Насилие бывает разное.
Солдат, убивающий человека, или даже солдат, убивающий зайца, чтобы съесть, совершает насилие материальное, убивает тело и делает это автоматически, бездушно.
Мединский, убивающий науку, убивает душу. Он не военный, он некто намного хуже. Он убивает не ради еды, а исключительно ради самоутверждения, карьеры в тоталитарной структуре.
Это означает, что военному проще быть философом, чем министру культуры. Действительно, Сократ и Платон были, помимо прочего, военными, они сражались и убивали.
Впрочем, в эпоху Сократа военным был всякий свободный взрослый гражданин полиса. Интереснее казус Декарта, который был не просто военным, а зарабатывал на жизнь как наемник. В 16120 году участвовал во взятии Праги (было бы уместно поставить Декарту памятник на Белой Горе), потом в осаде Ла Рошели.
Вадим Рабинович (автор «Интроспекции зайца») в своей 700-страничной книге рассказал анекдот о Фоме Аквинате и Альберте Великом, которые отказываются смотреть на крота, желая обсуждать идеального крота. Что характерно, Рабинович признается, что не помнит, откуда у него в голове этот анекдот, но считает это неважным.
Легко осуждать средневековых теологов за то, что он тормозит развитие науки, запрещая вскрытие умерших, отказываюсь ставить эксперименты и наблюдать за животными.
Только Декарта осуждают именно за то, что ставил эксперименты над животными, занимался вивисекцией. Декарт принципиально препарировал собак и зайцев живыми. Полемизируя с Гарвеем, Декарт писал: «Если вы отрежете заостренный кончик сердца у живой собаки и вложите пальцев в одну полостей...» (Cottingham 1985:317).
Зайцев Декарт препарировал по той простой причине, что они были дешевы. У собак обычно есть хозяева, с которыми надо разбираться. Таким образом, зайцы платили жизнью за свою независимость.
Декарт прекрасно иллюстрирует, что такое предрассудок, именно своим отношениям к зайцам и вообще к животным. Он считал животных автоматами, а тестов у него было два — и один из них это тест Тьюринга, предназначенный выявить, когда можно говорить о кибернетическом устройстве как об идентичном человеку существе. Животное не говорит, не сообщает человеку о своих мыслях и чувствах, следовательно, животное не животное («animal»), животное — скотина («brute»), и визг животного, которому вскрывают грудную клетку, есть всего лишь сигнал, подобный звону колокольчика.
Первый закон о запрете вивисекции животных был принят лишь в 1878 году. Возродили Средневековье?
К чести Декарта стоит заметить, что он, во-первых, не был категоричен, во-вторых, кажется, он не был уверен и в том, что человек есть человек, а не биоавтомат подобно зайцу. У него не было бессознательного двойного стандарта, у него были сомнения.
Что до теста Тьюринга, то можно его усовершенствовать: кибернетическое устройство тогда станет равным человеку, когда начнет давать имена.
Тут граница не между человеком и зайцем, а между человеком и всем мирозданием. Человек не просто называет вещи и животных, человек создает сложную, иерархическую систему имен. Собакам и кошкам имена даются, тараканам — ни за что. Коровам и лошадям имена даются, но совсем не по такому принципу, по которому даются домашним животным. Зайцам имена даются лишь в сказках. Впрочем, ребенок может дать имя игрушечному зайцу, если тот любимая игрушка, так что дать имя, личное имя, есть прежде всего акт любви. Всякая любовь есть познание, хотя не всякое познание есть любовь.
Человек дает имена (называет) разным моделям искусственного интеллекта, но еще не было случая, чтобы ИИ начал давать пользователям имена. Именно это имел в виду Декарт, сомневаясь в разумности зайцев. Дать имя не означает познать (иногда даже означает ошибиться в познании), но познать, не давая имени/названия — просто невозможно. Вот познавать, избегая вивисекции, можно? Надо постараться!
В античность были рассказы о врачах, которые препарировали живых людей (рабов, преступников), хотя, кажется, рассказы эти не достоверны и лишь подчеркивали сложность хирургического дела. Когда христианские моралисты подвергли Гарвея и Декарта критике за вивисекцию, это было не так уж скверно, не от фанатичности, а от сомнений: а вдруг все-таки животные не сигнализируют, а реально страдают? Страдание — тест на человечность, если страдание — чужое, пускай даже и зайца. Я сострадаю, следовательно, я не Декарт, а возможно, человек. Лучше сострадать, чтобы доказать свою человечность, чем бессердечно резать живого зайца. А как насчет кем-то убитого и тушеного в белом вине зайца? Сострадать ему это еще человечность или уже придурь? Видимо, это определяется логарифмом от интенсивности голода.
