Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Роланд Бейнтон

НА СЕМ СТОЮ

Жизнь Мартина Лютера

Info-centre SDA. - A Life of Martin Luther. - HERE I STAND - Roland H. Bainton

Первое издание на английском - 1950 год.

Об авторе

Р. Бейнтон. «На сем стою». Ист. Жизни, 1996

Вместо содержания: 1517 г. 95 тезисов. - 1520 г. Пропаганда. - 1521 г. Вормсский эдикт. - 1521 г. Возвращение в Виттенберг. - 1525 г. Крестьянская война. - Брак. - Реформаторская деятельность. - 1530. Аугсбургское исповедание. -

Глава первая

КЛЯТВА

В знойный июльский день года 1505-го к саксонской деревушке Штоттернгейм по ухабистой дороге приближался одинокий усталый путник. Это был молодой человек невысокого роста, но крепкого телосложения. По одежде в нем можно было узнать студента университета. Пока путник подходил к деревне, небо затянулось тучами. Внезапно хлынул дождь и разразилась буря. Вспышка молнии прорезала мрак, путника швырнуло наземь. Пытаясь подняться, он в ужасе воскликнул: "Святая Анна, помоги мне! Я стану монахом".

Человек, воззвавший таким образом к святой, позднее прославился тем, что отрекся от культа святых. Тот, кто поклялся принять монашеский обет, впоследствии отверг институт монашества. Бывший верный сын католической церкви потряс всю структуру средневекового католичества. Преданный папский слуга, он впоследствии отождествил папу с антихристом. Этим юношей был Мартин Лютер.

Нанесенный им удар оказался тем более сокрушительным, что он содействовал уже происходившему в это время процессу распада. Волна национализма уже подтачивала политические союзы, когда Реформация сокрушила союз религиозный. В то же время эта противоречивая личность пробудила христианское сознание в Европе. Сейчас все католические историки признают, что папы периода Ренессанса были людьми светскими, ветреными, легкомысленными, чувственными, высокомерными и неразборчивыми в средствах. Образованные люди не выступали против Церкви, поскольку Церковь до такой степени соответствовала их взглядам и умонастроениям, что редко вызывала у этих людей возмущение. Политики полностью освободили себя от любых забот о вере, а все христианнейший король Франции и его святейшество папа даже не погнушались заключить военный союз с султаном против Священной Римской империи. Лютер изменил всю ситуацию. В последующие полтора столетия религия вновь превратилась в определяющий фактор жизни, даже политической. Вера приобрела для людей такую значимость, что они оказались способны умирать за нее и убивать за нее. Если христианская цивилизация и' сохранилась на Западе, то немалую роль в этом сыграл именно человек по имени Лютер.

Вполне естественно, что он был человеком противоречивым. Многочисленные описания этой личности соответствуют тем общепринятым штампам, которые сформировались уже при его жизни. Последователи превозносят Лютера как пророка Господнего и избавителя Германии. Его же противники-католики называли Лютера сыном погибели и губителем христианства. Сторонники восставшего крестьянства клеймили его за доносительство князьям, в то время как фанатики-радикалы сравнивали с Моисеем, который вывел детей Израиля из Египта и оставил погибать в пустыне. Но подобного рода суждения более уместны для эпилога, чем для пролога. Прежде всего необходимо попытаться понять этого человека.

Невозможно добиться в этом хоть сколько заметных успехов, не уяснив себе с самого начала, что Лютер был прежде всего человеком религиозным. Великие внешние потрясения, которые в первую очередь привлекают внимание историков, ищущих сенсаций, сами по себе не имели для Лютера особой значимости в сравнении с внутренними конфликтами его богоборчества. По этой причине уместнее начать наше исследование с первого истинно религиозного кризиса, пережитого Мартином в 1505 году, чем с его рождения в 1483 году. К детским и юношеским годам Лютера мы обратимся лишь для того, чтобы объяснить причины его ухода в монашество.

Дом и школа

Клятва, с которой мы начали свой рассказ, требует разъяснения, поскольку даже относительно ранних лет жизни Лютера суждения биографов расходятся. Те, кто сожалеет о нарушении им собственной клятвы, говорят, что ему вообще не следовало ее давать. Будь Лютер истинным монахом, он никогда не снял бы сутану. Критика Лютером монашества обращается против него самого, поскольку его изображают монахом не по призванию, а клятву его объясняют не искренним порывом, но скорее желанием разрешить внутренний конфликт, вызванный плохой приспособляемостью Лютера и дома, и в школе.

