный ущербен так же, как человек без отношений, - этим чувства отличаются от всего случайного, второстепенного, без чего спокойно может существовать человек.

Любовь, которая не сопровождается чувством, есть самообман, идеология, подобие душевной проказы, ибо проказа - разрушение нервных волокон. Прокажённый гниёт заживо, потому что не получает нервных сигналов от своих членов. Так гниёт всякое человеческое сообщество, в котором приказы убили общение. Верующий, который не любит - убит, любящий, который не верит - убивает. Любовь, которая вся - чувство, есть лишь оболочка любви, влюблённость. "Чувства обитают в человеке, человек же обитает в своей любви" (Бубер, 23).

Искушение побуждает человека думать, что, поскольку он хотел веровать, хотел любить, постольку и полюбил. Такое искушение приходит лишь к верующему, лишь к любящему - у других людей ему нечего пожирать. Кто не любит, тот знает, что жажда любви не превращается в любовь. Нельзя полюбить того, кто недостоин любви, нельзя поверить в того, кто не есть Бог. Самообман никогда не бывает таким полным, как вера или любовь, - это приговор тем, кто уверяет других, что не подозревал о ложности своих божков и кумиров. Человек стремится к любви прежде, чем обретает любимого. Кто не стремится к Абсолюту, не ответит Богу даже, если тот закричит во всю мощь. А кто стремится к вере и любви, готов потерпеть промедление Бога и опаздывание любимого человека, тот знает, что верность проверяется именно ожиданием, а любовь - отсутствием.

*

Острословы эпохи абсолютизма полагали, что выгоднее быть верующим, чем неверующим, потому что если Бог есть, Он за веру наградит, а если Бога нет, то и терять нечего. Счастливое время, когда не знали, что за веру можно и жизнь отдать. Кошмарное время, когда правители, по образу которых представляли Бога, жаждали абсолютной лояльности - и за неё были готовы простить любой разврат. Забавное время, когда вера понималась даже не как уверенность или доверие, а как выражение веры, верности, доверия.

В реальности вера - не выражение веры, и поэтому именно вера - тяжелее неверия. Это особенно заметно по их теням (как различия в высоте двух людей особенно заметны по их теням). Сомнения в вере и сомнения в неверии различаются как спирт от пива.

Неверие легко преодолевает разорванность времени. В обычных условиях не нужно усилий, чтобы "хранить неверие". Отсутствие оно и есть отсутствие. Человек принимает внешний мир как единственный, и внешний мир покорно принимает на себя роль стабилизатора, корсета.

Вера же невозможна без постоянного усилия, переброски мостика от одного мгновения к другому. Если человек веровал вчера, это ничуть не делает его обязанным веровать сегодня. Логической связи тут нет, лишь психологическая. Но как раз вера отвергает психологическую поддержку, опасается её, видит в ней своего врага.

Привычка ходить в церковь может помешать ходить перед Богом. Автоматизм уместен в атеизме, но не в религии. Поэтому Христос и говорил о вере как о новой жизни - жизнь, в отличие от прозябания, не может быть механическим переносом смысла одного мгновения на другое, она есть усилие, открытие каждого мгновения как единственного в своём роде.

Вера превращается в неверие, когда успокаивается, когда привыкают к пространству вечности. Бог дарует людям мир, а они превращают его в спокойствие, а затем в самоуверенность. Так хлеб, черствея, превращается в камень. Привыкание возможно к конечному, бесконечность от привыкания ускользает, оно зовёт к бесконечному же освоению.

*

Сомнения - не обязательный спутник веры, но непременный спутник роста веры. Вера же растёт рывками. Вера без сомнений - не всегда крепкая вера, иногда это мёртвая вера. Такую мёртвую веру можно узнать (не всегда) по агрессивности. Особенно любит мёртвая веры мёртвый авторитет - а всякий человеческий авторитет мёртвый, только Божий живой. Когда католик обвиняет человека, критикующего Папу, в "кризисе веры", в потере веры - это агрессия веры не потерянной, но омертвевшей. То же можно сказать о православном, "защищающем" авторитет Предания, о протестанте, "защищающем" авторитет Библии. Лучше бы такой вере уступить место неверию и поиску.

"Сомнение" есть бытовое название аналитического мышления. Человек без разума - всё человек, но человек, разум которого обращён только во вне, человеческое теряет. Человек должен сомневаться во всём, должен сомневаться и в себе, но сомневаться в себе человеку кажется противоестественно. Человек есть существо, способное зажигать огонь, даже способное сжечь самого себя - но как же невероятна для человека возможность, а иногда и необходимость самосожжения. Сомнение в себе и есть самосожжение.

Человек выходит из невозможности сомневаться в себе тем, что начинает сомневаться в истине, в Боге, в реальности окружающего мира, в человечности окружающих. Часто этот выход положительный и творческий - человек познаёт себя, сомневаясь в других, побеждает свой эгоизм и страх, глядясь в других, словно Персей в зеркальный щит. Беда только, если Персей, размахивая мечом, заденет самого себя.

*

Человек всегда стоит перед искушением отождествить себя со своими чувствами и свойствами. Справиться с этим искушением помогает искушение противоположное - когда человеку кажется, что его чувства вовсе не его, или они уже такие старые, что отшелушиваются от него. Единственное создание, обладающее способностью и потребностью самомознания, обнаруживает, что познание есть прежде утрата внешних ориентиров без приобретения взамен внутренних.

Любовь сегодняшняя та же ли самая, что и вчера? И если та же самая, то разве это любовь? Внешнего эталона чувства нет и быть не может, хотя человек постоянно стремится его создать: фотографию на память, сувенир, обручальное кольцо, литература, да и вся культура, в конце концов. Бесполезно: чувство любви можно залить в пробирку, но нет пробки, которая бы помешала образцу быстренько выветриться, оставив только легкую золоститую пыль на стенках. В душе человека хранится эталон веры, эталон любви, но одновременно в душе живёт уверенность, что какие бы то ни было эталоны неуместны там, где самые подлинные чувства. Именно точность и постоянство эталона, столь незаменимые в общении с материальным миром, оказываются скользким обмылком в движении по собственной внутренней жизни. Если эта вера осталась такой же, какой была тридцать лет назад, можно ли считать её полноценной верой? Это же не золотой кирпич.

Такова неуверенность и сомнения, которые составляют основу жизни человека и являются постоянным источником как его ярости, так и его радости. Внешние проявления этих состояний сглаживаются с возрастом или с окультуриванием, но суть от этого не уменьшается. Если же молитва "Верую, помоги моему неверию" означает "истреби моё неверие", и если эта молитва удовлетворяется - исчезает и вера, ибо неверие вовсе не есть отсутствие веры, но есть сомнение в вере. "Помощь" сомнению - не в его убийстве, очевидно, но в освобождении сомнения от неполноты и частичности. Если вера не открывает Того, Кто способен помогать сомнениям и справляться с ними, вера застывает и превращается в золотой и безжизненный памятник самой себе.

*

Апостол Пётр после казни апостола Иакова брошен был в темницу - в камеру без окон. И вдруг чудо в темнице засиял свет. Темница перестала быть темницей? Стала светлицей-горницей? Нет! Так и в жизни духовной. В человеке вспыхивает свет и поэтому человек осознаёт, что он - темница. Не "был в темнице", а темница, однако радующаяся и наполненная светом. Не своим светом - Божиим. Наша тёмность побуждает нас думать, что свет - лишь кажимость. Сон. Так и апостол Пётр подумал, что ему всё это - свет, распахнутые двери, свобода - снится. Засыпая, тосковал по воле - вот она и приснилась.

Таковы и сомнения в вере - совершенно не греховные, напротив - помогающие освободиться от греха. Мы проверяем: есть ли Бог на самом деле или мы просто спим и видим сон, навеянный нашими слабостями, нашими обидами? Тот же вопрос задают философы: как можем понять, существует ли мир - или мы спим и видим сон? А может быть, и наше существование всего лишь чей-то сон? Какой-то конструктор создал программу, и вот мы - лишь самосознание этой программы?

Нет, мы не сон Бога! Мы любимые дети Божии. Мы не снимся Богу, Он создал нас так, что мы даже можем существовать без Него. Сон не существует без спящего, человек же существует без Бога. Поэтому, когда человек ищет веры, он редко её находит - чтобы найти веру, надо искать реальность, надо искать Творца реальности.

О, человек способен спать! Наш сон - это зло, грех, ненависть. Грех - это когда мы в реальной жизни действуем, словно во сне, не считаясь с реальностью, прежде всего, с реальностью Творца. Но Бог целует нас, словно Спящую Красавицу - и мы просыпаемся к вечной жизни.

ПРИСУТСТВИЕ БОЖИЕ ИЛИ ВЕРА В ПРИСУТСТВИЕ?

Свящ. Октавио Винчес-Ландин, умерший сравнительно молодым руководитель московского института св. Фомы, так пытался передать свой опыт "присутствия Христа": человек может сидеть один в кабинете, но слышать звуки за стенами и знать, что кашляет такая-то, простудившаяся на днях, смеётся записной остряк такой-то... Человек чувствует себя спокойно: всё нормально.

Сила этого сравнения в том, что такое невидимое присутствие - опыт каждого. Более того: самое важное в том восприятии мира, которое составляет фон любой жизни, вообще не проявляется материально. Человек знает, что где-то есть еще семь миллиардов людей, десятки стран, приятные и неприятные люди, - хотя в каждое конкретное мгновение ни один посол ни одной страны его не беспокоит, и ни звуком, ни строчкой не дают о себе знать сионские мудрецы и гарвардские умники.

На последнем примере, кстати, хорошо видна и слабость сравнения. Никто не может гарантировать реальности "присутствия". Гарвардские умники существуют, а сионские мудрецы - нет. Причём, если сионских мудрецов придумывает собственное воспалённое воображение, то многое придумывает чужое воспаление. У Честертона есть детективный рассказ про вора, который украл серебряный сервиз прямо со стола обедавших джентльменов, имитируя звук шагов официанта. Они были уверены, что находятся в присутствии слуги, и это не самый плохой вариант. Бесноватость и злость в целом есть уверенность в том, что тебе служат или тобою повелевают Никто и Ничто.

Жить в присутствии невидимого Христа можно, если есть хоть малейший опыт Христа видимого. Конечно, речь идет о "духовном зрении" - менее всего Христа в истерических рассказах о Его физическом явлении. С кем случился Христос физически, тот либо молчит, либо мычит - как рассказ апостола Павла есть довольно маловразумительное мычание.

Большинство людей, которые ищут "присутствия невидимого Христа", не видели его даже невидимым, к сожалению. В этом лукавство призывов "жить в присутствии незримого Христа", обращённых к людям, которые бы мгновение не были в присутствии зримого Христа. Шире - в этом безумие всякой проповеди веры, обращённой к тем, кто не верит. Безумие, но не напрасность. Стоит проповедовать веру верующим, стоит проповедовать веру и неверующим. Причина в том, что вера так же пунктирна, как зрение. Верующий половину своего времени не верует. Человеку лишь кажется, что он "сосредоточенно смотрит". На самом деле, зрачок совершает в секунду сотни хаотических пробежек по пространству, а где-то в голове из этого хаоса шьётся цельный ковёр мироздания.

Физически человек не видит мир "целиком", "сразу" - это иллюзия. Так и с духовным зрением. Поэтому Откровение говорит, что Бога нельзя увидеть "лицом к лицу". Воплощение тут ничего не меняет. Мы всегда видим Христа краем глаза, и если начнём поворачиваться, чтобы лучше Его разглядеть, Он исчезнет, и хорошо, если мы не заменим Его фантазией.

То, что называют "обращение" (у баптистов "покаялся") - это точечный опыт. Да, после такого опыта мир становится другим. Если осветить ночную дорогу фонариком хотя бы на несколько секунд, потом уже и в темноте человек будет двигаться увереннее. Он - запомнит. Поэтому, кстати, неверно, что древние люди выдумали Бога как объяснение страшным лесным шорохам и крикам. Для этих людей в лесу не было страшных звуков, они жили в присутствии отлично известных - хотя и невидимых - зверей, деревьев и птиц. О, конечно, можно и выдумать Бога - бывает, и даже очень часто бывает. Так можно и любимого человека нафантазировать...

Поиск Бога есть прежде всего борьба с религиозными и антирелигиозными фантазиями, поиск реальности. Поиск Бога теоретически - довольно бессмысленный процесс, напоминающий поиски чёрной кошки в тёмной комнате, тут правы скептики. Правда, в реальности найти эту кошку вовсе нетрудно - надо просто поставить блюдечко с молоком рядом с собою. Найти Бога труднее, потому что мы всё время норовим искать Его, а часто нужно - и верующему, и неверующему - дать Богу найти себя. Бог ведь ищет человека усиленнее и дольше, чем человек - Бога. Чтобы оказаться в Его присутствии - не бессознательно "быть в Его присутствии", а быть и сознавать это - нужно захотеть Его как кошка хочет молока. Или, используя более древний образ, как лань хочет воды. Но для этого нужно прежде всего перестать хлебать всякую химическую дрянь, из которой на девять десятых состоит "обычная", но не нормальная человеческая жизнь.

В русском языке до революции выражение "ходить в присутствие" означало "ходить на работу", "ходить на службу". "Быть в присутствии" было несовместимо с "смотреть с отсутствующим видом". Присутствуешь в конторе - смотришь внимательно в глаза начальству, на документы, на посетителей. Ты - присутствуешь, а посетители - посещают. В этом смысле сравнивать "жизнь в присутствии Христа" с сидением на работе, когда за стенами кабинета шумят невидимые подчинённые, не вполне естественно для христианина, хотя вполне естественно для христианина на руководящей должности. Христос - не наш подчинённый, не проситель, пришедший в контору, не студент на лекции. Это не Христос невидим - это мы невидимы. Трудно жить в присутствии Христа, потому что мы не хотим быть просителями, не хотим быть нуждающимися, не хотим быть зависимыми. К счастью, есть страдание, есть боль - они снимают вопрос зависимости и независимости, присутствия и отсутствия.

