ФРИДРИХ ШЛЕГЕЛЬ

ИЗ "ЛЮЦИНДЫ"*

Оп.: Трактаты о любви. М., 1994. Страницы указаны по этому изданию.

Женский дух, как и женское платье, имеет
перед мужским то преимущество, что может
одним-единственным смелым сочетанием
преодолеть все предрассудки культуры и
гражданской условности и оказаться, одним
рывком, в состоянии невинности, в самом
лоне природы.
К кому же тогда может обратиться риторика
любви со своей апологией природы и
невинности, если не к женщинам, в нежных
сердцах которых глубоко затаен священный
огонь божественного наслаждения, - и
никогда не гаснет он совсем, как бы сильно
он ни был запущен и осквернен? Затем,
конечно, также и к юношам, к мужчинам,
которые остались еще юными. Но между ними
нужно сделать большое различие. Всех юношей
можно разделить на имеющих то, что Дидро
называет ощущением плоти, и не имеющих его.
Редкостный дар! Многие талантливые
проницательные живописцы тщетно всю свою
жизнь стремятся обрести его, и многие
виртуозы мужественности окончили жизненный
путь свой, так и не получив об этом ни
малейшего представления. Обычным путем
этого не достичь. Либертэн, может, и умеет
____________________
* Перевод А.Судакова по изданию: Schlegel
F. Lucinde. Munchen: Dietrich, 1918. 1.
25-27, 27-28,93-95.

развязывать поясок с некоторым подобием
эстетического вкуса, но тому
художественному чувству сладострастия,
которое только и делает мужскую силу
красотой, - только любовь может научить
юношу. Это электричество чувства, и при
этом душа тихо, молчаливо внемлет, внешне
же все как-то явственно прозрачно, как в
тех светлых точках на живописных полотнах,
которые так живо чувствует глаз. Это
чудесное смешение и гармония всех чувств, -
так ведь и в музыке есть совершенно
безыскусные, чистые, глубокие акценты, -
ухо человеческое, кажется, не просто
слышит, а воистину пьет их, если душа
жаждет любви. Но вообще-то ощущение плоти
не поддается дальнейшему определению. В
этом нет необходимости. Довольно того, что
для юношей оно есть первая степень
искусства любви, хотя оно - врожденное
дарование женщин, благосклонностью и
милостью которых его только и могут узнать
и воспитать в себе юноши. С теми
несчастными, кому оно неведомо, не следует
и говорить о любви, - ибо у мужчины от
природы есть хотя и потребность в любви, но
не предчувствие ее.
Вторая степень уже заключает в себе нечто
мистическое, и, как всякий идеал, она легко
может показаться противоразумною. Мужчина,
который не может утолить и удовлетворить
внутреннего желания его возлюбленной, -
такой мужчина не умеет быть тем, чем он
является и должен являться. Он, собственно
говоря, бессилен, и не может заключить
действительного брака. Хотя и наибольшая
конечная величина исчезает пред
бесконечностью, а поэтому одной лишь силой

проблему при всем желании не решить. Но кто
имеет фантазию, тот может научить фантазии,
и где она есть, там влюбленные с охотою
терпят временные лишения ради того, чтобы
быть потом щедрыми и расточительными в
своем чувстве; их путь ведет в глубины
души, их цель - интенсивная бесконечность,
неразделимость без меры и числа, - да им,
собственно, и незачем в чем-либо нуждаться,
- это волшебство может заменить им все. Не
молчите об этих таинствах! Третья и высшая
степень искусства любви есть постоянное
чувство гармонического тепла. Юноша,
постигший это, любит уже не только как
мужчина, но одновременно и как женщина.
Человеческая сущность в нем достигла
совершенства, и он взошел на вершину жизни.
Ибо очевидно, что мужчины от природы лишь
горячи или холодны; тепло в них нужно ещё
только воспитать. Но женщины от природы
теплы чувством и духом, и чувствительны ко
всякого рода теплу...
Среди них (женщин) нет непосвященных; ибо
каждая уже всецело таит в себе любовь,
неисчерпаемую сущность которой мы, юноши,
можем лишь понемногу постигать и постепенно
ей учиться. Раскрыта ли она уже в них или
только в зачатке, - это все равно...
Поэтому в женской любви нет степеней и
ступеней воспитания, нет вообще ничего
всеобщего; но сколько индивидов, столько же
неповторимых видов любви...

Метаморфозы

В сладком покое дремлет ребяческий дух, и
поцелуй влюбленной богини будит в нем лишь
неясные мечты. Роза стыдливости расцветает
на щеках его, он улыбается и, кажется,
раскрывает уста, но он не проснулся и не
знает, что с ним происходит. Лишь когда
прелести внешней жизни, умножены и усилены
внутренним отзвуком, пронизают все его
могущество, - открывает он глаза свои и
смотрит, торжествуя, на солнце, и
вспоминает теперь тот волшебный мир, что
увидел он в лунном мерцании. Удивительный
голос, разбудивший его, все еще звучит в
нем, но звучит теперь вместо ответа от
внешних предметов; и если он с детскою
застенчивостью стремится убежать от тайны
своего существования, с милым любопытством
взыскуя неизвестного, - всюду слышит он
лишь отзвук собственного своего томления.
Так и в зеркале реки глаз видит лишь
отражение синего неба, зеленых берегов,
качающихся деревьев и лица самого погружен-
ного в себя созерцателя. Если душа, полна
бессознательной любви, находит там, где
надеялась встретить любовь ответную, лишь
самое себя, - она замирает от изумления. Но
вскоре человек уж снова дает себя привлечь
и обмануть волшебству созерцания, чтобы
любить свою тень. Тогда наступает момент
прелести: душа вновь создает над собою
покров и вдыхает последнее дуновение
совершенства очертаний. Дух теряется и
блуждает в ясных своих глубинах и, подобно
Нарциссу, вновь находит себя в цветке.

