Если взять на необитаемый остров книгу какого-нибудь аналитического философа, то очень скоро остров опять станет необитаемым: повесимся от тоски и уныния. Вот если взять на необитаемый остров «Детство» Толстого, остров мгновенно станет густо заселенным, потому что все герои «Детства» живые-преживые, а особенно живые те, смерть которых описана.
Аналитическая философия не слишком аналитична, а философией ее можно называть только из вежливости. Она себя именует «аналитичной», отсылая к «Аналитике» Аристотеля. Мол, мы тут не платоны, у которого все туманно и неясно. У нас четкий язык, определенные понятия, побеждающие кривизну повседневного языка.
Какие уж там победы! Сплошная вивисекция, попытка свести бытие к автоматическим взаимосвязям. Как Декарт резал заживо зайцев, не обращая внимания на их крики, и делал вывод, что зайцы ничего не чувствуют. Классическая проекция: это Декарт ничего не чувствовал (что отчасти объяснимо тем, что он был боевой офицер).
Толстой написал «Детство» в 1852 году, когда уже сходил в могилу основатель позитивистской философии Огюст Конт, но ему на смену спешил Герберт Спенсер. «Прагматизм», «позитивизм»... В сухом остатке — желание измерить жизнь линейкой, а все, что измерению не поддаются, объявить не жизнь. Проскрустова философия. Вопрос о том, как сознание может познавать, заменяется утверждением, что сознания вообще не существует. Просто в мозгу импульсы бегают.
Мало уметь рассуждать и рисовать схемки, чтобы считаться Аристотелеем. Толстой — Аристотель (Достоевский же Платон). Аристотель не потому великий философ, что подгонял опыт под свои категории, а потому что умел создавать категории для осмысления опыта.
«Детство» — это целый океан. Помимо прочего, это побег Толстого от насилия, точнее, от войны. Какие-то эполеты в повести упоминаются, не более. Океан, прежде всего, по языку, который вполне может быть приравнен к гекзаметру. Океан, внутри которого разнообразные течения, омывающие острова, континенты, несущие корабли. Океан, порождающий ветра и движимый ветрами. Да, в «Детстве» есть пара неудачных, выспренних абзацев — они как пуповина, напоминающая, из какого же вычурного языка родилось это чудо. В «Детстве» и вся «Анна Каренина», с подлостью Облонского и самопожертвованием его жены, и все чудесные описаний предсмертных агоний. В «Детстве» уникальный толстовский юмор: «Ежели судить по настоящему, то игры никакой не будет. А игры не будет, что ж тогда остается?...»
Конечно, в «Детстве» и зайцы, при чем ни один не пострадал. В «Войне и мире» на зайцев охотятся и убивают, в «Детстве» это немыслимо, мальчик отпускает зайца живым и готов вместо зайца повиснуть на седле охотника. Толстой четко формулирует главный вопрос философии: как можно познавать, если для познания познания есть только познание? Как можно нарисовать зайца, если у тебя есть только синяя краска? Очень просто, надо воззвать к Богу (то есть, к отцу) и спросить, бывают ли синие зайцы.
На что Бог, «не поднимая головы, отвечал: «бывают, мой друг, бывают». Возвратившись к круглому столу, я изобразил синего зайца, потом нашел нужным переделать из синего зайца куст. Куст тоже мне не понравился: я сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и наконец так испачкал всю бумагу синей краской, что с досады разорвал ее и пошел дремать на вольтеровское кресло».
Вольтеровское! Нет, вольтерьянское!! Безбожническое!!!
Превращение зайца в куст, куста в дерево, скирду, облако и, наконец, в космос. Вот истинная трансмутация зайца. Вот не когнитивные ошибки, когда зайца не могут отличить от куста, а когнитивный прорыв, когда зайца превращают во вселенную. Синий заяц на синей бумаге — он существует? Да только на синей бумаге синий заяц вполне оживает и освобождается от позитивистских ограничений, постоянно перескакивая с голубой бумаги в голубое небо.
Мир Толстого — волшебный и чудесный, живой и бессмертный мир Аристотеля. Это мир ученого, любящего материальный мир, увлеченного им. Всё видимое в этом мире реально и не является никаким отражением чего бы то ни было. Символы отсутствуют как класс. «Потом любимую фарфоровую игрушку — зайчика или собачку — уткнешь в угол пуховой подушки и любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать»— это не символ, это реальность зайчика. Чувства плотяны как мороженое и страстны как пожар. Смерть есть смерть, жизнь есть жизнь, и они постоянно перетекают одна в другую. Кому-то этот мир кажется слишком сложным? Упростить? Зарезать живого зайца, чтобы понять? И что будет понято, позвольте полюбопытствовать.