Быть в присутствии Христа означает быть в присутствии Его боли, Его страдания. Не своих же! Когда я страдаю, тут уж не до абстрактных вопрошаний, а вопрос о "присутствии Божием" всё-таки абстракция. "Абстракция" не означает "фикция" - с точки зрения разумного человека, во всяком случае. Разум и есть способность отличать абстракции от фикций, создавать абстракции и разрушать фикции. Вот "крестные муки Спасителя" - фикция, во всяком случае, если на них целенаправленно "сосредотачиваться". Боль и страдания ближних - не фикция, и в этой боли, в этом страдании присутствует Бог. Присутствовать в мире означает присутствовать рядом с болью другого.

"Быть или не быть" - не вопрос. "Быть рядом с тем, кто страдает, или нет", - вот вопрос. Физически, конечно, "быть". Куда денешься! А вот куда - телом рядом, а мыслями, чувствами, сердцем за тридевять земель, просто выжидаешь, когда будет прилично уйти. Да никогда! Всегда неприлично уходить. Твой уход - это твоя смерть. Присутствовать исключительно в своей жизни, присутствовать в жизни другого лишь тогда, когда она благополучна, означает не присутствовать нигде. А как быть, как присутствовать, если сил нет? Вот здесь-то и находится лаз, через который может пробраться к нам в камеру Христос. Сил нет - Бог есть. Если, конечно, мы встречаем момент бессилия если не с верой, то хотя бы с надеждой на веру.

ЗАСТАВА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Самое странное в вере - что иногда нужно заставлять себя веровать. Казалось бы - вера даётся благодатью Божией, причём тут человеческие усилия? Проблема эта обсуждалась в течение тысячелетий, приводя обычно к некоей "середине": да, Бог всесилен дать благодать, невзирая на человеческие усилия, но всё-таки без человеческих усилий даже Бог не всесилен...

"Единственный камень, который Бог не может поднять, это человеческое сердце" (фраза, которую приписывают самым разным христианским теологам и иудейским раввинам). Так ведь и человек не может поднять своё сердце! Человеческое сердце могут поднять лишь Бог и человек вместе, этим похоже на сейф, который можно открыть лишь двумя разными ключами. Поэтому при всей благодатности веры немножко "заставлять" присутствует во всём человеческом.

То, что человек делает "не заставляя", это животное начало в человеке. Причём "заставлять" пропорционально свободе. Есть процессы, которые вовсе человеку неподвластны - например, деление клеток. Делятся, не спрашивая! А как приходится заставлять себя делиться своими деньгами... "Заставь себя поесть" - можно услышать, а иногда нужно произнести. Человек способен уморить себя голодом. Даже дыхание человек делает предметом манипуляции - заставляет себя дышать медленнее, глубже или, напротив, учащённее. Поэтому не стоит бояться того, что даже в любви (что уж говорить о вере!) бывает привкус самопонуждения.

Кажется, что любовь "естественна", а потому должна быть вроде бабочки, вроде дыхания, без малейшего принуждения. Но ведь речь идёт о "естестве" не животного, а человека с его свободой, и тут "естественное" может включать в себя и борьбу с ненавистью (для любви она как сомнения для веры), слабостями,трусостью, унынием.

ВЕРА В БОГА И ВЕРА В ХРИСТА

Вера в Христа и вера в Бога - разные веры. Бывает, что они сосуществуют, но всё-таки сперва людям открывается Бог, а потом - Христос. Уверовать в Христа или нет - нерв Евангелия, ради которого оно и написано. Иисус не спрашивает у людей, веруют ли они в Бога - понятно, все веровали. Иисус спрашивает, веруют ли они в Него.

Вера в Духа Святого никогда и нигде не является ни предметом откровения (как вера в Отца), ни предметом личного усилия (как вера в Сына). Дух как деньги - если уж человек с Ним встретился, так встретился. Дух неодолимо свидетельствует - и не о Себе, а именно об Отце и о Сыне, да и о человеке, который через Духа открывает самого себя.

Вера в Христа и вера в Отца разные даже для тех, кто верует, что Иисус и Отец - одно (Ио 10, 30). Различие этих вер подобно различию чувств человеческих (и как человек один, хотя чувства у него разные, так и вера в Христа и вера в Отца - едина).

Вера в Отца подобно зрению. Кто увидел Невидимого, тот увидел сразу и все. Кто увидел Солнце, тот видел не кусочек Солнца, не краешек, а видел всё Солнце, даже, если видел его на восходе. Тот увидел и весь мир в свете Солнца.

Вера в Сына подобна слуху. Можно быть зрячим - и быть глухим. У зрения больше запас прочности - подслеповатый, близорукий человек всё-таки ориентируется в мире, а если плохо слышишь, не поймёшь, что говорится. Зрение монологично. Человек увидел Солнце - и человек, освещённый этим Солнцем, виден. У него просто иного выбора. Человек услышал - и поставлен перед выбором: ответить или промолчать. Отец не требует такого ответа, как Сын. Отец молчит и освещает - а человек может убивать (ради завоевания Обетованной Земли). Иисус говорит - и убивать означает бойкотировать Его слова и не отвечать ему.

Дух - как запах. Невидим, молчалив. Не требует ответа. Но если уж есть, то есть - и либо наслаждаешься им, либо в панике убегаешь.

*

Современный христианин часто прежде всего противопоставляет веру - неверию. Веру в Христа - неверию в Бога. Для каких-то первых десятилетий духовной жизни это может быть нормально. Только надо сознавать, что это нормальная ненормальность. Нормальная же нормальность - переход от веры в Бога к вере в Бога Отца, Сына, Духа. Это почти исход по сложности. Может, здесь ещё более необходимо благодати и человеческого усилия принять благодать, чем при «обращении». Однако, даже благодать не поможет, если человек не просит.

Если человек говорит: «А для меня все эти слова про живого Христа ничего не означают, так что я уж останусь при делах милосердия и поклонению Богу Отцу, но, конечно, во имя Христа» - этот человек закрылся, живой Христос к нему не войдёт никогда. Это как на двери гостиничной комнаты повесить табличку «Не беспокоить». Вообще-то у человека не должно быть такой таблички по отношению к чему-либо. Дверь не затворяй, дверь не затворяй! И Кришна пускай может зайти, и Эрец-Израиль... Тут и обнаруживается, что Христос - заходит, а Кришна и Эрец-Израиль нет. Тут и обнаруживается, что Христос - заходит, а Эрец-Израиль нет. Потому что Христос реален, а Кришна, Эрец - или всеобщее благоденствие, или соборность, или справедливость - просто идея.

*

Политические фельетоны Тимоти Эша из британской «Гардиан» мне симпатичны. А вот то, что он, будучи атеистом, идёт на рождественскую службу гимны петь и ностальгировать – несимпатично. Он считает, что проявил «уважение к религии». Эш гордится мультикультурализмом: в Оксфорде преподают и атеист Ричард Докинс, и теолог Алистер Макграт. «Жить самим и давать жить другим - не такое уж скромное требование, каким оно может показаться на первый взгляд, стоит только вспомнить об угрозах в адрес Салмана Рушди и датских карикатуристов» (Гардиан, 21.12.2008). Мудро. А вот далее...

Агностик Эш пишет: «Я не верю в существование бога, и поэтому считаю, что 2007 лет назад у супругов Иосифа и Марии просто-напросто родился ребенок. Но зато каким человеком он стал!».

По-моему, проблемы начинаются, когда человек верит в существование Бога – и тут ему предлагают поверить в то, что в Вифлееме родился Сын Божий. Что Иисус хороший человек - не предмет веры, а предмет знания и системы нравственных координат. А не верить в Бога и восхищаться тем, каков Иисус… А каков, собственно, Иисус как человек? Не знаю… Человек он и есть человек. От самого хорошего человека до самого плохого расстояние невелико.

Эша человек Иисус вдохновляет, из чего можно сделать вывод, что Гитлер, к примеру, его не вдохновляет. Но если смотреть на Гитлера как на человека - очень вдохновляет. Робинзон был бы и Гитлеру рад. Всё-таки грязь к человеку не пристаёт. Горы вдохновляют любые, как бы изгажены они ни были.

Иисус как не Бог меня лично не вдохновляет и даже повергал бы в уныние  претензиями. Помню, как я читал Евангелие до обращения. Боюсь, что тут кроется единственное действительно глубокое различие между православием и другими христианскими конфессиями - в православии молиться Иисусу нормально, в католичестве и протестантизме обычно молятся Отцу. Исторически это объясняется вздорной борьбой вокруг догматов, но ведь реальный молящийся ничего про эту борьбу не знет (или должен забыть, коли уж молится), он просто молится - и либо знает, что эта молитва реальна как богообщение, либо... Ну, поскольку она реально, что тут про "либо" рассуждать.

Собственно, единственное определение Бога - Тот, Кому молишься, а не с кем разговариваешь. "Предмета веры" не существует, Бог существует. Вера начинается там, где Бог - не предмет, а ответ. "Существование Бога" есть постоянное отвечание человеку, вопрошание и болтовня, какое-то такой Божий непрерывный щебет, который слушаешь и слушаешь и сам подщёбечиваешь. Верующий - тот, кто молится, а не только разговаривает. Почему вечная жизнь не страшна? Потому что в ней молиться можно. Почему боль страшна? Молиться мешает. Почему богословие вздор? Потому что богословы пытаются диктовать молящимся, что означает совершившееся во время молитвы, а это и глупо, и агрессивно. Атеисты, кстати, в этом смысле похожи на богословов, да и агностики - как Эш. Где начинается Церковь? Там, где двое людей обнаруживают, что молятся Одному. Где Церковь заканчивается? Где начинают руководить опытом молитвы и подчиняют его чему-то не молитвенному. Поэтому Церковь кончается и там, где "Русь святая, храни веру православную", и там, где "все религии одинаковы, а молиться надо, ни в коем случае не акцентируя, что Бог такой или иной". Угу,- а ходить надо, не перебирая ногами. Конечно, надо молиться не своему представлению о Боге, а Богу. Только одним бегством в пустоту от слов и образов идолопоклонства не победить – побеждает благодать, а не пустота.  

Молитва не с Богом объединяет - быть единым с Богом невозможно, и это наслаждение, что можно слиться со всей Вселенной, но с Богом. Молитва с другим человеком объединяет, причём не как с равным, а как с неравным. Иногда другой выше, сильнее, иногда ниже, слабее. Иногда ты ему помогаешь, иногда он тебе. В этом смысле молитва так же открывает человечество как азбука - книги. Сама по себе азбука - не книга. Однако, доверившись азбуке, человек обретает книги. Человек, который получив опыт молитвы, не доверяет никогда другому, похож на человека, который азбуку выучил, но не читает книг. Они ведь другими написаны! Вот буковки - они мои. Иногда человек (подросток) даже выдумывает свои личные буквы. Иногда и взрослые дяди это делают - обычно, это военные. Такая у них жизнь, что доверять нельзя никому.

Человек с опытом молитвы (а только такой может быть назван верующим), который не принимает религии как традиции, как доверия другому, как своеобразного разделения труда, как авторитета чужого опыта, подобен грамотному человеку, который не доверяет написанному в книгах в принципе и поэтому не читает никогда. "Я в Бога верую, а в Церковь ходить глупо". В Церковь ходить глупо, если не веруешь! Всё обмана боятся такие "умудрённые". Таких жизнь обычно и обманывает - или они сами себя обманывают, что ещё хуже. Молитва открывает возможность и принимать, и доверять, и проверять. Как читающий человек только и знает, в каких книгах вздор, в каких правда. А кто проходит мимо библиотеки в пивную не может быть даже уверен, точно ли ему подадут неразбавленное пиво.

CИМВОЛ ВЕРЫ

Символ веры не есть молитва. Он обращен к самому себе - перед лицом Бога. Cлова «верую во Единого Бога» перекликаются с ветхозаветным исповеданием веры: «Слушай, Израиль, Бог Твой - Бог един». Каждое утро, по церковному обычаю, я самому себе говорю «слушай - Бог един». Это - лучшее «здравствуй», это самое радостное «доброе утро». Если бы мы были цельными натурами, было б глупо так упорно самим себе напоминать, во что мы веруем. Но мы - раздвоенные существа, и в каждом из нас есть место неверующему. Я-верующий исповедую свою веру ежедневно перед я-неверующим. Этим продолжаю обращение себя к вере. Этим я отделяю себя от веры как дара Духа Святого, которым можно бесконечно любоваться, не считая его произведением рук своих, да и собственностью своей, пожалуй, тоже не считая: строго говоря, не вера дана мне, а я подарен вере.

Но Символ веры обращен не только к себе. Собственно, «символ» - то же, что «пароль»; это слово, на которое должен следовать отзыв. С греческого это слово вернее всего перевести как «соединялка». В древней Греции «символом» называлась дощечка: друзья, расставаясь, писали на ней текст, а затем разламывали пополам. Наступала разлука - может быть, пожизненная, так что один из друзей мог и умереть. Тогда «соединялка» переходила в наследство к его сыну, и тот, вернувшись в Афины и найдя отцовского друга, показывал не паспорт - их тогда и не было, а символ. Так Символ Веры есть часть Знания о Боге: часть, данная Богом людям, расставшимся с Ним. Это очень маленькая часть, то, что нужно для узнавания Бога и радостной встречи с Ним. Мы знаем о Боге одну миллионную, но и это - ужасно много, и это - не всегда легко понять, а главное - Символа Веры достаточно для вечной с Ним жизни.