В пользу этого объяснения предлагается лишь несколько свидетельств. Нельзя сказать, чтобы они отличались высокой степенью надежности, поскольку в большинстве своем подобные свидетельства заимствованы из записей бесед Лютера в его пожилые годы. Записи сделаны студентами и не могут претендовать на достоверность, и даже в том случае, если они истинны, эти свидетельства нельзя принимать безоговорочно, поскольку Лютер-протестант уже не мог объективно оценивать побуждения Лютера-католика. В сущности лишь одно высказывание увязывает принятие Лютером монашеского обета с протестом против суровой дисциплины родительского дома. Сообщают, что Лютер сказал: "Матушка однажды высекла меня до крови за какой-то несчастный орех. Такая суровость толкнула меня в монастырь, хотя мать желала мне лишь добра". Это свидетельство подкрепляется двумя другими его высказываниями: "Однажды батюшка выпорол меня так, что я долго потом его боялся и прятался от него, пока угрызения совести не побудили его искать моего расположения". "Как-то в школе меня в одно утро без всякой вины высекли розгами до пятнадцати раз. От меня требовали, чтобы я склонял и спрягал, а я не выучил урок".

Общеизвестно жестокое обращение с детьми в те времена, поэтому вполне возможно, что верны свидетельства о словах Лютера, сказанных в защиту более гуманного обращения. Нет, однако, никаких доказательств, что подобная жестокость имела какие-то иные последствия помимо вспышки негодования. Лютер пользовался большим уважением в семье.

 

Родители помогали чем могли, чем дали Мартину блестящее будущее. Они прочили Мартину карьеру юриста и выгодный брак, что позволило бы ему содержать их в старости. Когда Лютер получил степень магистра, отец подарил ему Corpus Juris и стал обращаться к нему на "вы" вместо фамильярного "ты".

Лютер был очень привязан к своему отцу, и его весьма опечалило несогласие родителей с его уходом в монастырь. После смерти отца Лютер несколько дней не мог работать. Привязанность к матери проявлялась у него не столь заметно. Но, даже рассказывая о порке, Лютер заметил, что намерения у матери были самые добрые. Он с нежностью вспоминал песенку, которую любила напевать его мать:

Если люди нас не любят.

Значит, дело в нас с тобой.

Обстановку в школе также нельзя было назвать добродушной, но не была она и жестокой. Цель обучения состояла в том, чтобы школьники получили навыки устной речи в латыни. Мальчиков это не возмущало, поскольку без знания латыни в то время было не обойтись - это был язык Церкви, юриспруденции, международных связей, ученого мира и путешественников. Основой обучения являлась зубрежка, подкрепленная розгами. Один из учеников, которого называли lupus, или "волк", назначался присматривать за остальными и сообщать о тех, кто говорит по-немецки. Каждый полдень самому нерадивому ученику в классе вручалась маска осла и после этого его называли asinus. Эту маску бедняга носил до тех пор, пока ему не удавалось поймать еще кого-то, говорившего по-немецки. Провинности накапливались, и в конце недели за них назначалось наказание. Таким образом, ученик действительно мог получить пятнадцать ударов в течение одного дня.

Но, невзирая на всю суровость, мальчики действительно учили латынь и любили ее. Лютер никоим образом не был отстающим учеником. Учиться ему нравилось, и он добился больших успехов. Учителей также никак нельзя было назвать людьми жестокими. Один из них, Требоний, всякий раз, входя в класс, склонял голову в присутствии такого множества будущих бургомистров, канцлеров, врачей и регентов. Лютер уважал своих учителей и очень переживал, когда впоследствии они не одобрили его действий.

Нельзя также сказать, что в детстве Лютер был склонен к депрессиям. Обычный беззаботный мальчишка, он любил музыку, хорошо играл на лютне и восхищался красотой природы Германии. Как прекрасен был в те далекие времена Эрфурт! Леса подступали к самым окраинам деревни, сменяясь садами и виноградниками, а затем полями, на которых для нужд красилен выращивали лен с его синими цветами и желтый шафран. А далее ровными рядами выстраивались стены, ворота и многочисленные шпили самого Эрфурта. Лютер называл эту деревню новым Вифлеемом.

