В 1946 году Клайв Льюис написал эссе «Человек или кролик», в котором утверждал, что «если христианство истинно, просто не может быть, чтобы приверженцы его и противники были одинаково оснащены для «хорошей, правильной жизни».
Льюис сравнил христианина с врачом, с хорошим врачом. Нехристианин, возможно, хороший человек — даже лучше христианина — но хуже врач, потому что не знает всей правды о человеке. «Вот — дверь, за которой вас ждёт разгадка мироздания. Если её там нет, христиане обманывают вас, как никто никого не обманывал за все века истории. И всякий человек (человек, не кролик) просто обязан выяснить, как обстоит дело, а потом — или всеми силами разоблачать преступный обман, или всей душой, помышлениями и сердцем предаться истине».
Чем уж кролик не угодил Льюису, трудно сказать — но ведь и «тому» Льюису кролик тоже, скорее, не угодил, ведь в «Алисе» кролик символ конформизма и лакейства.
«Мы должны родиться заново. Все кроличье в нас должно исчезнуть — и то, что роднит нас с похотливым кроликом, и то, что роднит нас с кроликом ответственным, порядочным, приличным. Шерсть будет вылезать с кровью, и, изнемогши от крика, мы вдруг обнаружим то, что было под шкуркой, — Человека, сына Божия, сильного, мудрого, прекрасного и радостного».
Понятно, что Льюис ошибался, не сразу понятно, в чём. Ошибка же типично неофитская и ведет к пошлому "выдавливай из себя раба". Новообращённый так потрясён благодатью, что недооценивает благодать. Он похож на мещанина во дворянстве, который не подозревает, что говорит прозой. Он не выбирал прозу, просто его одарили прозой. «Не вы Меня избрали, Я вас избрал», — слова Христа. Льюис пришёл к христианству не путём размышлений. Он размышлял, обсуждал христианство с Толкиным, но к христианству пришёл, потому что Дух Божий коснулся Льюиса.
Толкин никогда бы не призвал выдавливать из себя хоббита, а ведь хоббиты это именно кролики, и норы их кроличьи, и лапы их кроличьи, и трусость их кроличья, и храбрость тоже. Но Толкин родился в христианстве, и он знал, что христианство не про выдавливать из себя, а пропускать в себя.
Апостолы хотели свести огонь с неба на грешников — а кончилось тем, что огонь с неба сошёл на апостолов.В день Пятидесятницы: Дух Божий воспринимался как огонь. Оказалось продуктивнее.
Да, христианин знает о мире больше, чем неверующий. Но спасает не знание того, что Бог есть, спасает даже не вера — спасает Бог. Никто не посмеет сказать, что Бог не может жить в неверующем. Тот неверующий, над которым издевается Льюис, приравнивая его к кролику — это просто неверующий мещанин. Проблема не в том, что он неверующий, а в том, что он обыватель. Так ведь и христианин может быть обывателем! А великим инквизитором только христианин и может быть, как это ни кошмарно. Христианин становится инквизитором всякий раз, когда путает знание о Боге с благодатью Божьей.
Христос-то никогда учеников не сравнивал с врачами. Себя — да, сравнил, с горькой самоиронией — «врачу, исцелися сам, скажете Мне». Никого не могу излечить! Нет, геморрой или экзема, это ко Мне, но это же чепуха, это любой районный врач должен уметь лечить, зачем же Бога напрягать. А главное — Бог лечит, умирая на Кресте.
И христиане, и верующие, и неверующие, оснащены одинаково плохо. Знания разные, но знания — не главное. Можно знать всё о Троице, но не знать, как помочь вот этому конкретному человеку. Да и себе как помочь! Богословы редко бывают святыми или хотя бы милыми. Был один великий врач-христианин — Швейцер — так тот был обычный врач, безо всякой сентиментальности, довольно свирепый к пациентам и Бога не поминал всуе, в отличие от Льюиса.
«Выяснить, как обстоит дело» — хороший совет врачу, но плохой совет христианину. Нету дела, нету «обстоит», нет и не будет ясности. Напротив: чем дальше в лес, тем тем темнее — это любой заяц скажет.
Может, может неверующий — или иноверец — быть отличным врачом человечества, лучше кучи христиан. Водораздел проходит не по вере и неверию, не по знанию и незнанию. Это — условие настоящей веры, которая свободна от пользы, это следствие настоящего Бога, Который свободен прийти к любому, дать благодать, не требуя крещения. Что, зачем тогда креститься? Так, если человек креститься только для того, чтобы стать хорошим человеком, то его крестить нельзя. В шею его надо ласково так погнать куда подальше. На волю. Пусть пройдёт тёмный лес и вернётся уже не «для святости», а «просто так». Пусть родится к свободе, а не к обязаловке, чтобы нести миру не знание с рецептиками, а благодать Божию со своим смирением.
У Гюстава Доре есть одна очень странная гравюра 1868 года. Странная и мощная. Ночной лес, чуть освещенная солнцем поляна, на которой скапливаются зайцы. Зритель понимает, что зайцы именно сходятся, сбегаются на эту поляну, освещенную тонким полемесяцем. А в центре гравюры черный проем. Доре решил одну из самых трудных для художника задач: изобразить чистый черный цвет.
Формально это иллюстрация к басне Лафонтена о том, как однажды на перед самой зарей он забрался в лесу на дерево у поляны с тимьяном. Когда кролики собрались на поляне угоститься тимьяном, он застрелил одного. Другие бросились по норам, но через недолгое время опять стали собираться на поляне. Не так и человечество, философски вздыхает Лафонтен, обращаясь ни много ни мало к герцогу де Ларошфуко, ищет рая безопасности и удовольствия, когда налетает буря, прячется по норам, но потом опять, забыв испуг, идет вперед. Не слишком умная басня: или Лафонтен думает, что лучше не прятаться? Или что лучше не искать смысла и жизни? Но главное в другом: Доре не изобразил охотника, не изобразил убитого кролика, он изобразил черный проруб посреди привычного мира. Что-то притягивает именно к этой вертикальной черноте, хотя вокруг и тимьян, и огромный лес, уже начинающий светлеть, а все-таки тянет именно в черноту, потому что за нею ощущается свет настоящий, незатухающий.
Эта гравюра - парная к гравюра Доре 1890 года, изображающей заключенных, идущих кольцом в тюремном дворике. Над заключенными пролетает голубь как над Иисусом при крещении в Иордане. Только нет ни Иордана, ни Иисуса. Эту гравюру Доре прославил Ван Гог, сделавший ее реплику в цвете. Несвобода - движение по кругу привычного, где каждый камушек наизусть, движение в дыре, углубляющее дыру. Свобода - движение в неизвестность, во мрак, в бесконечность.