Знание Бога - не наука, и первый же Вселенский собор (325 год) не открытия обсуждал, а закрытия: Символ веры, который составили святые на этом соборе, ничего не прибавил к Библии, но закрыл пути, ведущие к духовному невежеству и смерти: не много богов - Бог един; Христос не призрак - Он родился; Дух Святости не от нас - Он Бог. Символ веры краток - святые отцы и не пытались перечислить все возможные ереси. Человек может придумать много способов увлечь за собой. У Бога такой способ один - Иисус Христос. Чем более мы Его знаем, тем менее разделены.

Символ Веры начинается словом «верую». По латыни «верую» - «кредо», и так уж повелось, что под словом «кредо» в современном русском языке понимается всякий комплекс убеждений. От этого же корня происходит и слово «кредит» - кто нам одалживает деньги, тот верит нам. Если нам дают кредитную карточку, значит нам так доверяют, что позволяют расходовать больше, чем есть у нас на счету. Банкиры уверены, что он возместит потом перерасход.

Так первое же слово Символа веры подсказывает нам, что доверие - неотъемлемая часть веры. Только, когда мы только начинаем верить, мы часто еще доверять не умеем и опасаемся Бога: вдруг Он пошлет нам какую-нибудь непереносимую и губительную болезнь или несчастье. Первые вопросы, которые мы задаем о Боге, - все сводятся к тому: «А не душегуб ли Он?» Но мы говорим себе: «верую», кредитую Бога - отдаю Ему часть себя. Сперва ведь каждый отдает Богу лишь небольшую часть своего времени, сил, внимания. А вот что будет дальше - зависит от нас, не от Бога. Нам будет казаться, что Бог не оправдывает нашего доверия, что Он не вернет нам сторицей все, чем мы ради Него пожертвовали. Недоверие будет сперва сопровождать нашу веру, какой-то голос внутри будет нашептывать: а вдруг Бога нет? вдруг Он ушел насовсем? Как ни удивительно, такие и прочие сомнения в вере разрешаются очень просто: достаточно просто подождать. Сказать себе: на это сомнение я отвечу завтра, а сейчас подожду об этом размышлять - завтра же мы обнаружим, что сомнение ушло, что оно было всего-навсего нахальным искушением.

Но вера есть и доверие Бога к нам. Он верит, что мы не используем веры во зло другим людям, не возгордимся и не станем фарисеями. Он верит, что мы сохраним дар веры. Он верит, что мы дадим вере преображать нас. Часто у нас больше веры, чем мы заслужили, больше веры, чем дел веры - значит, Господь доверяет нам, что мы восполним недостающее и воздадим Господу за все, что Он воздал нам. Часто в нас берет верх ревность и зависть, и тогда мы сердимся: а что это у ближних, у знакомых вера есть, а дел хороших, христианских они не делают? И тогда мы должны, подобно Богу, поверить в людей: что рано или поздно, может быть, незаметно для нас, они используют тот огромный дар веры, который, как нам кажется, ими не используется или используется плохо. Главное здесь: научиться вовремя оборачиваться на себя и о себе задумываться: а я достоин ли своей веры, достоин ли веры Бога в меня, достоин ли я называться верующим или есть еще место в жизни, куда я должен придти, чтобы не отстать от Бога? Такое место есть всегда - оно там, где люди нуждается в любви, тепле, просто в еде.

ВЕРА

Первое же слово Символа - верую - нельзя понять без истории. Весь Символ веры - средство борьбы с ересями; с какой ересью было призвано бороться это слово? Казалось бы, с неверием - но ведь неверие не ересь, не посягательство на Церковь изнутри: и верные члены Церкви могут, а пожалуй даже - прости, Господи - и должны молиться словами Евангелия: «Верую, помоги моему неверию». На всякого мудреца довольно простоты, на всякого верующего - неверия. Вера может вообще быть лишь воспоминанием о чуде открытия Бога, а не постоянным ощущением Его благодати - и все же эта вера делает нашу жизнь строго целенаправленной, как воспоминание о том, где мы назначили встречу с другом, определяет цель нашего пути.

Одна из молитв иудеев начинается словом «Шма» - «Слушай». Вот чему противоположен Символ веры христиан: теперь Бог слушает нас, а не требует от нас слушать. Вера противопоставляется не неверию, а Закону. Не «слушай!», а «говори».

Первая ересь, которая была послана Церкви - не о Боге трактовала, а о человеке. Эта ересь требовала обязательного соблюдения ветхозаветного закона, прежде всего - обрезания. Почитайте Деяния Апостолов, послания ап. Павла - все они сосредоточены вокруг этой проблемы. Сам Господь не борется ни с одной ересью - кроме ереси законничества, фарисейства. Он делает это тем настойчивее, что сам по себе закон - не ересь. Закон был дан до Христа, в отсутствие Христа, дан Богом, потому что Закон - единственное средство прожить в этом мире по-людски. И даже если мы нарушаем закон, мы - люди, потому что осуждены совестью либо судом, изнутри и снаружи. Животным дано спать спокойно, людям дано быть людьми - благодаря Закону. Но с приходом Христа людям дано нечто большее: быть богами, жить вечно, видеть Бога верой. И отныне - от явления Иисуса - цепляние за закон есть попытка бежать стометровку, зажав костыли под мышкой - так, для спокойствия, на всякий случай. Вера может ужиться с Законом - в ап. Павле они прекрасно уживались. Но Закону трудно ужиться с верой; закон агрессивен, он хочет целиком владеть человеком, вытеснив своей четкой, весомой, недвусмысленной персоной ту зыбкую, эфемерную и многосмысленную реальность6 какой является вера. Но Богу нужна - вера. Закон нужен человеку. И предпочтение Закона вере возвращает нас к состоянию, когда Христос отсутствует: мы словно говорим ему: спасибо, достаточно, у нас - Закон.

*

Одна из особенностей веры - ее бескрайнее молитвенное могущество. Тысяча атеистов не уравновесят одного христианина, тем более - не перетянут; так бескрайняя, но безводная пустыня не сумеет изъесть ржавчиной даже крохотный гвоздик.

*

Что такое вера, современный человек может легко себе представить по научной фантастике. Этот жанр замечателен принципиальным отказом и писателя, и читателя от веры в описываемое. Такого не было во всю всемирную историю: погружаться в мир невероятного, погружаться тем увлеченнее, чем меньше веры в описываемое от нас требуется. Психологический реализм (Бредбери, Стругацкие) составляет в научной фантастике окраину, незаконное вторжение «обычной» литературы. В общем же, читатель наслаждается состоянием неверия: этим фантастика принципиально отличается и от мифов, и от сказок. При этом ничего особенного фантастического фантасты не измышляют; даже мыслящий океан в романе Лема - всего лишь личность, размазанная по планете. Мир фантастики - это очень привычный нам мир, отраженный в тысячах кривых зеркал. Кривизна отражений освобождает нас от самого противного в окружающем мире: от обязанности верить в реальность реальности, в то, что ложка эта ложка, а диван есть диван. В мире научной фантастики диван есть магический ретранслятор, и я этому с удовольствием не верю. С удовольствием - ибо обязательность противоречит пути веры; между тем, окружающий нас «реальный мир» требует обязательной веры - не в свою реальность, конечно, а в исключительность ее, ибо доказать, что диван есть только диван и никогда не транслятор - невозможно.

Научная фантастика - это бегство от принудительной веры в неверие. Символ Веры - побег в свободную веру. Мир Символа Веры не фантастичен - он просто невозможен. Его не могли бы придумать ни жрецы, ни писатели, ни психи, ни интеллектуалы, ни кочевники, ни крестьяне. Символ Веры, в противоположность фантастике, пытается пользоваться знакомыми нам реалиями, называет Бога - Отцом, но тем выпуклее непохожесть Бога на отцов. Символ веры рисует мир столь же реальный, как наш, и столь же не принуждающий к вере в себя, как мир научной фантастики.

Вера сопровождается сомнениями как ядро кометы - ее хвостом. Более того, часто вера маленькая - а сомнения большие, именно как в комете ядрышко обычно крохотное, и виден, собственно, только огромный блестящий хвост. Сам Господь сравнил веру с семенем горчицы - очень маленьким. Но комета, приближаясь к солнцу, теряет хвост - он испаряется. И испаряются сомнения - не по мере нашего интеллектуального роста, а по мере нашего приближения к Солнцу Правды. А более всего изгоняются сомнения, когда мы делимся нашей верой с другими - тогда вера начинается расти с огромной скоростью.

Есть такой оптический фокус: в центре картинки на черном фоне изображена белая ваза причудливых очертаний. Но вот вам говорят: «Это не ваза, а два человеческих лица, изображенных в профиль». Вы недоверчиво мотаете головой - и вдруг словно щелкает какой-то переключатель. И вы видите: действительно, это два повернутых друг к другу профиля, а то, что вы принимали за вазу - всеголишь белое пространство между ними. На самом деле, конечно, на рисунке и ваза, и лица.

Так вера в Бога не изменяет нашего видения материального мира. Просто то, что мы раньше считали центром картины, ее смыслом - оказывается вторичным, окраиной, фоном. А Бог - невидимый или видимый лишь благодаря прихотливым, неестественным контурам мира сего - оказывается Образом главным и определяющим все бытие.

Верующий говорит, что без веры невозможна жизнь по Боге, невозможна жизнь в чудесном мире Царя всех, что без веры невозможны исцеления - и для нас эта связь веры с Богом, с чудесами, с исчелениями доказывает реальность и веры, и Бога.

Неверующий не отрицает, что Бог и Его дары открываются только вере - но для него это доказывает, что и Бог, и вера одинаково никчемны.

Вера - ключ в Царство Божие. Если у вас ключ не подходит к замку - если вы тычетесь не в ту квартиру - будете ли вы утверждать, что ключа вообще не существует, что нет «квартиры, где деньги лежат»? А ведь именно так поступают «неверующие» - состояние-то веры им знакомо, но валяется как забытый ключ где-то в карманах.

Самое трагическое - человек, который хочет верить, но которому вера не дается. Вообще всякая молитва, которая не исполняется, трагична, но верующий воспринимает это неисполнение спокойнее. Бог может медлить с откликом на прошение о вере - и на любое прошение - лишь по одной причине: Он видит, что прошение исходит не из сердца, что мы не готовы предоставить Ему столько места в нашей жизни, сколько нужно ему.

«Истина - это ложь, в которой никто не усомнился», - сказал один циник. Христианство есть Истина, в Которой сомневался каждый, начиная с ближайшиx учеников Спасителя.

Когда Литва провозгласила независимость, союзное правительство всеми силами - административными и военными - старалось показать ей свою реальность. Бог поступил прямо наоборот. Собственно, не мы ушли от Бога - Он ушел. В духовной жизни вообще трудно говорить о направлении. Ну, не вправо и не влево, конечно, но - вверх ли вы воспаряете или углубляетесь в себя - вы находите Бога. Находите - и по-прежнему не видите. Вот на этот редкий случай придумано слово «верить».

Приятного в вере мало. Апостол Павел определил веру как «уверенность в невидимом», но с равным успехом ее можно назвать «неуверенностью в невидимом», а что приятного в неуверенности? Христиане молятся, как благословил Христос: «Верую, Господи, помоги моему неверию». Верующих много. Каждый, например, верует в существование человечества - какого-то совершенно невидимой и непонятной общности людей, их жизни и смерти. Большинство людей - за исключением большинства советских - верят в существование Бога. Ну и что? Приятного тут мало, утешительного еще меньше, загробное существование для иудеев (и греков, и египтян, и римлян) эпохи Иова - нечто безысходно унылое, вроде превращения в нежить. И все же верили! Тысячи лет верили в Бога, и чем глубже верили, тем тошнее оказывалась жизнь: ведь это не просто вера в невидимое (вроде спецраспределителей или теории относительности), а вера во Всемогущего Творца мира. Когда Он открывался (лучше сказать - приоткрывался) людям, вера в Его могущество крепла - а на каком, собственно, основании? Оснований не было. Грех - вот он, страдания от греха - тут они, вера в Бога - и она здесь, а результат? Отсюда, кстати, уверенность верующих в том, что вера - дается самим Богом, потому что иначе ей взяться просто неоткуда. Отсюда и три возможных решения - как справиться с верой, пока ее противоречие окружающему миру не вылилось в шизофрению. Будда советовал уничтожить себя и оставить только Бога. Атеизм предпочитает уничтожить Бога - точнее, веру в Бога. Третий путь - Ветхого Завета. Сидеть, как Иов, в язвах и несчастьях, чувствовать себя больным СПИДом - смерть, во всяком случае, неминуема, упрекать Бога - Всемогущего! - во всем мировом зле - и все же верить в Него, и судиться с Ним тем сильнее, чем крепче вера в Его доброту и всемогущество! Приятного тут мало, утешительного еще меньше, загробное существование для иудеев (и грехов, и египтян, и римлян) эпохи Иова - нечто безысходно унылое, вроде превращения в нежить. И все же верили! Советский человек легко это поймет. Он - в среднем - меньше терял в жизни, ему легче не замечать своих несчастий, чем Иову, но когда он их замечает, то взывает к тому всеблагому и всесильному, вера в которого пронесена через все исторические испытания: к правительству (или к партии, эти два слова у нас пока не два кошелька, а разные отделения одного бумажника). Похожесть с Иовом, однако, относительна: у того вера крепла вместе с испытаниями, у нас - отнюдь. Что и понятно: партия-правительство - не Господь Бог.