Религиозные тревоги

Да, действительно временами Лютер испытывал сильную подавленность, но причина ее заключалась не в каких-либо личных неурядицах, а в неблагополучии бытия - неблагополучии, которое религия лишь усиливала. Этот человек был не порождением итальянского Ренессанса, но немцем, родившимся в далекой Тюрингии, где набожные люди все еще возводили церкви с арками и шпилями, устремленными к недосягаемому. Сам по себе Лютер был настолько готической личностью, что даже его веру можно назвать последним расцветом религии средневековья. Он был выходцем из наиболее консервативного по своим религиозным убеждениям слоя населения - крестьянства. Его отец, Ганс Лютер, и мать, Маргарет, были крепкими, коренастыми, загорелыми

немецкими крестьянами. В сущности, непосредственно возделыванием земли они не занимались, поскольку Ганс - сын, не имеющий право на наследство, оставил крестьянское хозяйство и перебрался на рудники. Там, в глубине земли, ему сопутствовала удача, которую он относил к помощи св. Анны, покровительницы рудокопов. В конце концов Ганс стал владельцем нескольких литейных. Но нельзя сказать, что семья жила в достатке; так, его жене приходилось ходить в лес, собирать хворост и тащить его домой. Семья жила обычной крестьянской жизнью: немудреной, простой, иногда грубоватой, доверчивой и набожной. Старый Ганс молился у постели своего сына, Маргарет также была женщиной набожной.

В верованиях этих необразованных людей элементы древнегерманского язычества переплетались с христианской мифологией. В их представлениях леса, ветры и вода были населены эльфами, гномами, волшебниками, водяными и русалками, духами и ведьмами. Злые духи насылали бури, наводнения и болезни, искушая людей впасть в грех и меланхолию. Мать Лютера верила в то, что они способны даже на такие незначительные поступки, как кража яиц, молока и масла, и сам Лютер так и не освободился от подобных представлений. "Многие местности, - говорил он, - населены бесами. Ими полна Пруссия, а Лапландия - ведьмами. В моих родных краях на вершине высокой горы, называемой Пюбельсбергом, есть такое озеро, что если бросить в него камень, то во всей местности разразится буря, поскольку в водах его полным-полно плененных бесов".

Школьное образование не только не освобождало от усвоенных с детства верований, но скорее подкрепляло их. В начальной школе детей учили религиозным песнопениям. Они заучивали наизусть Sanctus, Benedictus, Agnus Dei и Confiteor. Школьников учили исполнять псалмы и гимны. Как любил Лютер Magnificat! Дети присутствовали на мессах и вечернях, а в святые дни участвовали в красочных процессиях. В каждом из тех городов, где довелось учиться Лютеру, было множество храмов и монастырей. Повсюду одна и та же картина: остроконечные крыши, шпили, монастыри, священники, монахи самых разных орденов, мощи, звон колоколов, торговцы индульгенциями, религиозные процессии, священнослужители у гробниц. В Мансфельде ежедневно собирались у женского монастыря убогие в надежде на исцеление звуками вечерних колоколов. По словам Лютера, он видел, как дьявол действительно вышел из одного одержимого.

На протяжении десятилетий никакие перемены не затрагивали Эрфуртский университет. К этому времени на него еще не распространилось влияние Возрождения. Изучение таких классиков, как Вергилий, всегда было излюбленным предметом в программе средневековых университетов. Физика Аристотеля считалась образцом угодного Богу мышления, а объяснения землетрясений и ураганов естественными причинами не мешали считать некоторые из них результатом непосредственного Божественного вмешательства. Все изучаемые предметы должны были способствовать усвоению богословия, и курс, который выбрал Лютер, готовясь к получению степени магистра в области права, равным же образом подготовил его и к принятию духовного сана. Все обучение - дома, в школе, в университете - было направлено на то, чтобы вселить страх перед Богом и благоговейное отношение к Церкви.

Во всем этом не было ничего, что помогло бы Лютеру выделиться из числа его современников, и уж тем более объяснить, почему позднее он восстал против самих устоев средневековой религии. Можно назвать лишь одну черту, отличавшую Лютера от остальных молодых людей его времени, - он выделялся необыкновенной чувствительностью, и периоды возвышенного состояния сменялись у него депрессиями. Эти колебания настроения преследовали его всю жизнь. Лютер свидетельствовал, что начались они еще в юности и что уходу в монастырь предшествовали шесть месяцев тяжелой депрессии. Невозможно объяснить эти состояния одними лишь особенностями психологии подростка, поскольку в то время Лютеру уже исполнился двадцать один год, а подобные перепады настроения продолжались все его зрелые годы. Равным же образом невозможно, не мудрствуя лукаво, расценить его поступок как клинический случай маниакальной депрессии, поскольку пациент выказывал способность непрерывно и напряженно работать над сложнейшими проблемами.