Но любовь выше прелести, - и как скоро
бесплодно увял бы цвет красоты без
дополняющего творчества ответного чувства!
Этот момент, поцелуй Амура и Психеи, есть
роза жизни, - Вдохновенная Диотима2 открыла
своему Сократу лишь половину тайн любви.
Любовь есть не только молчаливое желание
бесконечности, - она есть также святое
наслаждение прекрасным настоящим. Она есть
не просто смешение, переход от смертного к
бессмертному, - она есть их полное
единство. Есть чистая любовь, неделимое и
простое чувство без малейших помех беспо-
койных стремлений. Всякий дает лишь то, что
сам получает, - как один, так же и другой,
- все равно, цельно и в себе совершенно в
вечном поцелуе божественных детей.
Магия радости растопит великий хаос
соперничающих форм в гармоническое море
забвения... Вовсе не ненависть, как говорят
мудрецы, а любовь разделяет существа и
творит этот мир, и лишь в ее свете можно
найти и увидеть его. Лишь в ответе своего
Ты может всякое Я полноценно ощутить свою
бесконечность. Тогда рассудок человеческий
жаждет раскрыть в себе глубинный зачаток
богоподобия, все ближе и ближе стремится к
цели и полон серьезности в созидании души,
как художник рядом со своим единственно
любимым творением. В мистериях созидания
дух видит игры и законы свободной воли и
жизни. Пигмалионово творение оживает, и
восхищенного творца охватывает радостный
трепет от сознания своего бессмертия, и
словно орел Ганимеда, возносит его
божественная надежда одним взмахом мощного
крыла на Олимп.

ФРИДРИХ ШЛЕГЕЛЬ

Немецкий писатель, филолог, критик,
философ культуры. Родился 10.ОЗ.1772 года в
Ганновере. Учился в университетах
Геттингена и Лейпцига. Приват-доцент в
Берлине и Йене. В Йене вместе с братом
А.В.Шлегелем издавал программный журнал
романтической школы "Атенеум". С 1802 г.
приват-доцент в Париже. В 1808 г. обратился
в католичество, поступил на австрийскую
государственную службу. Принимал участие в
работе Венского конгресса. В 1820-1823 гг.
издавал консервативно-католический журнал
"Конкордия", из-за чего поссорился с
братом. Умер 11.01.1829 г. в Дрездене.
Основные произведения Шлегеля: "Об
изучении греческой поэзии" (1798), "История
поэзии греков и римлян" (1798), "Фрагменты"
(1797-1800), "Люцинда" (1799), "Аларкон"
(трагедия) (1802), "О языке и мудрости
индийцев" (1808), "История древней и новой
литературы" (1815), "Лекции о философии
жизни" (1828), "Лекции о философии истории"
(1828).

285

Будучи одним из теоретиков йенского
кружка романтиков, Шлегель отстаивал
ценность нового, романтического искусства,
в противовес античному, считая идеалом
"универсальную поэзию", стремящуюся к
бесконечному целому универсума,
незавершенную и незавершимую, сливающую в
себе воедино поэзию, философию, науку и
религию; в связи с этим говорил о "новой
мифологии". Центральным понятием его
эстетики было понятие иронии, выражающей
эту незавершенность и динамизм мира,
способствующей постоянному самовозвышению
творца над конечностью своего Я,
изображаемого предмета и поэтических
средств. Как философ исходил из учения
И.Г.Фихте, толкуя его в смысле эстетически
окрашенного пантеизма.
Роман о любви "Люцинда", из которого взят
публикуемый отрывок, замышлялся автором как
манифест нового, эмансипированного
представления об отношениях мужчины и
женщины. Современники же восприняли его
скорее как манифест неприличного,
аморального воззрения. То есть освобождение
любви от ветхого бремени предрассудков
бюргерская Германия закономерно сочла
освобождением человека от морали вообще.
Оно и понятно - для бюргеров всех времен и
народов совокупность традиций, привычек,
стереотипов общения, предрассудков и есть
мораль. Роман для своего жанра невелик, и
для исчерпывающего понимания взглядов
Шлегеля лучше было бы представить здесь его
целиком. Однако это противоречило бы нашему
жанру - жанру антологии. Философия любви
Шлегеля, с характерным для нее влиянием
Платона и Фихте, нам кажется, достаточно

286

представлена нашими выдержками из
"Люцинды". Заметим только, что эта фи-
лософия любви была шагом вперед даже по
сравнению с "Брачным правом" философского
авторитета Шлегеля - Иоганна Готлиба Фихте.
Те самые предрассудки, с которыми боролись
романтики, - не воскресли ли они позже в
половой морали Шопенгауэра? По нашему
мнению, думать так - значит неправедно
упрощать намерения и идеи последнего.

1. "Люцинда" (1799) представляет собой по
композиции аналог "Новой Элоизы" Руссо и
рассказывает от лица молодого человека о
его любовном романе. Размышляя о нем,
молодой человек приходит к некоторым
метафизическим прозрениям о природе любви,
которые мы и приводим в книге.
2. Диотима - персонаж "Пира" Платона, -
рассказывает Сократу о подлинной природе
любви и о нескольких ступенях на пути
любящего восхождения к идеальному миру и,
соответственно, идеальной любви. Шлегель
предлагает свой вариант платонической
философии любви, отличающийся акцентом на
свободу женского чувства, вообще
метафизическое значение женского принципа,
и идеей воспитания чувств как взаимного и
вполне человеческого (а не трансфизического
только) процесса. Перед нами красочная речь
в защиту и оправдание чувственной любви,
во-первых, и женского сердца как
суверенного, во-вторых, и в главных.

287