Апостол говорил о вере как «уверенности в невидимом». Такое понимание веры до советской эпохи дошло, разумеется, но упростилось. Для «советского» человека вера - это, прежде всего, то, чего нет, и затем - уверенность в том, что это будет. Коммунизма нет, но мы верим... Продуктов нет, но мы верим... Туалетной бумаги нет, но веруем... Все это очень напоминает определение лжи, которое предложили Гулливеру лошади: «Говорить то, чего не было».

Разумеется, произошла ошибка: «ожидаемое» и «невидимое» - предметы веры апостола - вовсе не есть нечто еще несуществующее или существующее пока только в воображении. Царства Божьего нет - Бога нет, Его никто никогда не видел. Но Царства Божие нет как автобуса, которого мы ждем на остановке. А коммунистического царства нет, как нет в полене Буратино, как нет царства Кащея или власти золотой рыбки.

Вера в Бога отличается от веры в коммунизм не только тем, что Бог есть, а коммунизма нет. Для большинства тепершних советских людей нет ни Бога, ни коммунизма, ни автобусов, а только одна огромная и тосклиавая остановка. Вера в коммунизм есть только наше чувство, а вера в Бога - еще и благодать. Нам дается не столько Бог, сколько вера в Него, и это отличие веры и от Бога, и от наших обманчивых чувств хорошо знакомо верующим. Уже из того видно, что вера не есть только чувство, что человек может хотеть уверовать, чувствовать необходимость веры - и не верить. И даже верующие просят у бога веры - словами одного из исцеленных Иисусом: «Верую, Господи, помоги моему неверию».

Такая молитва совершенно непонятна: вера либо есть, либо нет - и как может одновременно быть в человека вера и неверие? Именно из-за такого понимания веры чекисты столь усердно вытравляли всякие признаки неверия в коммунизм.

Молитва эта, однако, напоминает изречения другого еврея: «Талант - как деньги: либо есть, либо нет» (изречение чуть нелепое, ибо «талант» и есть денежная единица, но в эпоху Иисуса). И вера - либо есть, либо нет. Более того: нам всегда маловато денег, которые есть - и чем богаче мы, тем больше аппетит; и то же с верой: чем больше есть, тем больше хочется. Усерднее всех просят о вере святые.

Сравнение с деньгами помогает понять еще одну двусмысленную черту веры: она одновременно и наша - и Божья; наше чувство - и Христова благодать, явление земное - и ощутимо небесное. Ведь привычные нам деньги - всего лишь бумажки. Мы четко понимаем, что ценны не они, а золото где-то в подвалах банка - но, одновременно, что именно эти бумажки делают нас владельцами именно того золота. Мы складываем бумажки - и этим копим совсем не бумажные ценности. Так данная нам благодатью вера - прямой представитель небесных сокровищ, но очень непохожий на них. И как любой фальшивомонетчик понимает, что даже если добьется неотличимости подделки от оригинала, подделка останется подделкой - так и каждый понимает отличие человеческих фантазий, выдумок, фальшивок от веры, чеканенной Духом Святым для Царя Небесного.

Сравнение веры с ассигнациями хорошо еще одним: оно помогает понять фарисейство - эту трагедию людей, обожествляющих бумажки, подбирающих почище и поглаже, но забывающих о золоте, о том, наконец, что деньги созданы для трат. Но здесь говорить об этом подробно неуместно: катехизисы не для фарисеев.

Здесь, сказал ап. Павел, мы взираем на славу Господню «как в зеркале» (Кор 3 18). Помимо прочего, это объясняет и антропоморфизм в богословии. Мы, вглядываясь в Бога, часто отнюдь не выходим за пределы себя. Ни в глубину себя не входим, ни к высоте не поднимаемся, а остаемся в пределах своего «я» и приписываем Богу то, что нашему «я» характерно, словно в зеркало глядимся, считая собственное отражение - лицом Божиим.

Вера. Уверенность в невидимом. Через грязные стекла электрички я гляжу на бабье лето и верю, что небо, и воздух, и листва, - все чисто, хотя вижу я их впервые и через грязь. Причем я не просто верю - я знаю их чистоту, потому что, хотя это именно место я проезжаю впервые, я не впервые вижу грязное окно. Это объясняет, между прочим, некоторую самоуверенность веры, автоматизм, с которым верующий пребывает верующим, хотя на жизненном пути редко видит Бога без грязного стекла.

*

Любопытное выражение «благоверный», относившееся раньше к князьям в государстве, которое мыслилось эдакой одной большой «семьей народов», или к мужу в семье. Любопытно прежде всего тем, что если возможно «благо-верие», то возможно, следовательно, и «зло-верие» - не только в смысле еретичествования, но и в смысле обращения силы подлинной веры на зло. Конечно, долго так длиться не может, но какой страшный грех - данный от Бога дар веры обращать не к Богу (а именно это - зло).

Свет веры не означает, что мы живем в заоблачном сиянии, не чуя вокруг грязи и ухабов. Скорее, наоборот. Если вы шли по темной улице и вдруг зажглись фонари - вы увидите грязь под ногами, выбоины и колдобины, но вы вздохнете с облегчением, потому что при свете вы обойдете всю эту дрянь. При свете веры вы увидите много гадости в себе и в окружающей среде - но насколько легче, трезвее станет вам жить: вы будете знать, где уклониться, что обходить.

Вера без дел мертва. Так мертв человек, упавший в океан и не умеющий или не желающий плыть. А дела без веры - живы, спору нет, но напоминают упражнения по плаванию - на суше. Правильно расположено тело, дыхание соответствует, ноги бъются, руки машут... Но все это - лежа на скамье. Движения нет. Не мертво, конечно, но смешно.

Вера в Христа уникальна. Она уникальна не сверхрациональностью, сверхприродностью, благодатностью. Она уникальна потому, что уникален Христос. Благодаря этому христиане оторвались от иудаизма. Благодаря этому в Церкви мог быть поставлен вопрос об оправдании одною верою, без дел - потому что вера в Христа есть такой подвиг (подвиг Духа Святого), что все прочие подвиги перед нею бледнеют.

*

Лишь творцы "знают", потребители "узнают". Разглядывая, разглядывая, разглядывая. Так и познание Бога не есть часть "знания Бога". Знание Бога даётся благодатью, оптом, бесплатно, без усилий. Познание Бога - ответ человека. Если не молиться, одному и с другими, не читать Библию и т.п. и т.д., просто не ходить в храм, - тогда знание о Боге омертвляется, делаются тенью самого себя, потому что освещается уже не Духом, а человеческой самоуверенностью: мол, я знаю Бога, а потому пошли от меня в геенну огненные всякие церковники со своим занудством... Да ладно, успокойтёсь, идём-идём, отступаем в геенну огненную на заранее приготовленные позиции.

*

Вера по сути своей включает в себя выход к людям, поэтому "веровать по-своему" означает не "веровать в одиночку", а "по-своему объединяться с другими верующими". Не выбирать одну из десятка моделей объединения или организаций, а в рамках любой модели объединяться - по-своему. Каждый православный соединен с другими "по-своему" (если, конечно, вера его не есть фарисейство).

*

Когда разговор о религии - миссия, а когда - насилие? Если человек говорит: "Я верую в Бога" - это миссионерство, это честная проповедь, никого не насилующая. Если человек говорит: "Эту книгу мне продиктовала Матерь Божия" - это насилие, а насилие всегда неправедно. Дело ведь не в том, действительно ли книга продиктована свыше или человек находится в добросовестном заблуждении (случаи сознательной лжи или истерии не рассматриваются). Дело в том, что, говоря так, человек лишает других возможности читать его книгу свободно. Теперь всякое слово против этой книги - это уже слово против Матери Божией. Можно критиковать живопись, можно разорвать и выбросить не понравившуюся картинку, а икону - не смей, вдруг кто-нибудь оскорбится. Человек бежит в сверхъестественное не для того, чтобы смириться, а чтобы смирять других. Он находит высшую власть, чтобы использовать её в своих целях. Это, самое меньшее, неделикатность и невоспитанность - хотя бы вскользь отмечать: "Вот такую фотографию я снял, совершенно не готовясь, а получилось абсолютное совершенство, не иначе, что-то высшее мною водило".

*

Замечательный обычай в лондонской клинике Кессел: вновь поступившего больного торжественно, как почётного гостя водят по всей больнице, показывая и объясняя её устройство, знакомя с порядками и персоналам. В храме новокрещёного водят вокруг престола и этим ограничиваются (а женщину просто подводят к царским вратам). А надо бы - провести в канцелярию, на склад, познакомиться и с тем, и с тем, и с тем, - со всем тем, что обычно скрывается как "имеющее сугубо второстепенное, хозяйственное значение". Ага, "второстепенное"! То-то из-за этого второстепенного все первостепенные церковные конфликты разыгрываются.

Вера не есть доверие. Поверить в Бога - не от человека зависит, а довериться Богу - зависит от человека и приходит очень постепенно. Проверяется доверие Богу по тому, насколько человек, как сказано в древнем переводе псалма, "не надеется на князей, на сынов человеческих". Доверять Богу не означает надеяться, что Бог даст всё просимое. Доверять Богу означает надеяться, что всё получаемое - от Бога. Такое доверие крепко связано с покаянием, с сознанием того, что в жизни - от безжизненности, от тления, от греха. Доверие Богу всё хорошее возводит к Богу и принимает всякого, кто совершил добро, как Бога, без рассуждений о том, крещёный он или нет, анонимный христианин или нет. Сделал добро - значит, этот человек Божий, и не анонимный христианин, а святой с именем, отчеством и фамилией. Покаяние так же неразборчиво: оно всякий грех считает своим. Так запах приятный, от кого бы он ни исходил, наполняет комнату. Он - общий. Так и вонища, от кого бы ни исходила, наполняет всё, - и не надо принюхиваться, надо принять, что это твоя и только твоя вонища.

*

Малое знание усиливает суеверие, многое знание прогоняет. То же и с верой: свет Христов, если держаться от Него подальше из ложного смирения, растапливает замерзшую душу и в человеке обнаруживаются залежи навоза и всякой дряни, которые начинают благоухать и изливаться на окружающих фанатизмом, ханжеством и просто блудословием. Чтобы этого не произошло, надо стараться быть поближе ко Христу, веровать, придвигаясь к Нему чуть ближе, чем есть силы; вот когда станет так жарко, что другим рядом с нами будет тепло и они не будут морщиться, тогда можно предположить, что Иисус сумел встать между нами и окружающими.

*

*

Пропасть не между Богом и человеком. Сам Бог есть пропасть. Вера говорит, что нужно отпустить кустик, за который ты держишься, и начать падать, и это и есть жизнь.

"ВЫБРАТЬ ВЕРУ"?

Первая русская летопись сохранила предание о том, что князь Владимир Святославич, воспитанный в древней вере в существование многих богов, в 988 году выбрал христианство в качестве религии своей своего народа, всей Руси. Кажется оскорбительным для веры, что ее "выбирают" как кусок мяса, а все-таки приятно, что каждый человек может побыть таким князем, когда он задумывается о смысле жизни, сравнивает разные религии, выбирает ту или иную веру или неверие. Большинство людей, как бы ни воспитывали их родители, хоть раз в жизни проходят через такой "выбор веры".

Христос сравнил отношение людей к вере с поиском клада, не скрывая того, что вера есть поиск клада Невидимого. Бог может явиться человеку Сам и сделать это так, что никаких сомнений в существовании Бога не останется. Однако, Бог предпочитает оставаться Невидимым, потому что только так сохраняется свобода человека принимать или отвергать Бога. Невидимость Бога есть охрана достоинства человека.

Доказательств существования Бога не может быть так же потому, что доказательство Бога уничтожало бы человека как существо свободное в своём выборе. Христианство, однако, похоже на другие веры тем, что считает: доказательств бытия Божия нет, но есть указания на то, что Бог существует. Таким указание может быть само существование мира. Космос вообще и жизнь на Земле так разумно и красивы устроены, что необходимо предположить, что они появились не случайно, а были созданы. Но можно выбрать и другой взгляд на мир, при котором не обязательно верить, что жизнь разумна и красива, а соответственно, и в существование Бога. Значение свободы человека для христианской веры больше, чем для любой другой, потому что христианство есть вера в Христа — Бога, Который из любви к человеку как свободному существу Сам стал человеком и даже прошёл через смерть, лишь бы не навязать человечеству спасение, но предложить спасение как свободный выбор.

Во многих вопросах мнение большинства является решающим — но не в вере. Христос и Его ученики когда-то были ничтожным меньшинством. Во многих вопросах решающим является мнение меньшинства — например, в научных вопросах или в качестве золота хорошо разбираются немногие специалисты, посвятившие жизнь изучению той или иной области. Но в вопросах веры количество приверженцев той или иной религии, возраст того или иного проповедника, количество знаний и опыта того или иного богослова не могут быть решающим обстоятельством и гарантией истинности. Всё в конечном счёте решает сам человек за себя, принимая на себя ответственность за то, правильно ли он понял волю и голос Бога (или богов).

Человек рискует ошибиться. Но этот риск нельзя изгнать из веры, ведь вера по определению — "уверенность в невидимом". Бога не положишь под микроскоп, не запустишь в Него ракету с научными приборами. Ни один правительственный чиновник или учёный не имеет права издать закон, написать справку или книгу, которая бы определяла, что Бог — вот такой, и никаких сомнений в этом быть не может (правда, отсутствие права не есть, увы, отсутствие возможности). Сомнения могут и должны быть: они делают человека более ответственным за свою веру, более стойким в вере. Преодолевая сомнения, человек преодолевают свою склонность прятаться за чужое мнение и тем самым становится более самим собой.

КТО В КОГО ВЕРУЕТ?