Скорее всего объяснение кроется в том конфликте, который преднамеренно обостряла средневековая религия, попеременно акцентируя внимание то на страхе, то на надежде. Об аде много говорилось не потому, что люди жили в непрестанном ужасе, но именно из-за того, что это было не так. Поэтому требовалось вселить в них страх и тем самым побудить обратиться к церковным таинствам. Когда же люди каменели от ужаса, чистилище предлагало им смягчение наказания. Оно предназначалось для душ, недостаточно грешных для ада, но и не вполне добрых для рая. Там они могли пройти дополнительное очищение. Если же подобная поблажка порождала успокоенность, страхи вновь нагнетались, а затем напряжение снималось с помощью индульгенций.

Еще более смущающими, чем перспективы загробной жизни, были колебания между гневом и милостью у членов Божественной иерархии. Бог возникал то в облике Отца, то в виде Громовержца. Смягчить Его можно было, воспользовавшись посредничеством более доброго Сына, Который опять-таки изображался в роли неподкупного судии, умилостивить Которого могла лишь Его мать. Будучи женщиной, она вполне способна была обмануть как Бога, так и дьявола, ради тех, кого защищала. Если же богоматерь пребывала в отдалении, можно было обратиться к ее матери, св. Анне.

Как раскрывались эти темы, очень наглядно видно из книг, пользовавшихся наибольшей популярностью в самый канун Возрождения. Одной из тем была смерть. Эти бестселлеры давали наставления не о том, как следует платить подоходный налог, но как избежать ада. Назидательное сочинение под названием "Об искусстве умирания" изобиловало гравюрами, на. которых были изображены бесы, окружившие умирающего. Они искушают его совершить непоправимый грех - оставить надежду на милосердие Божье. Чтобы убедить умирающего в том, что прощение для него невозможно, ему рисуют картины прошлого; вот женщина, с которой он когда-то совершил прелюбодеяние, а вот нищий, которому он отказал в куске хлеба.

Следующая гравюра более оптимистична, на ней изображены те, чей грех прощен: Петр с петухом, Мария Магдалина с глиняным горшком, раскаявшийся разбойник, гонитель Савла. Под этими персонажами начертано краткое наставление: "Никогда не оставляй надежды".

Если этот девиз успокаивал, то другие литературные произведения вселяли ужас. Нагляднейший пример общественной атмосферы того времени дает книга по мировой истории, напечатанная Гартманном Шеделем в Нюрнберге в 1493 году. Охватывая историю человечества от Адама до гуманиста Конрада Кельтеса, массивный фолиант завершался рассуждениями о быстротечности человеческого существования, сопровождавшимися гравюрой, изображавшей пляску смерти. Финальная сцена воспроизводит события Судного дня. Гравюра, занимающая целую страницу, изображает Христа - Судию, восседающего на радуге. Из правого Его уха простирается лилия, символизирующая искупленных. Ниже ангелы сопровождают их в рай. Из левого уха Христа простирается меч, символизирующий погибель для осужденных, которых дьявол за волосы извлекает из могил и швыряет в пламя ада. "Как странно, - комментирует современный редактор, - что хроника, напечатанная в 1493 году, завершается Судным днем, а не открытием Америки!" Д-р Шедель завершил свою рукопись в июне. Колумб возвратился из своего путешествия в марте. Очевидно, новость о его открытии еще не достигла Нюрнберга. Д-ру Шеделю не хватило чуть-чуть времени, чтобы осветить это потрясающее открытие. "Какую необычайную ценность имели бы сохранившиеся экземпляры этой хроники сегодня, если бы они отражали это великое событие".

Так пишет современный редактор. Но старый д-р Шедель, даже знай он об этом, мог бы посчитать открытие нового мира недостойным упоминания. Вряд ли он не слышал об открытии мыса Доброй Надежды в 1488 году. Однако об этом он не упоминает. Причина заключается в том, что он не воспринимал историю как повествование о распространении человечества по земле, не считал высочайшим благом открытие новых земель, на которых это распространение возможно. Он воспринимал историю как набор бесчисленных, совершаемых в слезах паломничеств к небесному Иерусалиму. Каждый из ныне умерших однажды восстанет и присоединится к бесчисленному воинству представших перед судом для того, чтобы услышать слова: "Прощен" или: "Отойди от Меня в огонь вечный". Изображение Христа на радуге с лилией и мечом было широко известно, повторяясь в популярных книгах того времени. Лютер видел подобного рода картины и свидетельствовал, что вид Христа-Судии повергал его в совершенный ужас.