В одном ряду с фарфоровым зайчиком: «После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: «дай Бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать».
Надо отдать должное Толстому, он вычеркнул слащавое «Но все эти мечты передать слишком трудно, не потому что они нелепы, но потому что они прекрасны». Это уже пошловато, это и не Аристотель, и не Платон, а просто Надсон.
А что там у Достоевского? Достоевский берет зайца у Гоголя: Ноздрев хвалился, что ловит зайцев за задние ноги. Ставрогин сравнивает Бога с зайцем, переиначивая французскую поговорку «чтобы сделать рагу из зайца, надо иметь хотя бы кошку»: «Чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы уверовать в бога, надо бога». Ну да, у Платона все философствования — застольные беседы, и зайчиков друг другу дарят, чтобы скушать. Правда, у Достоевского высокая прогностическая способность. Когда сатана/Ставрогин искушает Шатова, не желающего убивать и потому обреченному быть убитым, спрашивает, поймал ли Шатов зайца, Бога, тот «лепечет»: «Я... я буду веровать в бога».
Вот слабое место Платона: у него идеи — это выдуманные зайцы, зайцы Аристотеля всегда реальны. Достоевский же схож с Платоном еще и тем, что все его диалоги, что бы ни писал Бахтин, ничуть не диалогичны, имитация диалогов. У Платона еще хуже — у Достоевского просто раздвоение личности, а у Платона превращение отсутствующего опппонента в предмет издевательств. Если Сократ в самом деле так вел диалоги (что сомнительно), то его печальный конец был легко предсказуем. Хамить не к лицу даже философу.
У Толстого же даже монологи диалогичны.
Третий в этой троице Салтыков-Щедрин. Это подлинный Эпикур заячьей философии. Он даже не поленился написать две притчи («сказки») о зайцах. В одной, 1883 года, заяц, пойманный волком, дает тому честное слово, что не будет убегать. Волк отпускает его к невесте, заяц честно возвращается (правда, волк оставляет в заложники шурина). Видимо, Щедрина этот вариант не устроил, в 1885 году пишет второй, где зайца ловит лиса, никуда не отпускает, играет с ним как кошка с мышкой. Второй вариант посильнее будет: в нем смерть есть просто общая судьба всех зайцев. И не только зайцев, но и лисиц.
Конечно, эти сказки спустя сто лет обернулись «Кроликами и удавами» Искандера. Но Искандер стоик, а Щедрин именно что Эпикур. Разумеется, его эпикурейство вовсе не то, которое стало мемом – стремление к удовольствию, отхватить от жизни побольше. Настоящий Эпикур предлагал четыре лекарства – «тетрафармакон»: не бояться богов, смерти, боли, благодарить за немногое. Счастье – и в малом. «Не бояться богов» — это не атеизм и не позерство, это «не бояться судьбы», не бояться несчастий. Конечно, зайцы Щедрина отнюдь не эпикурейцы: они боятся, они глуповаты, но они, как ни странно, не трусливы. Перед лицом неминуемой смерти они ведут себя достойно. Тут у него прямая противоположность Толстому: «Бог дал зайцу трусость, и трусость спасает его». Толстой, как подобает Аристотелю, констатирует факт. Щедрин рисует идеал. Он не только Эпикур, он еще и вполне Екклесиаст.
Для полноты не хватает, конечно, стоиков. Так их полно, но не среди великих. Но там уже зайцы блистательно отсутствуют. Стоицизм сосредоточен на самоконтроле. Это не философия, это аскеза. Викторианство. Аналитическая философия, позитивизм и тому подобное – это все стоицизм в том отношении, что это поведение сильных, богатых, здоровых. Это идеология элиты, которой наплевать на добро и зло, на справедливость, на жизнь и смерть. Контроль! Доминирование! Влассссть! Медвежья философия, и если кто-то вспомнит, что есть еще медвежья болезнь, то да, пахнет такая философия… Никак. Щедрин пахнет слезами, Достоевский желчью (именно так, не наоборот), Толстой пахнет всеми запахами мира, а стоицизм Набокова и иже с ним пахнет пустотой роскоши, которая сама себе надоела.
Стоик живет в гостинице, как Набоков, эпикуреец и в бочке устроит Монрепо, Аристотель живет в лаборатории, и неважно, Ясная это Поляна или квартира, он из всего сделает лабораторию, а Платон с Достоевским живут в пивной.