Христианство отличается от других религий тем, что считает веру результатом не только человеческого выбора, но и выбора Богом. Можно умом понять, что Бог есть, что всё, известное о Христе — правда, и всё же не иметь веры в христианском понимании. Вера для христианина — это встреча с невидимым Богом, которая так же реальна, как встреча с человеком. Бог не вообще "невидимое", Он обладает разумом, волей, Он любит человека. Он Сам решает, открыться человеку или ещё рано, или уже поздно. Христианство отличается верой в то, что встреча Бога и человека зависит и от человека, и от Бога.

Бог даёт человеку веру как чувство Своего присутствия, Своей помощи. Бог может даже лишить человека этого чувства веры, чтобы испытать человека. Христиане называют такое состояние "богооставленностью" и принимают его как испытание веры: когда нет чувства веры, остаётся вера как состояние всей личности. Иметь чувство веры так замечательно, что утратить это чувство страшно. Но если человек хранит верность памяти о встрече с Богом, он вынесет и то, что Бог предпочел пока его оставить. Бог возвращается обязательно к тому, кто ждёт Его. Бог оставляет человека, не приходит к человеку, чтобы вера была не только уверенностью, но и верностью — верностью Тому, Кого сию минуту нет. Бог верит, что человек останется верующим, даже если исчезнет ощущение веры, ощущение, что Бог рядом — самое удивительное и, прямо скажем, приятное чувство в мире, которое поэтому часто сравнивали с любовью, а еще чаще — с которым сравнивали любовь.

ВЕРА И ВРЕМЯ

"Христианство является античной религией, пережившей античное общества. Икона есть античный вотивный образ, который пережил античное искусство" (Бельтинг Х. Образ и культ. М., 2002. С. 99). Сказано красиво и умным человеком, превосходным историком, однако, иррационально. С таким же успехом можно отвергнуть человека как примата, пережившего примитивизм, оттолкнуть хлеб как пережиток пшеницы.

Человек ищет истины как чего-то вневременного, вечного, ищет Бога как первопричину. Если о чём-то можно сказать, откуда оно появилось, то это - не Бог, не истина. Бог - начало. Когда-то это утверждение означало, что религия есть истина, ибо она есть откровение Начала. После Дарвина это утверждение стало означать, что Бога нет, а религия - ложь, ибо нет ничего безначального, а всё, что возникло во времени и развивается во времени не может быть причастно вечности и истине.

Иррациональные атеисты решают, что, если есть развитие, то нет Бога. Если христианство выросло из античной религии, значит, Иисус не поднялся из могилы. Рациональные верующие решают, что если есть Бог, то нет развития. Если Иисус поднялся из могилы, значит, христианство прошло античность как гусь сквозь воду.

Спасение в том, что Бог - начало, которое не только в далёком, прошедшем "начале", но и сегодня, рядом. Вера или неверие определяются не тем, эволюционировала религия или нет, а тем, жив Бог или нет. Если утвердительно решить вопрос о бытии Божием, но не говорить с Богом и не прислушиваться к Нему, то человек становится кентавром с торсом верующего и туловищем коня.

КАМЕНЬ ВЕРЫ

Веру христиане традиционно сравнивают с камнем. Возможно, потому что Иисус говорил о камне не только как о месте, где ничего не растет, но и как о твердой основе - для служения Петра, для здания жизни человеческой и т.п.

Вера - скорее камень, чем песок или вода, потому что вера сама ничего не рождает, она не движется, она просто существует - или не существует, но зато на вере может многое существовать. Вера побуждает молиться, строить здания, воевать...

Легче объяснить связь между верой и архитектурой, чем между верой и войной. Хотя лёгкость эта кажущаяся. Множество людей убеждены, что если есть вера, в церковь ходить не нужно (а поскольку без веры в церковь ходить тоже бессмысленно, но церкви вообще не нужны). Но среди таких сторонников интимной веры - ну, лежит за пазухой камень, и пускай лежит - огромное число милитаристов, убеждённых, что можно из-за веры воевать, ругаться и т.п.

Всё прямо наоборот. Вера - первый камень в основании любого храма. Оправдывать верой войну церквям - всё равно, что оправдывать жаждой отказ попить воды. Питье тоже - дело интимное! И вера же - камень, стоя на котором невозможно бросаться камнями (стрелами, бомбами) в ближнего. Во всяком случае, такова вера, которую сравнивал с камнем Христос.

Вера, однако, может и утонуть, как камень. Не обязательно в воде. Большинство камней тонут в мусоре, в том, что археологи не без чёрного юмора называют "культурный слой". Сел человек на камень, съел пирожок, а бумажку выбросил... И ведь нужна бумажка, чтобы пирожок не запачкал руки, и надо его выбросить, но вот приходит новый человек - видит камень веры, рядом бумажка, и смотрит на бумажку с большим трепетом... Сколько таких остатков от строительных лесов Храма почитаются за великую святыню! Сколько временного вокруг вечного - и ведь никак без этого нельзя.

А ведь сколько бумажек, которые подменяют собой веру. Во всяком случае, есть много любителей рассуждать о наличии веры у ближнего. Вот этот - против законодательного запрета абортов, значит, он потерял веру. Этот обругал архиерея - значит, потерял веру. Да не веру он потерял, а терпение! Ну сколько ж можно объяснять, что не дело государства или Закона разрешать или запрещать аборты, разводы и т.п. Ну сколько можно терпеть такого архиерея (какого - каждый может подставить по мере своего житейского опыта).

Вера - камень, но камень невидимый. Большое искушение судить о наличии и величине этого камня по тому, как ведёт себя человек. Но на то и искушение, чтобы с ним бороться. Человек машет руками, а не складывает их благоговейно? Это не означает, что он неверующий, что он не молится. Это означает, что сейчас молиться ему нужно, размахивая руками. И не христианам тут выступать с обличениями: ну что ты, как пьяный! Именно такую претензию выдвигали первым христианам, когда на них сошел Дух. Вера - камень, но этот камень запросто может подпрыгивать словно песчинка в родниковой воде: весело, играючи.

Вера - камень и потому, что она может крошиться. Увы: веру можно разменять на борьбу за веру, на обряды, на морализм. Но можно и не разменять.

Вера - камень, сидя или стоя на котором можно многое увидеть, многое обдумать, о многом поговорить. Сидя на вере, можно книжку написать. Проблема в том, чтобы не забыть о том, с чего всё начиналось - о камне. А ведь это бывает. Это не потеря веры, хотя результат может быть внешне совершенно таким. Например, иконы - или переселение душ - или существование архангелов - или откровения о судьбах мира. Всё это очень интересные вещи; может быть, даже важные. Тем не менее, они - не вера, а лишь то, что основано на вере. Это вторичный религиозный материал. А иногда и третичный, и четвертичный.

В вере, в отличие от геологии, самый плодородный слой - не самый верхний, и плоды веры - не цветы и не ягоды. Есть ли архангелы и какого цвета перья в их крыльях... Существуют ли эгрегоры... Где был рай... По какому календарю отмечать церковные праздники... Все это любопытные вопросы, но безнадёжно вторичные. Но сколько же людей погребают свою веру под этими вторичностями, погребают целое - под частностями.

В результате иной верующий возьмёт и сосредоточится не на камне веры - Христе, а на вовсе даже антихристе. И даже не на антихристе, а на каком признаке антихриста - например, на "невидимой печати". Эту "печать он он усматривает в электронных метках и посвящает всё свое время борьбой с ними. Он, конечно, слегка отдалится при этом от единоверцев, которым метки безразличны. Зато он окажется в очень пёстрой толпе вполне неверующих людей. Многие ведь безо всякой веры в невидимое боятся электронного, невидимого контроля больше даже, чем вполне видимого диктатора. Диктатора они даже готовы привлечь на помощь для борьбы с антихристом.

Такой странный союз по вторичным признакам, когда первичность, сущность теряет значение, противоположен единству в добре, в бесстрашии - когда люди разных вер вместе помогают голодным, вместе молятся о мире. Это противоположность пародии, тени. Не случайно те, кто пуще всего боится антихриста, ненавидит тех, кто исполняет заповедь Христа о милосердии вместе с нехристианами и обвиняет их в предательстве веры.

Вот беда: не имеет значения - из чего человек сделал идола, поклонился вместо целого детали истинной или ложной. Можно предать веру, посвятив себя изучению трудов святых отцов, а можно сосредоточиться и на несвятых. Последний случай, конечно, больше бросается в глаза, но результат ведь один. Просто человеческому уму неудобно видеть (увы, всегда - со стороны, а не в себе), что частность противоречит целому. Например, человек может увлечься проблемой переселения душ. Он не отрицает существования Бога, молитвы и пр., но он так увлекается переселением душ, что только об этом и говорит. Он начинает выискивать в Библии места, которые можно истолковать как доказательство того, что и Библия одобряет веру в переселение душ.

То, что таких мест наберется два десятка, а остальные тысячи фраз Библии говорят вовсе не о переселении душ, а о любви, о непротивлении злу, о несении креста, - человек уже не замечает. И неважно, что места он толкует неверно и что переселение душ с библейским откровением несовместимо. Важно, что даже если бы и совместимо - всё, человек застрял на частности. Точно так же застревают на времени Второго пришествия, на священной войне и т.п.

Иисус десятки раз говорил о непротивлении злу и один раз употребил против зла силу - выгнав менял из Храма. Но сколько же миллионов людей помнят один эпизод с менялами и забывают десятки слов о любви, несении креста, да и Голгофа для них превращается в эпизод, а изгнание торговцев - в средоточие Откровение. И это куда опаснее тихого, как правила, сосредоточения на переселении душ. Веры такие люди не теряют. Происходит нечто более опасное - во всяком случае, для окружающих. Слишком умён человек, слишком легко может любого подвести под статью о богохульстве. И вот тут-то и остаётся крепко держаться за камень своей веры. И веровать - не в частности, а в Боге.

ПЕРВОАПРЕЛЬСКАЯ ВЕРА

На одном пакетике с суповым концентратом было ценное указание: количество соли определяется органолептически. Попросту говоря, нужно попробовать на язык. К Богу это относится, и к вину, и ко всему. Однако, трудно взять в рот еду, от которой пахнет аммиаком. Трудно поверить в Бога, от верующих в Которого пахнет канцелярией пополам с глянцевыми журналами. Ещё труднее поверить, что вкус еды не зависит от интерьера ресторана. Поэтому с интерьерами так и мудрят. Ризы и лапсердаки, пейсы и бороды, иконостасы и амвоны, - всё это экстерьер и интерьер, ничего не говорящие о вкусе еды. Равно как и их отсутствие: невкусной может быть и домашняя еда. В кулинарии нет никаких гарантий, в кулинарии есть лишь реальность.

Бывает, что человек возглашает: "Без епископа нет Церкви!" Верно, нет. Ну и что? Разве это означает, что десяток молящихся молокан - не Церковь? Надо попробовать - может, и Церковь. Тогда один из этих десяти епископ, хотя, может, ни в жизнь не угадать, кто именно. Если без соли борщ невкусный, надо не требовать суп в тарелке с надписью "Солёный", а пробовать суп: коли солёный, значит, его посолили.

Запас конформизма у человека от рождения велик, но потом высыхает. Ребёнок принимает на веру многое. Религиозное детство - когда целый народ верует во что-то одно. Так в детском саду все дети едят одну манную кашу. Иногда она бывает вкусной (редко, потому что в еде действует закон исчезновения качества по мере нарастания количества), и всегда кто-то, у кого на манку аллергия, мучается и заставляет себя думать, что она вкусная. Потом начинается духовный рост. Тогда веруют во что-то одно, но сугубо формально, а внутри уже каждый толкует это одно по-разному.

Века должны пройти, пока манная каша в яслях не уступит место ресторану духа, в котором Повар един, но еда разнообразная. Будет этот пир духа, видимо, уже по ту сторону добра и зла, а пока свобода выбора ещё сочетается с детсадом. Москвичу ещё могут сказать: "Ну как это тебе не нравится наша Церковь, если в Минске есть приход, где бурлит настоящая жизнь". Связь-то какая? У соседа, может, и бурлит, но это не причина впихивать в меня холодный шницель.

Коллективистской психике очевидно, что, если в Киеве растут хорошие яблоки, то в Москве "народ" должен есть гнилые яблоки, а не, допустим, спелые груши. Уполномоченные властью лидеры выкладывают на витрину шоколадные пустотелые яблоки в самоварного золота фольге. Хотите Софии - жуйте Софрино. Такие люди демонстративно едят восковые яблоки, напоказ могут и от гнилого откусить, но, забежав в клозет, торопливо жуют сушёные яблоки из старых запасов - Блюма, Меня, а то и Бердяева. Отведав их гнили, некоторые с аппетитом набрасываются на какие-нибудь пластмассовые розочки мира. Они безвкусны, так это на фоне вони - достоинство. А те, кто сгноил урожай, доедают страну. Приятного аппетита! Только помните: первое апреля с его лукавством - один день в году, а у кого весь год это первое апреля, у того и Рождество, и Пасха, и Второе Пришествие первоапрельские.

* *

Вера без дел мертва. Дела мертвы и с верой.

  *

О синтезе веры и знания обычно говорят те, кто не верует и не занимается наукой. Так коммунистические вожди предписывали смычку города и деревни, хотя сами давно проживали как миллионеры - на виллах.

*

Наука и религия могут быть примирены в теории, но не в речи. Там, где я говорю о своей вере, я утверждаю нечто самоочевидное для меня и потому не подлежащее никаким исправлениям и дополнениям со стороны. Только мой новый опыт может заставить меня что-либо здесь исправить. Когда я говорю нечто как учёный, я заранее безоговорочно согласен, что со стороны не только нужны критические замечания, но что сказанное мною обязательно неполно и неверно. Если, разумеется, я понимаю науку в совремённом её смысле, а не в античном, не в средневековом: учитель, мол, сказал, и баста. Развод научного и религиозного произошёл с огромным трудом, потому что учёные ничуть не менее священников склонны к догматизму, и пытаться этот разрыв ликвидировать попросту опасно - либо религию сделают нерелигией, либо науку сделают ненаукой. Надо просто осознать различие и жить с ним, как живут же мужчины с женщинами.