Монастырское убежище

Подобно всякому жившему в средние века человеку, он знал, как преодолеть свои мучения. Церковь поучала, что ни один благоразумный человек не должен ожидать приближения смерти для того, чтобы покаяться и попросить благодати. Единственная надежда с начала до конца заключалась в том, чтобы воспользоваться предлагаемой Церковью помощью: таинствами, паломничествами, индульгенциями, заступничеством святых. Но глупцом был бы тот человек, который положился исключительно на ходатайства своих небесных заступников, ничего не делая для завоевания их благорасположения!

А что может быть лучше, чем пострижение в монахи? Люди верили, что конец света уже был однажды отложен благодаря цистерцианским монахам. Только Христос "повелел ангелу протрубить в трубу, возвещая о страшном суде, как мать милосердия пала в ноги своему Сыну и умоляла Его подождать, "хотя бы ради моих друзей из ордена цистерцианцев, дабы они могли подготовиться". Даже бесы жаловались на самоуправство св. Бенедикта, который выхватывал души у них из рук. Тот, кто умер в монашеском звании, получит предпочтение на небесах. Однажды, пребывая в жестокой лихорадке, какой-то цистерцианец сорвал с себя рясу и тут же умер. Когда он пришел к вратам рая, св. Бенедикт запретил ему входить, поскольку он не был одет, как положено. Он мог лишь бродить вокруг стены, заглядывая через нее и наблюдая благоденствие своих братьев, пока, наконец, один из них не вступился за него и св. Бенедикт отпустил монаха на землю за своим одеянием. В такой форме выражалась популярная набожность. Как ни протестовали против подобных примитивных выражений веры именитые богословы, именно так верили простые люди, а Лютер был простым человеком. Даже сам Фома Аквинский провозглашал, что принятие монашества приравнивается ко второму крещению, возвращая человека к состоянию невиновности, которое он имел при первом крещении. Весьма распространено было убеждение, что для монаха и грех не столь страшен, ибо он имеет особую привилегию и в случае раскаяния обретает утраченную невиновность. Принятие монашеского обета было наилучшим способом попасть на небеса.

Лютер знал все это. Всякий юноша, умевший наблюдать, понимал сущность монашества. Живые примеры попадались на улицах Эрфурта. Там можно было встретить молодых картезианцев, совсем еще юношей, которые казались намного старше своего возраста из-за того, что аскетизм уже наложил свою печать на их лица. В Магдебурге Лютер видел изнуренного князя Вильяма Ангальтского, отказавшегося от своего родового поместья ради того, чтобы оборванцем бродить по улицам, влача на спине суму ордена нищенствующих. Как и все остальные братья, он выполнял в монастыре физическую работу. "Я видел его своими глазами, - вспоминал Лютер. - В четырнадцатилетнем возрасте мне довелось побывать в Магдебурге. Я видел, как он, подобно ослу, влачил свою котомку. Он настолько истощил себя постом и бдениями, что более напоминал мертвеца, от которого остались лишь кожа да кости. Всякий взглянувший на него не мог не устыдиться своей жизни".

Лютер прекрасно знал, почему молодые выглядят, как старики, а знатные становятся нищими. Эта жизнь - всего лишь краткий миг, в течение которого мы готовимся к жизни грядущей, где спасенные обретут вечность блаженства, а погибшие - вечные муки. Своими глазами они узрят отчаяние, которое никогда не познает милости небытия. Своими ушами они услышат стоны проклятых. Они будут вдыхать горящую серу и корчиться в жаре неиссякающего пламени. И все это будет длиться во веки веков.

На подобных представлениях воспитывался Лютер. В его верованиях или душевных порывах не было ничего особенного, если не считать их страстности. Мысли о смерти весьма угнетали его, но в этом он был вовсе не одинок. Человек, позднее восставший против монашества, стал монахом по той же самой причине, JTTO и тысячи других, а именно: для того чтобы спасти свою душу. Непосредственным поводом к его решению явилась неожиданная встреча со смертью в тот летний июльский день 1505 года. Лютеру был двадцать один год, и он учился в Эрфуртском университете. Когда молодой человек возвращался в университет после посещения родителей, внезапный удар молнии швырнул его на землю. В этой мгновенной вспышке он увидел исход всей драмы существования. Там был Бог Бесстрашный, Христос Неумолимый и все коварные бесы, выскочившие из своих убежищ в лесах и прудах для того, чтобы с сардоническим хохотом ухватить его за кудрявые волосы и увлечь с собой в ад. Нет ничего удивительного в том, что Лютер воззвал к святой своего отца, покровительнице рудокопов: "Святая Анна, заступись! Я постригусь в монахи".

