Выражение «фальшивый заяц» (кажется, исчезнувшее из разговорной речи в прошлом тысячелетии) обозначает мясную запеканку, изготовленную в форме для запекания настоящего зайца.
Вот почему философия есть прежде всего вопрос о форме и содержании. К физике это тоже относится, ведь «Эврика!» выкрикнуто было о том, как определить, содержится ли золото в предмете, по форме напоминающем золотую корону. Архимед, покоившийся в ванне, выскочил из нее от ужасной мысли, что он может быть частью ванны. Как доказать себе и миру, что ты не бездушный мрамор? Выскочить и голым, непременно голым побежать по улице, выкрикивая «эврика!»
У Архимеда это не получилось, он был древний грек и никогда не был голым, только нагим, даже если он почему-либо терял тот превосходный мраморный фиговый листок, по которому в музее легко опознать мраморную статую древнего грека.
Форма для запекания зайца – изобретение баварцев, делалась она, в зависимости от доходов владельца, керамической или медной. Делалась она так, что похожа, в зависимости от испорченности фантазии то ли на грушу, то ли на совсем неудобоназываемый предмет (хотя можно ли то, что скрывали древние греки под фиговыми листками, считать предметом, объектом? Не являтся ли это субъектом, хотя бы в потенции? Слово «потенция» неслучайно же тут возникает, как и отсылка к «Носу» Гоголя или к главе о носах у Стерна. Некоторые субъекты дают этому объекту имя, и имя собственное, очень личное, подчеркивая его субъектность).
Философ, разумеется, сравнит ее с буквой игрек. В две расширяющиеся части формы помещались раздвинутые задние лапы зайцы. Форма ставилась на печь и, более того, на крышку насыпались угли, она специально делалась с бортиками.
Однако, как говорили французы, чтобы сделать рагу из зайца, нужно иметь хотя бы кошку. Это глубокая самоирония, потому что тушка зайца без шкурки практически неотличима от таковой же тушки кошки, и велик риск на рынке acheter le chat pour le lièvre, купить кошку вместо зайца. Отсюда запрет на продаже зайцев без шкурки хотя бы на лапках.
Немецкие философы, однако, часто оказывались даже без кошки. Или им было жалко кошек. Тогда форму для зайца наполняли фаршем из говядины и свинины, а в качестве начинки клали вареные яйца.
Ложного зайца называли иногда лицемерным, но чаще присваивали ему какую-нибудь национальность: богемский, шведский, польский. Нужно ли доказывать, что не баварцы называли фальшивого зайца баварским? Что «польским» зайца называли немцы, а не поляки? Нужно, но это недоказуемо. Примечательно, что англичане называли фальшивого зайца не французским зайцем, а рубленым.
Карл Поппер внедрил процедуру фальсификации в философию. Это презумпция невиновности, вывернутая наизнанку. Теория является научной, если теория фальсифицируема – то есть, может быть опровергнута, может оказаться ложной.
Бытие настоящего зайца определяется тем, что возможен фальшивый заяц. Звучит немного дико, но только на первый взгляд. Лихо Одноглазое не является настоящим, потому что невозможно фальшивое Лихо Одноглазое. Не бывает поддельных кентавров, потому что не бывает настоящих кентавров.
Пока речь идет о кентаврах и кроликах, всё в порядке. Но как только философ подходит к человеку, порядок рассыпается. Это не всем нравится, некоторые ставят порядок – орднунг – даже выше безопасности.
Бывают ли фальшивые люди? Это слишком всеобъемлющий вопрос, который лучше сузить «бывают ли фальшивые философы». Ответ очевиден: сколько угодно.
Вот здесь нужно с горечью признать, что Борис Рабинович, автор того самого текста «Заячья жизнь», был не то чтобы фальшивым философом (хотя им он тоже был), но плохим историком. И его исследование «Заячья жизнь» было не исследованием, а стихотворением, и называлось оно не «Заячья жизнь», а «Трансмутация зайца» (министр культуры, разумеется, не мог запомнить слова «трансмутация», у него в голове места было только для слова «трансгендер»).Но главное, стихотворение было забавное, а исследование – нет. Исследование было плохим.
На самом деле, это ужасно. Том в 700 страниц – плохое исследование. Стоил ли он денег налогоплательщиков? Это демагогия, потому что том был издан частным издательством. Правда, написана была книга в 1960-е годы, когда автор состоял на службе в институте истории естествознания и техники, а институт, как и все в тоталитарной державе, был государственный. Но на Рабиновича потратили сущие копейки в сравнении с тем, сколько потратили на Мединского, а до Мединского на атомные бомбы, на охоты Брежнева в Завидове и т.д. Целую страну пустили на ветер, ну и Рабинович немножко полетал, велика важность!
Можно ли доказать, что исследование Рабиновича плохое, нулевое, не имеет отношения к алхимии и Средневековью, просто переливание из пустого в порожнее? Можно, а зачем? Его книга сама стала историей – историей того, как замечательная философия Михаила Бахтина и замечательная филология Сергея Аверинцева породили сотни подражателей, жонглировавших терминами Аверинцева и, особенно, Бахтина (у Аверинцева своей терминологии и не было, а у Бахтина было богатое слово «карнавальный»). Отчасти это судьба всякой мысли – пройти через болото опошления и фальсификации, равно как и через горнило других мыслей.
Трудно представить себе ужас Бахтина, когда он прочел кусок книги Рабиновича и вынужден был написать на нее благожелательный отклик. Рабинович за откликом пришел к Бахтину домой. У Бахтина на столе сидел кот, на подобострастный вопрос гостя об имени животного, хозяин ответил: «Киссинджер» (1972 год, разгар бомбежек Камбоджи). Несколько изумленный Рабинович спросил, откликается ли животное на такое имя. «Первый слог выучил», — буркнул Бахтин.
Если же от Бахтина перейти к тематике Аверинцева, то идеальной фальсификацией, которую невозможно ни фальсифицировать, ни верифицировать, является древнегреческая эпитафия зайцу. Написал ее Мелеагр лет за сто до Рождества Христова. Мелеагр жил в Гадаре – той самой, откуда был гадаринский бесноватый. Эпитафия гласит (прозаический перевод мой):
«Я был длинноухим зайчишкой с мягкими лапками. Ребенком оторвали меня от материнской груди. Сладчайшая Фанион вырастила меня и холила меня на своем лоне, кормила меня весенними цветами. Я перестал тосковать по моей матери, но умер от переедания, ожирев от слишком многих пиров. Она похоронила меня недалеко от своего ложа, чтобы, почивая, видеть вместе со снами мою могилу около ее кровати».
Стихотворение – одно из трех, которые Мелеагр сочинил для Фанион, ухаживая за девицею. Жанр — эпитафия умершего домашнему любимцу – вполне традиционный, у Катулла есть несколько таких. Но никакой Аверинцев не может дать ответ на вопрос: это всерьез?
Указание на переедание, отмечала историк Анастасия Котова, звучит саркастически, тем более, что обожраться весенними цветами несколько затруднительно даже для зайца, особенно для зайца. Но язык, но стиль, но размер никак не саркастичны. И у Катулла некоторые такие эпитафии явно серьезно-умилительны. А некоторые сомнительны, сомнительны.
Проблема не в двух тысячелетиях, отделяющих нас от Гадары. Очень может быть, что сама Фанион не была уверена: Мелеагр стебётся или ластится. Мы же в себе не всегда уверенны, чем и даем пропитание психотерапевтам и психологам. Форма – форма человеческая, но содержание-то… Может, кролик на тарелке подлинный, а поедает его айн фальшер манн. Такое вот причастие философии.