*

Бросают тень на Церковь те верующие, которые говорят, что вера помогает им познавать Истину. Истина сам Бог, Он даёт веру, не наоборот. Что до истины с маленькой буквы, истины материального мира, то она, конечно, постигается человеком, но не через веру, а трудом - и интеллектуальным, и душевным, и даже физическим. Никакая вера не отменяет необходимости взять микроскоп, чтобы разглядеть микроба.

Другое дело, что любой труд - и крестьянский, и интеллектуальный, может привести к вере. Но не сам по себе, а лишь через спасение человека от разболтанности, от лени - и вовсе не обязательно. Знание и труд необходимы, вера - избыточна. Как в бредовой московской рекламе 2005 года: "Купите квартиру - получите бейсболку". Подразумевается, что бывают бейсболки, по ценности приближающиеся к квартире. Вера - это роскошь, это лишнее, это мелочь, но эта та самая роскошь, которая важнее необходимого.

*

Вера есть не только доверие Богу - не обманет, поможет, оживит. Вера есть и доверие к себе: не обману, помогу, оживу.

Льюис писал, что верит в христианство как верит в солнце - не потому что видит его, а потому что видит благодаря ему окружающее. Такую форму принимает идолопоклонство у протестанта. Вместо Христа он поклоняется христианству, как православный поклоняется преданию, католик - Папе. Протестант ясно видит, как смешно подменять Бога властью (Папы) или временем (преданием). Со стороны, конечно, ясно видна его подмена - теорией, мировоззрением.

Вера уже в Евангелии сравнивается с прозрением, но не потому, что вера даёт возможность видеть окружающее, видеть смысл мира, а потому что вера даёт возможность видеть Бога через Сына Божия. Если же слепой, прозрев, видит во Христе лишь целителя, он ещё не прозрел.

Понимание - возможный приз для верующего, но отнюдь не обязательный. Более того: понимание возможно без веры, что блистательно продемонстрировала схоластика.

*

В приключения веры: «Принцип искусства: находить больше, чем потеряно» (Канетти Э. Человек нашего столетия. М.: Прогресс, 1990. С. 271). Это все равно, что полагать, будто склеивая разбитую чашку – получишь вазу, притом целую. Но именно это составляет суть веры. Не просто возвращение, но спасение. Разумеется, первый соблазн при этом: начать бить посуду. Искушение («искусство» - того же корня).

*

Вера не есть уверенное знание Божьей воли, а доверие Богу в неуверенности.

*

ВЕРА И ИГРА

Игра кажется понятием, несовместимым с религией, когда из многочисленных свойств игры выбирают ее возобновляемость, условность ее результата, возможность сыграть заново, еще одну партию. Результат игры никогда не окончателен, он подлежит пересмотру - спорт принципиально бесконечен, и конечный результат убивает спорт, как полнота коллекции убивает коллекционирование. В религии же место результата занимает Истина - истина окончательная и не подлежащая ревизии.

Поэтому, если терпимость в религии обусловливается игровым к ней отношением, она кажется неприятной. Протестант может искренне помогать православному - деньгами, книгами - потому что хочет быть спортивно честным, хочет восстановить равновесие в игре - православный слабее, так дадим ему фору.

Игра, однако, может противопоставляться не религии, а войне. Игра ведь связана с войной исторически, игра выросла из войны, из состязаний, готовивших к войне. Игра стала заменой, сублимацией войны, агрессии. Но именно как замена войны игра стала противоположностью войны, сублимировав агрессию - противопоставила спортивный дух духу агрессии. Игра противоположна войне тем, что признает человеческую активность чем-то вторичным по отношению к человеку. Дело менее важно, чем делающий. Дело исчезает, делатель пребывает вовек.

В этом смысле игра оказывается понятием, более близким к религии, чем война. Правда, исторически чаще говорили о Церкви воинствующей, нежели о Церкви играющей. Но, конечно, с точки зрения настоящих военных, Церковь была воинствующей метафорически, условно - именно играла в воинственность, а не воевала. Сознание того, что результат зависит не столько от стратегии и тактики, сколько от некоего высшего духа, что есть некоторый Судия, и решает все Он, а не наши успехи, - это делает воинственность Церкви игровой.

Игра противостоит войне, но в одном отношении игра схожа с войной. Война, как и игра, имеет кроме ближайшей, непосредственной цели, цель и дальнюю - и именно дальняя является основной. Закатить мяч и взять город - тактическая цель. Победить фашизм - или Кубок мира - цель стратегическая. Цель двоится, и от этого игра делается веселее, а война грустнее. Игроки равны, но это равенство веселит их и позволяет отдохнуть от неравенства за пределами игры. Равны и солдаты: солдат, воюющий за неправое дело так же страдает, мерзнет, так же совершает подвиги, как и солдат, воюющий за справедливость. Но умный солдат не радуется этому сходству, а тяготится им. Солдат вынужден быть либо агностиком, отказываясь разбираться в смысле войны, просто исполняя приказы, либо быть верующим - что всегда тяжелее. Солдату предпочтительнее верить - быть патриотом, считать себя ведущим борьбу за правое дело.

Сочетать бескровную конфессию с кровавой профессией - христианство с войной - тяжело. Не христианину тоже тяжело воевать, ибо убийство противно основе человеческой природы. И тогда военный человек пытается замаскироваться человеком играющим. Возникает понятие "военной потехи", турнира, воинской игры. Люди намеренно сражаются без цели, чтобы потом, когда они будут сражаться за цель дурную или хотя бы сомнительную, совесть их была спокойнее. Ныне турниры исчезли, но всякие учения и маневры преследуют прежде всего душевную цель, а не грубо утилитарны. "Тяжело в учении, легко в бою", - ибо бой будет рефлекторно восприниматься как учение, убийство живого человека будет казаться все той же игрой, когда лишь сдирают повязку с руки другого, устраивая ему смерть "понарошки".

Христианство до сих пор очень боялось выглядеть игрой и совершенно не боялось выглядеть армией. Сравнение Церкви с армией - банально, с командой футбольных игроков - кощунственно. Это очень многое говорит об обстоятельствах, в которых Христос проращивает Свою Церковь, но ничего не говорит о сущности христианства. Евангелие было возвещено в мире, где игра уже давно потеряла связь с религией, уступив войне, в мире, у которого впереди было больше войн, чем за спиною. Свою веру христиане средневековья - а оно пока до сих пор определяет лицо христианства - ассоциировали с самим дорогим и святым, что было в их мирской жизни, а это был не крестьянский труд (воспетый Евангелием), а именно война. Но такое ассоциирование не вечно. Разумеется, не имеет отношения к вечности и сравнение религии с игрой. Но в пределах этого, временного мира, где игра противопоставляется войне и является бескровным вариантом войны, преодолением войны и ее заменой, именно игра, а не войне - в таком противопоставлении и только в нем - имеет право сравниваться с религией. Если мы стоим перед жестким выбором (а мы перед ним поставлены): сравнивать ли веру с войной или с игрой, мы должны выбрать последнее.

Взгляд на жизнь как игру вошел в XX веке в психотерапию. Теория ролей или игр, вполне умещающаяся в замечание Шекспира о том, что все люди - актеры, а мир - театр, помогает психологу понять человека и пособить человеку понять самого себя и даже изменить свое поведение. Такое игровое понимание человека не только не противоречит религиозному егопониманию, но именно в религиозном понимании находит себе самое надежное обоснование. Ведь лишь тогда, когда этот мир рассматривается рядом с миром иным, причем иной мир - более реальный, более живой и "настоящий" (именно так смотрит на мир сей христианство, а в какой-то мере и другие религии), он воспринимается действительно как театр. И психотерапевт вполне может помогать человеку играть роль, выбирать роль (или понимать, что не все роли выбирают). А уж священник напомнит человеку о том, что будет мир без ролей. Именно это имел в виду Спаситель, когда говорил. что в Царстве Божием не женятся и не выходят замуж: мужчина и женщина более не будут нуждаться в том, чтобы играть роли мужа и жены, они станут – нет, не они не станут играть роль монахов, как многие полагают – они станут одним существом.

И еще в одном смысле религия может быть игрой: если мы говорим об игре как о соревновании. Свобода совести есть свободы религии. Свобода соревнования, конкуренции различных духовных установок, конфессий и религий - это почва религии. Любая религия, поставленная в отношение безусловного господства, превращается в антирелигию, теряет саму суть религии как свободного существование в Истине.

НАДЕЖДА

*

Идёт ли человек, едет ли на велосипеде или автомобиле, глядит он вперёд. Чем быстрее он движется, тем дальше он должен глядеть. Чем уже и опаснее путь, по которому он движется, тем дальше он должен глядеть. Канатоходец категорически не глядит под ноги, такое разглядывание собственных носков - роскошь того, кому всё равно, куда идти, да и на окружающих наплевать.

Верует не тот, кто в Бога верует, а тот, кто глядит на Бога, а не на свои носки.

*

Вера знает сомнения, надежда не знает ничего, кроме сомнений. Вера может сочетаться с уверенностью, надежда несочетаема с надежностью. Пока есть возможность, надежде ещё не место. То, что обычно назыввется надеждой, является простой экстраполяцией, наивной убеждённостью, что завтра будет не намного хуже или даже лучше, чем вчера. Обычно так и бывает. Изредка человек оказывается в такой поганой ситуации, что он начинает надеяться иначе - на врыв и слом, на новый мир, на чудо. Только отчаянная надежда - надёжная. Только такая - точна, потому что мир нормален лишь на поверхности.

Главный враг надежды, как и веры - уверенность. "Всё будет нормально!" - боевой клич не христиан, а римских солдат (из которых получались замечательные римские стоики), клич вдохновляющий и лживый. Вера в то, что "всё образуется", есть отрицание веры в Бога, Который Один - а не какое-то мифическое "всё" - может что угодно "образовать". А может - и не образовать, ведь Он свободен, а мы сволочи, для которых "нормально" - это палку в колёса, чтобы не задавали ближних. Не должно быть всё нормально - мы же это нормально сгниём, сжуём, спалим и ближнего нормой уедим.

"Всё будет нормально" есть отрицание надежды. Надежда говорит: "Свет светит во тьме и тьма не объяла его". Отрицание надежды бывает вздорное, и тогда оно говорит, что нет никакого света, и это слишком очевидный вздор, чтобы долго этому верить. Но бывает лукавое отрицание надежды, и оно говорит: "Свет светит всё ярчее и ярчее! Свет светит практически во свете! Тьма отступает!! Осталось недолго!!!" Да кто мы такие, чтобы знать времена и сроки? Кому нужен Бог, который говорит: "Всё будет нормально"? Плоский, лживый божок. Истинный Бог не говорит, а кричит: "Да минует Меня чаша сия!" Он стонал: "Да будет воля Твоя", и воля эта была - о ненормальном, о распятии и смерти. Не будет нормально - будет ненормально, ибо смерть ненормальна, а Воскресение ненормально вдвойне.

Ханжество приказывает веровать, ибо всё будет хорошо. Христианство верует, ибо уже здесь, сейчас, среди смерти, зла, греха (в том числе, христианского) есть Христос. Можно ужасаться тьме, можно не веровать в Свет, только не надо выдавать тьму за Свет, безразличие к чужой боли - за проповедь. Обман - преступление, самообман - грех. Утешающие всегда неправы, правы страдающие и сострадающие. Бог испытывал Иова, а провалились на испытании утешители Иова.

Всё будет нормально - в Царстве Божием, но не благодаря человеческому лукавству, не усилиями ханжей, а вопреки. А здесь на земле всё отнюдь не будет нормально и не есть нормально, и многие умрут не накормленные, не согретые хотя бы сочувствием тех, кто обязан был посочувствовать. Христос с нами не тем, что "все будет нормально", а тем, что лучше ненормально с Христом, чем нормально - без Него. А выбирать, увы, приходится именно так. Не всегда, но часто.

Надежда – странная добродетель. Собственно, надежда и не добродетель вовсе, как и вера с любовью (вместе с надеждой они составляют лихую тройку, о которой любил размышлять апостол Павел и которую католики называют «богословскими добродетелями», хотя уж богословы отнюдь не претендуют на первенство в вере, надежде или любви). Добродетель должна что-то делать, а вера, любовь, надежда, хотя и побуждают к делам, но сами по себе сущие безделицы. Это Обломов, который лежит на диване, и само его лежание побуждают окружающих быть деловитыми.

Поддельная вера есть суеверие, поддельная любовь есть власть, поддельная надежда есть надежда. Вот незадача: нет слова для обозначения фальшивой надежды. Возможно, потому что поддельной любви мало, слишком легко распознать подделку, поддельной веры мало, потому что тут подделку разгадать абсолютно невозможно. Надежда легко подделывается, а распознать фальшивую надежду трудно.

Надежда легко подделывается, потому что надежда, в отличие от веры и любви, вообще поддаётся тренировке, самовоспитанию. Вера даётся благодатью свыше, любовь даётся существованием любимого, надежда не даётся, а вырастает изнутри себя. Её нужно поливать, пропалывать от ложных надежд.

Ложная надежда легко опознается: она очень сильная. Так сорняк сильнее, жизненнее, чем пшеница. Ложная надежда агрессивна, она не хочет знать реальности, она не хочет учиться, приобретать знания, терпеть разочарования, она считает даже крушение надежд доказательством того, что надеяться стоит, просто ещё чуть-чуть локоть ко рту подтянуть – и укусится. Ложная надежда смело называет времена и сроки, легко находит себе основания.