Лютер неоднократно повторял, что к нему был обращен призыв с небес, на который он не мог не откликнуться. Независимо от того, насколько возможным было освобождение его от данной клятвы, Лютер считал себя связанным ею. Против собственных склонностей, по Божественному понуждению он постригся в монахи. Понадобилось две недели для того, чтобы устроить все дела и решить, в какой монастырь идти. Он избрал обитель с суровыми порядками - реформированную общину августинцев. После прощальной вечеринки с друзьями он явился к воротам монастыря. Известие о решении сына необычайно разгневало отца. Его воспитанный в строгости сын, которому надлежало быть опорой для родителей во дни их старости! Отец совершенно не мог примириться с этим решением до тех пор, пока смерть двух других сыновей не убедила его в том, что это возмездие за его бунт.

Лютер стал послушником. У нас нет прямых свидетельств того, как происходило принятие Лютера в монастырь, но месса августинцев дает нам определенное представление об этой церемонии. Желающий стать послушником падал ниц перед стоящим на ступенях алтаря приором. Приор вопрошал: "Чего ищете вы?" Следовал ответ: "Благодати Божьей и твоей милости". Приор поднимал кандидата и спрашивал, не женат ли он, не является ли он поручителем, не болеет ли какими-либо тайными болезнями. Следовали отрицательные ответы. Далее приор описывал суровость жизни, которой с неизбежностью должен подчиниться послушник: отречение от собственной воли, скудное питание, грубая одежда, ночные бдения и дневной труд, умерщвление плоти, смирение нищетой, позор нищенства и тяготы существования в обители. Готов ли он принять на себя эти бремена? "Да, с помощью Божьей, - следовал ответ, - и доколе дозволяет слабость человеческая". После этого принимали в обитель на один год испытательного срока. Под пение хора на голове послушника выбривалась тонзура. Мирскую одежду сменяла сутана послушника. Посвящаемый преклонял колени. "Благослови раба твоего, - речитативом начинал приор, - услышь, о Господи, исходящие из сердца нашего мольбы и снизойди благословениями Своими на сего раба Твоего, которого во святое имя Твое мы облекаем в сутану монаха, дабы с Твоею помощью он сохранял веру в Твою Церковь и заслужил жизнь вечную через Господа нашего Иисуса Христа. Аминь". Во время пения завершающего гимна Лютер распростерся на полу, крестообразно раскинув руки. Затем братья ознаменовали принятие его в общину поцелуем мира. И вновь прозвучало наставление приора: "Не тот, кто сделал первый шаг, но претерпевший до конца спасется".

Великий бунт против средневековой Церкви произошел из отчаянной попытки следовать предписанным ей путем, этой попыткой и стал для Лютера уход в монастырь. Подобно тому, как Авраам разрушал практику человеческих жертвоприношений, изъявив готовность поднять жертвенный нож против Исаака, подобно тому, как Павел освободился от еврейского законничества лишь потому, что, будучи евреем до мозга костей, он стремился исполнить все требования закона, бунт Лютера был порожден не будничной верой. В монастырь он ушел по тем же мотивам, что и другие, может быть, и более глубоким - он искал мира с Богом.

Глава вторая

МОНАСТЫРЬ

Позднее Лютер вспоминал, что первый год его монастырской жизни дьявол вел себя очень смирно. У нас есть все основания полагать, что бушевавшие в груди Лютера страсти утихли, и во время своего послушничества он пребывал в относительном покое. Об этом мы можем судить хотя бы потому, что в конце года ему позволили стать полноправным монахом. Испытательный срок назначался для того, чтобы предоставить кандидату возможность проверить себя и быть проверенным. Он получал наставление заглянуть в свое сердце и сообщить обо всех мыслях, несовместимых с монашеским призванием. Если собратья послушника или его руководители полагали, что он не имеет посвященности, они отвергали этого человека. Поскольку Лютер был принят в монахи, мы имеем все основания предположить, что ни он сам, ни братия не имели каких-либо поводов считать его неприспособленным для монастырской жизни.

Дни послушничества были наполнены теми религиозными обязанностями, которые должны были наполнить душу покоем. Семь раз в день следовало становиться на молитву. После восьмичасового сна монахов поднимали в час или в два ночи звоном монастырского колокола. При первом его ударе они вставали, крестились, облачались в белые сутаны и надевали наплечники, без которых братья никогда не покидали своих келий. После второго удара каждый благочестиво входил в церковь, окроплял себя святой водой и с благодарственной молитвой Спасителю мира становился на колени перед высоким алтарем." Затем все занимали свои места в хоре. Каждое моление продолжалось три четверти часа. Каждая из семи ежедневных молитв завершалась тем, что кантор речитативом исполнял Salve Regina: "Спаси нас. Царица. Ты, мать милосердная, наша жизнь, радость и упование. К тебе мы, изгнанные дети Евы, возносим вопли наши. К тебе возносим мы свои воздыхания в этой юдоли слез. Пребудь заступницей нашей, пресвятая дева Мария, и молись за нас. Ты - пресвятая Богородица". После Ave Maria и Pater Noster братья парами молча оставляли церковь.

Подобными занятиями был заполнен весь день. Брат Мартин не сомневался, что идет путем, проторенным святыми. Посвящение в монахи наполнило его радостью - братья сочли его достойным пребывания в обители. Припав к стопам приора, он произнес слова обета и услышал молитву: "Господи Иисусе Христе, Ты снизошел к нам и облекся в нашу смертную плоть. По неизмеримой благости Твоей благослови сии одежды, кои святые отцы избрали знаком невинности и отрицания мира. Да облечется сей раб, Мартин Лютер, принимающий эту сутану, также и в бессмертие Твое. Молим Тебя, владычествующего с Богом Отцом и Святым Духом во веки веков. Аминь".

Торжественный обет произнесен. Отныне он был монахом, невиновным, как только что крещенное дитя. Лютер без колебаний предал себя жизни, которую Церковь считала наивернейшим путем к спасению. Он проводил свои дни в усердной молитве, песнопениях, размышлениях и тихих, благопристойных и сдержанных беседах.

Священный ужас

Так и протекала бы его жизнь, не будь потрясения от другой грозы, на этот раз вызванной духом. А разразилась она, когда Лютер должен был служить свою первую мессу. Он был избран для священничества своим настоятелем и приступал к служению.

Это всегда было волнующим событием, поскольку месса является руслом благодати, изливаемой через Церковь. Здесь, на алтаре, хлеб и вино претворяются в плоть и кровь Божьи, воссоздавая Голгофскую жертву. Священник, совершающий чудо претворения, наделяется властью и полномочиями, которые не даны даже ангелам. Именно в этом различие между клиром и мирянами. Равным же образом на этом основано главенство Церкви над государством, ибо какой король или император когда-либо являл человечеству благодеяние, сопоставимое с тем, которое совершал на алтаре смиреннейший из служителей?

Вполне объясним поэтому трепет, охвативший молодого священника перед совершением обряда, посредством которого Бог явится в человеческой плоти. Но многие совершали его, и многовековой опыт позволил предвидеть эту дрожь волнения и преподать надлежащие рекомендации. Тот, кто служит мессу, должен побеспокоиться, хотя и не проявляя излишнего волнения, о соблюдении положенного ритуала. Облачение его должно соответствовать предписаниям; читать молитвы следовало внятно, тихим голосом и без запинок. Душа священника должна быть в надлежащем расположении. Прежде чем приблизиться к алтарю, надо было исповедоваться и получить отпущение всех своих грехов. У священника были все основания беспокоиться о том, все ли эти условия соблюдены. По словам Лютера, единственная небрежность в облачении воспринималась как проступок более тяжкий, чем семь смертных грехов. Но наставления ободряли новичка, внушая ему, что ни одна из его ошибок не является непоправимой, поскольку действенность таинства зависит лишь от надлежащего расположения к его совершению. Даже в том случае, если священник вспомнит во время совершения обряда о смертном грехе, в котором он не покаялся и не получил отпущения, он должен завершить обряд, но не бежать от алтаря - отпущение последует впоследствии. Если же волнение охватит священника до такой степени, что он не в состоянии будет продолжать, рядом с ним окажется более опытный священнослужитель, который завершит обряд. Перед тем, кто служит мессу, не могло быть неодолимых препятствий, и нет никаких оснований полагать, что Лютер приступил к своей первой мессе, испытывая страх, выходящий за рамки обычного. Перенос даты его служения на месяц не был связан с какими-либо серьезными его проступками.