Ложная надежда, как и всякая ложь, губит человека. Психолог Виктор Франкл отмечал, что в Освенциме (где он сидел) среди первых гибли люди, которые позволяли себе надеяться на скорое или даже не очень скорое освобождение. Они устанавливали какой-то срок (вот придут освободители 28 мартобря), и когда этот срок наступал, а наступления не происходило, они умирали с отчаяния. Ложная надежда – это отчаяние в овечьей шкуре.  Особенно страшно, когда такие ложные надежды объединяют стаю. Например, бывают целые народы, которые на первый взгляд инфантильно глупы, коллективистски надеются на доброго дядю, легкомысленно относятся к своему здоровью и даже к здоровью своих детей. Это очень опасные для окружающих народы: их ложные надежды есть надежды солдатские, и вооружены эти народы обычно очень прилично и легко пускают оружие в ход – когда начальство прикажет. Их питает надежда на покорение других, и надежда эта основывается на оружии, на силе.

Библия довольно резко противопоставляет ложную надежду – надежду, например, египтян на своё войско – надеждам верующих на Бога. Надежда должна быть безосновательной, иначе это уже не надежда. «На Бога надейся, а сам не плошай» - это и есть отрицание надежды. Надежда побуждает плыть по морю в дырявом тазу, а не на корабле. Ложная надежда отправляется в плавание на броненосце, чтобы завоевать весь мир. К счастью, мир организован так, что его нельзя завоевать, а вот в дырявом тазу можно проплавать всю жизнь с пользой для себя и окружающих. Уровень развития цивилизации определяется по умению вычерпывать из таза воду со скоростью большей, чем вода поступает в таз.

Ложная надежда иррациональна. Рассудочное начало в человеке поэтому вообще недолюбливает слово «надежда», как и слово «вера». Если уж совсем честно, рассудок не очень доверяет и слову «любовь», только это не афиширует. Не так поймут. В надежду, однако, только ленивый просветитель не бросал камня, а просветители не бывают ленивыми. Мол, надежда – непозволительная роскошь в обстоятельствах, требующих воли, опыта, усилий, инициативности. Надежда – последнее прибежище лодырей, агрессоров и халтурщиков. «Авось, небось, да как-нибудь – три русских бога» (поговорку записал Даль). Три бога и, вопреки теории вероятности, все три надежды – ложные.

Настоящая надежда не враждебна разуму, а есть порождение разума. Только надежда есть порождение большого знания, тогда как малое знание порождает расчётливость. Рационализм в своём детском, арифметическом виде полагает, что, если он научился умножать в столбик, то вся вселенная ему подвластна. Рационализм высший, зрелый, знает: чем более расширяется круг познанного, тем более и та окружность, которая отмечает начало непознанного. Сложить дважды два нетрудно, и тут не место надежде. Когда же начинаются настоящие расчёты, рационально оставить какие-то допуски, иначе дело никогда не будет сделано, космический корабль не взлетит. Тут уже надежде место следует оставить. Если человек оказался в тюрьме, он должен не надеяться на освобождение, а деятельно готовить его или деятельно готовить себя к долгим годам заключения. Но если человек понимает, как это понял Платон, что весь мир есть в очень определённом смысле тюрьма, то он должен обратиться к надежде – настоящей, не детской надежде на то, что кроме тюрьмы и тюремщиков есть кто-то свободный снаружи, к кому можно обратиться.

Надежда есть прежде всего умение выразить своё желание в слове. Очень многие желания избегают слов, потому что вырази – и поразишься тому, какая же гадость это желание. Ребёнок плачет, когда хочет есть, потому что не умеет говорить. Слёзы – его сигнал миру. Когда ребёнок научается говорить, он научается надежде: он способен воспринять обещание, он способен рационально оценить надёжность обещающего, он способен сигнализировать о своей нужде. Надежда и есть сигнал, сменяющий плач.

Надежда противостоит не рациональному, не унынию, не прагматике. Надежда противостоит одному: безнадёжности, отчаянию. Не надёжность, а именно надежда. Где надёжно, там надежда не нужна, там – уверенность. Уверенность – стоит, а надежда – лежит. Собственно, слово «надежда» означает ровно то же, что и «положительность». «Надеяться на что-то» означает «положиться на что-то». «Деть» - «класть» по старославянски («одеть» - «возложить»). Безнадёжность совместима с уверенностью: всё будет плохо. Придётся стоять всю жизнь, прилечь не дадут. Надежда говорит: «Нет, приляжем на лоне Авраамове!»

Насколько противен человек («христианин»), уверенный в своём спасении, настолько симпатичен человек, надеющийся на спасение всех. Такая надежда, на первый взгляд, отрицает основы веры: если все спасутся, если в аду никого не будет, то зачем веровать, зачем исполнять обряды, молиться? На второй взгляд, а главное – на ощупь – без такой надежды и вера-то греховна. Спасти себя или избранных, может, мы и сами смогли бы. Вот всех спасти – это да, это выше человеческих сил. Но ведь только на это и нужно надеяться, что есть «выше»?

Вера и любовь – могучие силы. Горы двигают, зло прощают. Надежда кажется чем-то очень слабеньким. «Надежды маленький оркестрик под управлением любви». И что любовь без этого оркестрика? Всего лишь влюблённость. Надежда – слаба, как всякое слово слабо. Но мир, как с некоторых пор знает и наука, состоит прежде всего не из звёзд, планет, атомов, молекул, а из частиц и чего-то такого невидимого и слабого, что это почти невозможно зафиксировать. Слабые взаимодействия – но их много, и именно они составляют большую часть энергии в мире. Так в животном мире основную массу составляют не люди и киты, а мельчайшие организмы, тараканы да планктон. Вера и разум, любовь и деловитость – исполины душевного мира человека, но без надежды они вымрут в одночасье, как киты без планктона, как люди без слов, без тех слабых взаимодействий, которые составляют единственный канал передачи веры и любви.

Надежда, безусловно, отделима от веры. Именно с точки зрения верующего человека стоит признать надежду даром Божиим, который даётся тем, кто отказывается от веры, чтобы они были живы. Если без любви не может прожить ни один человек, то без веры можно прожить, питаясь одной надеждой, как и одной надеждой можно прожить, не имея веры. Строго выражаясь, надежда верующего человека уже не вполне надежда, ибо вера открывает рациональность надежды (хотя сама вера, конечно, рационально доказана быть не может). Только неверующий и может надеяться наотмашь, вполне. У этого есть оборотная сторона: умение надеяться может помешать искать веру. Вера чаще вырастает из отчаяния Иова, чем из надежд утешителей Иова. Эти надежды ложные, потому что они исходят из греховности Иова. Как бывает ложная вера, вера в Бога мстительного, так бывают и ложные надежды – надежды мстительные, рассчитывающие на то, что зло будет побеждено злом. Надежда чаще, чем вера, растлевает человека, превращая его в пассивное существо – этим фактом оправданы все обвинения в адрес надежды, предъявляемые скептиками, рационалистами. Тем не менее, скептик не учитывает одного: мир не плоский, мир выпуклый, в нём есть добро и зло, они не суть простые условности. Человек, который убежал в надежду как в кусты, противопоставивший надежду реальности , тоже скептик, только вывернувшийся наизнанку, тоже рационалист, только ошибившийся в расчётах.

Дерзость веры не то, о чём следует жалеть. Это дерзость ребёнка, которой можно умиляться, которую нужно в своё время пережить, чтобы крепко встать на ноги, но после определённой точки эта дерзость превращается в инфантилизм и агрессию. Нужно стать совершеннолетним верующим – то есть, не держаться за руку матери, а дерзость подразумевает наличие чьей-то руки, которая держит человека, а человек дерзко вырывается или дерзит языком. Когда же дерзость проявляется в желании обратить человека ко Христу до захода солнца, чтобы не умер, полезно вспомнить, что сам Иисус изрядно поддел тех, кто в поисках обращённых рыщет по всему миру аки волк (Мф. 23, 15). Кто создал Солнце, Тот и устроит, чтобы спасение не зависело от восходов, заходов, времени положения в кровать и прочих мелочей.

*

У фрондёров советских времён - тех, которые на площадь не выходили, а просто пили - было два символических тоста: "За успех нашего безнадёжного дела!" и "За её величество!". При последнем полагалось вставать.

Христианское дело тоже безнадёжное. Иисус никогда не призывал надеяться - Он сеял веру и искал веру, не надежду. О надежде много писал апостол Павел, с него, видимо, началось возвышение этого слова до неразрывной триады "вера, надежда, любовь".

В евангелиях же надежда упомянута считаные разы и больше в саркастическом контексте. Только в цитате из Исайи у Мф. 12, 21 упоминается надежда народов на грядущего Помазанника, и тут в синодальном переводе совершенно верно поставили "уповать", а не "надеяться". "Надежда" ассоциируется с расчётливостью - Иисус порицает делающих добро в надежде на благодарность. Надеялся на чудо невеликий Ирод. "А мы-то надеялись", - за этот вздох Иисус назвал учеников Эммаусе "несмыслеными". В переводе с синодального - глупцами (Лк. 24, 25). С большим сарказмом отозвался Иисус и о тех соотечественниках, которые надеялись на Моисея - мол, Моисей-то и будет главный прокурор на вашем процессе (Ио. 5, 45).

Иисус посмеивается над надеждами, потому что Он есть исполнение надежды. Дело христиан совершенно безнадёжное, более безнадёжное, чем построение демократии в России, потому что демократию даже в России построить можно, а построить Иисуса - невозможно. Во всех смыслах. Нельзя Христа заставить служить себе - при всём Его в высшей степени отсутствующем виде, Он исключительно независим. Нельзя сочинить Иисуса, нельзя родить - уже рождён. Не на кого надеяться, потому что надежда исполнилась. Поэтому святые не фрондируют - фрондировал Иисус, христианам остаётся воспользоваться созданной Им ситуацией.

Английскую королеву, кстати, тоже можно оставить в покое. Это не означает, что для христианина Христос - вроде английской королевы. Хотя бывает такое к Нему отношение, но вопреки христианству. Просто Воскресение всё поставило с головы на ноги. Уже не люди надеются на Бога, а Бог надеется на людей. Надеется на предавших Его, на распявших Его, на оставивших Его. Поэтому и воскрес не у Себя на небе, а у нас на земле - чтобы мы видели, что Бог нас прощает и надеется, чтобы мы отзывались на Его надежду своей верой.

*

Принято считать, что христианская надежда побеждает языческий трагизм. Нет, христиане не слащавые оптимисты. Более того: существует христианский трагизм, более глубокий, чем трагизм языческий. До Христа трагедия есть столкновение свободы и рабства, после Христа трагедия есть столкновение любви и свободы.

*

Безысходность - не состояние, а чувство и очень странное слово. Странность в перекличке со словом "исход". Безысходность есть рабство без Бога, без Моисея, без Красного моря, без трусливых соотечественников, без жестоких правителей.... Но ведь не бывает же такого рабства? Следовательно, не бывает и безысходности. Всегда есть какая-то пестрота в мире, а где пестрота, там найдётся и место для самого главного штриха - Исхода. Если есть картина, значит, есть холст, если есть холст, значит, есть рама, если есть рама, значит, можно выйти из рамок. Исход выводит из рамок. Безысходность отрицает, что за рамой что-то есть. Да именно за рамой всё и начинается!

Когда нет выхода, надо искать Вход.

Первые страницы Библии сообщают, что у этого Входа стоит ангел с огненным мечом, чтобы мы не могли войти. Последние страницы Библии сообщают, что ангела с огненным мечом сменил Иисус с игом, бременем и крестом. Так что вход не только есть, но ещё и открыт.

Ежи Лец мудро сказал: "Ну, пробьёшь ты головой стену - и что ты будешь делать в соседней камере?"

Пробивать надо потолок.

Так известная головоломка, где из шести спичек надо сложить четыре треугольника, не решается, пока спички раскладываются на плоскости. Их надо составить в пирамиду.

СЕДЬМОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО БЫТИЯ БОЖИЯ

Замечательный вопрос 12-летнего мальчика: "Ну есть Бог, ну и что? мне-то какая польза?" Как говорил кот Матроскин: "Общественный труд для моей пользы - он объединяет!" В общем, Бог нужен "низачем". Бог ненужная, лишняя "вещь". Он выше "нужности". А так... нужен он в разные возрасты по-разному. Иногда чтобы не сойти с ума. Иногда чтобы любить. Чаще, чтобы чувствовать себя любимым и нужным. Всегда - чтобы человеческая способность думать и общаться осуществлялась полностью, обращалась к Тому, Кто более всех умён и общителен.

*

Физик Стивен Хокинг заявил: "Я доказал, что возникновение Вселенной могло произойти по законам физики. Но это не доказательство, что Бога нет, - это лишь показывает, что в Нем нет необходимости" (НГ, 14.5.2003) . Конечно, в Боге нет необходимости - за что отдельная и особенно искренняя благодарность Творцу. Только сатана хотел бы быть необходимым - мол, нет выбора, кроме греха. О Боге лучше всего сказал Оскар Уайльд: подлинно необходимо лишь ненужное.

Потребность в доказывании бытия Божия является признаком не самого благополучного душевного состояния человека. Не случайно великие христианские богословы Средневековья, которые разрабатывали проблему бытия Божия, говорили не о "доказательствах", а о "указаниях". Причем, они имели в виду не указания в бюрократическом смысле слова, не приказы, подлежащие выполнению, а намеки, разбросанные тут и там по бытию, намеки, совершенно ясные, если вера уже пришла, но отнюдь не очевидные, если веры нет. Эти богословы были глубоко верующими христианами, они жили в Церкви, которая тогда включала в себя весь народ их родной страны, им не было нужды силой доказательств тянуть в Церковь ни себя, ни, тем более, других.

В двадцатом столетии положение изменилось: верующие постоянно ощущают себя меньшинством. Многих верующих это пугает, тогда они и начинают искать доказательства бытия Божия, тогда как Христос призывал прежде всего искать Царства Божия. Жизнь по заповедям Христа - вот самое ясное указание на то, что есть Бог, что Иисус - воскресший Сын Божий, продолжающий посылать Духа верующим. Но такая жизнь не всегда мила тем, кто называет себя христианами.

Священник Павел Флоренский, написавший хлесткую фразу о том, что икона Рублева - лучшее доказательство бытия Божия, был человеком глубоко раздвоенным и нравственно, и интеллектуально. Большевики убили его точно так же, как убивали и святых, и подонков, а рублевскую икону сделали одним из ходовых символов своей державы, не становясь при этом ничуть не верующими. Так в очередной раз было доказано, что никаких доказательств бытия Божия быть не может.

Когда же большевистское безбожие стало сменяться не менее большевистским православием (началось это еще в 1960-е годы), потребность в доказательстве опять появилась. И доказательство по-большевистски стали искать в возмущении несправедливостью идейных врагов, которыми теперь стали атеисты. Максим Соколов заявил, что "седьмое доказательство бытия Божия" - та ненависть, с которой к православию относятся атеисты (Известия, 17.6.2004).

Множество носителей националистического православия тщательно подсчитывали ущерб, который нанесли коммунисты Церкви, возмущались снесенными храмами, а когда появилась возможность - стали требовать компенсаций. Христианство стало для таких людей новым идеологическим оправданием агрессии, как раньше оправданием агрессии был марксизм. Раньше они агрессивно смотрели на мир, потому что обижались за угнетенный пролетариат. Теперь они агрессивно смотрели на мир, потому что обижались за гонимых православных, за распятого Христа, за Бога, Которого посмели заподозрить в несуществовании.

Борьба с чужим неверием заменяет личную веру. Борьба с врагами Божиими успешно дает возможность помахать языком, мечом, кулаком. Что нужна этим людям именно борьба, видно из того, что они постоянно нападают на невиновных, видят кощунство там, где его нет. Православные параноики, однако, очень расчетливы и умеют вовремя остановиться. Они травят художников, которые не только не собирались кощунствовать, но которые, будучи не менее параноиков православными, языком художественным обличали нехристианское в Церкви, обличали ханжество и фарисейство, чтобы очистить Церковь. Но православные параноики всегда делают вид, что не замечают реальных кощунств, которые совершаются сильными мира сего.

Эта жизнь по двойному стандарту и выдает истинную природу их охранительства: не Бога они охраняют, они охраняют себя от необходимость быть христианами на деле, а не на словах, не на митингах, не на погромах, доказывать бытие Божие не гневом, а любовью. Среди крестоносцев и инквизиторов новейшего времени - фельетонисты-алкоголики, священники, берущие кадило в руки только по большим праздникам, проповедники целомудрия с вереницей оставленных женщин за плечами. Но совесть их спокойна: они доказали свою верность Богу. Жаль только, что Бог, вполне вероятно, пошлёт их с такой верностью туда же, куда посылает козлов с их рогами.

*

СВОБОДА ВЕРЫ

Христианство происходит от греческого слова “христос” — “спаситель”. Это перевод еврейского слова “мессия”, “машиах”. Вера в приход мессии запечатлена в книгах древнееврейских пророков, которые почитаются сегодня и иудеями, и христианами. Раз иудеи веруют в будущий приход “машиаха”, “христа”, их можно было бы  называть “христианами”, но они сами не захотели бы этого. “Христианин” можно назвать иудеем, который верует, что Христос уже пришёл. Иисус Христос родился среди иудеев, говорил на одном языке с ними, исполнял их обряды, любил их. Все первые христиане были иудеями. Они называли себя “Новым Израилем”, но имели в виду, что они — Израиль настоящий, подлинные иудеи. Иудеи отрицали право христиан считать себя Израилем.

Теперь иудеи подчёркивают, что христиане неправильно считают Иисуса мессией, отступают от веры Израиля в Единого Бога и от обрядов этой веры. Христиане же, напротив, считают, что именно они сохраняют верность Единому Богу, Который Сам открыл о Себе и о пути к Себе нечто новое. На вопрос “что такое христианство?” христианин может ответить: “Это вера во всё, во что веровали иудеи накануне прихода Христа, и вера в то, что открыл Христос”.

Христиане почитают и читают те же священные книги, что иудеи. Христианин, как и иудей, верит в сотворение мира Единым Богом, в то, что Бог заключил Завет (договор) с Авраамом и его потомками о спасении их. Различие в том, что христианин верит в то, что Иисус исполнил этот договор, а иудей в это не верит. Христианин считает договор с Авраамом “устаревшим”, “ветхим” Заветом, верит в то, что Иисус Христос обновил договор Бога с людьми, изменив его, распространив на всех людей, готовых поверить. Христианин считает, что Откровение Божие содержится и в древних книгах Израиля, которые называются в христианстве “Ветхим Заветом”, и в книгах, рассказывающих о Христе — “Новом Завете”. Иудей считает, что нет никакого “нового завета”.
Существует глубокий конфликт между христианством и иудаизмом именно из-за невозможности доказать, христианское или иудаистское понимание Бога и Его Откровения точнее. Иудеи свободны остановиться и считать, что, если Бог открыл Себя как Единого, значит, Бог не может открыть Себя как Единого в трёх Лицах. Христиане считают, что человек свободен остановиться, но не свободен останавливать ни Бога, ни другого человека. Судьёй в вопросах веры может быть только Тот, в Кого веруют.

Свобода веры проявляется не только в невозможности решить спор между иудаизмом и христианством, но и в невозможности в обязательном для всех порядке определить, какое именно религиозное движение является христианством, а какое нет. Христа почитают многие религии. Ислам сохранил многие рассказы о Христе, но мусульмане считают правильным почитать Его только как “пророка”. Христианами называли себя древние гностики. Сегодня существует множество религиозных движений, которые называют себя христианскими. В 19 веке возникла религия бахаи, которые считают, что христианство входит в их учение как составная часть. Большинство христиан — католики, православные, протестанты — считают, однако, все эти и многие другие веры не христианскими. Христианство даже создало понятие “ереси” — ложного учения о Христе, “ненастоящего христианства”. Оказывается, невозможность остановить веру проявляется и в том, что иудаизм не в силах монополизировать Библию, и в том, что Церковь не может монополизировать имя Христа.

Вера по определению есть свободный выбор человека. Никто на земле имеет права решать за другого, какая вера правильная, кто правильно верует в Христа, а кто нет. Большинство православных, протестантов и католиков считают друг друга исповедующими одну веру — христианство. Но многие православные считают католиков и протестантов вовсе не христианами, а еретиками и иноверцами. Есть протестанты, которые считают “неправильной” веру католиков и православных. Верующие договориться между собой не могут. Всегда найдётся хотя бы один человек, который заявит, что он иначе верует, чем все остальные. Поэтому неверующие и инаковерующие (а ни одна религия в мире не исповедуется большинством человечества; христиане составляют около четверти населения земного шара), не дожидаясь, пока верующие придут к согласию, употребляют слово “христианство” по-своему, так, чтобы оно помогало ориентироваться в мире.

"Вера даётся каждому. ... Вера не окрашивает нашу жизнь в особые цвета, как талант, скорее она является полотном, на котором эти краски себя обнаруживают" (Гуайта Дж. Жизнь человека: встреча неба и земли. Беседы с Католикосов Всех Армян Гарегином I. М., 1999. С. 77).

*

Подробнее о свободе веры.

*

Книга Армстронг в своё время изрядно нашумела. Для атеизма она то же, что очерк истории религий о. Александра Меня дл православных: популярный ответ на популярный вопрос. Только слово "популярный" имеет два значения, и ответ - "популярный" в смысле "простой", а "популярный вопрос" в смысле "часто задаваемый сложнейший вопрос". По простоте Армстронг безусловно опережает Меня. Она простодушно думает, что наука "приучила нас обращать внимание прежде всего на физический, материальный мир" и в этом смысле дальше физики Краевича для пятого класса гимназии не ушла. Однако, это характерно для массового атеизма современности. Его извиняет то, что массовая религиозность ещё и до Галилея не дожила. Если бы в таком же духе описывали историю, к примеру, XIX века, автора бы тут же закидали тухлыми помидорами.

*

Старец Варсонофий Оптинский советовал в случае сомнений помолиться усердно, положить три земных поклоны, спросить свою совесть и поступить так, как она подскажет, пусть даже она не очень уверенно говорит. Если совесть колеблется и ничего определённого не говорит, то принять любое решение и "более не смущаться, предав всё прочее на волю Божию". Так возвращается идея жребия, "урима и туммима". Только теперь случай вставлен в тиски, где одна половина - доверие к себе, к своей совести, а вторая - доверие к Богу, Который может и из ошибки изготовить варенье.

*

Вера в то, что какая-то часть ("душа") человека не исчезает после смерти, что умершие "приходят", "являются", пытаются что-то сообщить, - эта вера распространена более веры в Бога. В религиях, напротив, конденсируется совсем другой опыт - опыт более сложный, более трагический и высокий, опыт "возвращения в прах". Религиозные обряды и учения скорее со скепсисом относятся к бытовой, интуитивной вере в умерших как не совсем умерших, помогают живым осознать или, точнее, принять факт смерти во всей его полноте и необратмости. Это нелегко, потому что противоречит повседневному опыту: кому-то тёща явится, кому-то отец Гамлета.

Вера в воскресение более всего противостоит суеверному отношению к умершим. Суеверие - страх перед тем, что умерший вернётся. Суеверие - попытка его вернуть с целью, куда же он засунул семейные бриллианты. Суеверие - разговоры с мёртвым. Это агрессия известного на Неизвестное, мира сего на Иное, попытка проекции и переноса привычного на Новое.

Вера же есть обращённость к Богу. Вера в Воскресшего и Судящего не говорит с умершими, а говорит с Воскресшим и Судящим. Здесь и открывается возможность "молитвы святым", "коммуникации со святыми" - не разговора наподобие того, как мы говорим с живыми, тем более, не обращения к святому как к начальнику. Это общение с Богом, которое вдруг оказывается и общением с людьми - неважно, мёртвыми или живыми. Обнаруживается центр, глядя на который мы обретаем новое, "боковое" зрение. Глядя на Бога, краешком глаза видим святых. Это "краешком" несравненно богаче и глубже того общения, которое было у нас, возможно, с тем же святым при его жизни. Это "боковое" не прагматично, бесцельно, вообще "не в лоб", но насыщенно бесконечно.

*

«Бог есть!»

Ну, есть. И что? Может, в магазине есть пиво, может нет. Я же не начинаю петь: «Верую в пиво». Пиво мной не интересуется, я отвечаю ему тем же.

«Христос воскрес!»

Ну, воскрес. Это, доказывает, что Бог, видимо, интересуется нами, но вообще-то мячик упал, мячик взлетел. Мячика нет. Христос вознёсся. Поезд ушёл.

А вот нет формулы для выражения главного! Главного для тех, кому важны не вообще факты, а факты, влияющие на жизнь. Не говорят ведь «Дух сошёл!» - «Воистину сошёл!» Потому что «Дух сошёл» невозможно произнести раз и навсегда установленным способом.

«Я мыслю, следовательно, я существую». Ну, пиво, значит, тоже мыслит, ведь оно существует. Что ж, теперь пива не пить, если кто любит это дело?

Бог есть, следовательно, я могу любить.

Только именно это, самое главное, бессмысленно заявлять, как заявляют «верую». Где о любви заявляют как о догмате, там любви нет. Где любви учат, там нет любви. Где считают свою любовь заменой Богу, там нет любви. Где любят так, что считают себя слабыми в любви и хотят любить больше и больше – там Бог, воскресение и Дух.

*

Бог в сердце, в человеке, но Бог не есть человек. Бог есть Бог потому, что Он способен находиться в человеке так, что есть искушение принять Бога за собственную фантазию.

Блаженны неверующие, считающие Бога фантазией и не поклоняющиеся ему. Они не грешат идолопоклонством. Верующий всегда рискует поклониться не Богу, а идолу, подменив Бога своими чувствами.

Блаженны верующие, когда Бог даёт им почувствовать, насколько Он – не чувство, насколько Он не внутри. Бог – не в сердце, Бог – каменная стена. За Богом как за каменной стеной. Только эта стена не отгораживает от людей, она отгораживает от зла. Стены каменной гробницы – вот «каменные стены», за которыми Бог проходит испытание «на прочность».

Оставит Бог верующих или нет? Он может оставить верующего, не воскреснув, может – вознесшись и не вернувшись. Иисус не только воскресает, Он посылает Духа. Бог словно делает человечеству искусственное дыхание, только это «искусственное» и есть человечность.

Бог одновременно внутри и вовне, трансцендентен и имманентен. Вера в Бога одновременно чувство и знание, то есть нечто отличное от чувства и существующее тогда, когда чувства нет. Вера как чувство доверяет Богу как себе. В этом её сила, в этом её слабость – ведь каждый знает свою слабость, свою временность, никто не может любить себя как Иного, хотя каждый может поклоняться себе как Единственному. Вера как знание уверена в Боге как в абсолютном оружии, то есть в таком оружии, самого существования которого достаточно, чтобы быть уверенным в своём выживании при любых обстоятельства. В этом сила веры-знания, в этом её слабость – ведь нельзя любить оружие, хотя можно ему поклоняться. Это не две разных веры, это два полюса веры.