Причина этого была весьма радостной. Лютер желал, чтобы на служении присутствовал его отец, поэтому дату приурочили к его приезду. Сын и отец не виделись с университетских времен, когда Ганс подарил Мартину свод римских законов, сопроводив подарок соответствующей речью. Отец резко возражал против его ухода в монастырь, но сейчас, казалось, его нерасположение миновало, и, подобно другим родителям, он желал, чтобы этот день стал особенно праздничным событием. Ганс Лютер приехал верхом в сопровождении двадцати всадников, он сделал щедрое пожертвование монастырю. День начался перезвоном монастырских колоколов и пением псалма: "Воспоем же новую песнь Господу". Лютер занял свое место у алтаря и читал вступительную часть мессы вплоть до слов: "Тебе, Богу живому, вечному, истинному, приносим мы..." О том, что произошло дальше, он вспоминал так:

"Как только я дошел до этих слов, неизъяснимый ужас обуял меня. Я подумал: "Как могу я обратиться с этими словами ко Всевышнему, видя, что все люди должны трепетать даже в присутствии земного князя? Кто я таков, чтобы возносить очи мои или вздымать руки мои к Всевышнему Богу? Ангелы окружают Его. По мановению Его руки земля трепещет. Могу ли я, жалкий маленький человечишка, сказать: "Я желаю того, я прошу этого"? Ибо я прах и пепел, и исполнен греха, и я обращаюсь к живому, вечному и истинному Богу"".

Священный ужас, трепет перед непостижимостью поразил его подобно еще одному удару молнии. Лишь огромным усилием воли смог он простоять у алтаря до конца.

Людям нашего секуляризованного поколения трудно, наверное, представить себе страхи своего средневекового предка. Действительно, в религиозных взглядах Лютера было немало примитивного, берущего свое начало от детства рода человеческого. Он испытывал ужас дикаря перед злобным сверхъестественным существом, врагом человека, капризным, легко впадающим в раздражительность и гнев в тех случаях, если осквернялись святые места .или неверно произносились магические формулы. Это был страх древнего Израиля перед ковчегом присутствия Господня. То же чувство испытывал Лютер по отношению к священному изображению Спасителя. Когда торжественная процессия вынесла его, Лютера охватило смятение. Его Бог был Богом, обитавшим на грозовых облаках, восседавшим на горе Синайской, в присутствие Которого Моисей не мог войти с открытым лицом и остаться в живых. Лютер, однако, давно преодолел рамки примитивных воззрений. Он не должен казаться столь непонятным современному человеку, который, взирая через созданные им приборы на необозначенные на картах созвездия, вздрагивает от ощущения своей совершенной крохотности.

Страх Лютера усиливался и осознанием своей недостойности. "Я прах и пепел, и исполнен греха". Собственное несовершенство и осознание своей сотворенности угнетали его. Бог одновременно привлекал и отталкивал его. Лишь в гармонии с Абсолютным Совершенством мог он обрести покой. Но как ничтожному человечишке предстать перед Всемогущим Богом; как грешнику обращаться к Богу Святому? Лютер каменел перед Богом Всевышним и Богом Всесвятым. Для описания подобного опыта он использовал слово, которое имеет такие же основания быть заимствованным английским языком, как и Blitzkrieg. Это слово Anfechtung, которому нет английского эквивалента. Описательно его можно перевести как испытание, посланное Богом человеку, или как нападение со стороны дьявола, имеющее своей целью погубить человека. Этим словом обозначаются все сомнения, смятение, угрызения, дрожь, паника, отчаяние, отчужденность и безнадежность, охватывающие человеческий дух.

Совершенно обессиленный, он покинул алтарь, подойдя к отцу и его товарищам, беззаботно расположившимся вместе с братьями за трапезой. Потрясенный осознанием недостижимости Отца Небесного, он теперь страстно жаждал ободрения от отца земного. Как согрели бы его сердце произнесенные устами Ганса слова о том, что он забыл весь свой гнев и что ныне он всем сердцем разделяет принятое сыном решение. Они вместе сели за трапезу, и Мартин, будто он так и остался маленьким мальчиком, повернувшись к отцу, спросил: "Батюшка, отчего вы так противились моему уходу в монахи? Неужели вы до сих пор недовольны мной? Ведь ваша жизнь так покойна и благочестива".

Этого старый Ганс, который всеми силами стремился скрыть свое недовольство, вынести не смог. Перед всеми докторами, магистрами и гостями он выпалил: "Ты, ученый человек, не забыл ли ты библейскую заповедь, что должно почитать отца и мать своих? А ты обрек нас с матерью на одинокую старость".

Этого Лютер не ожидал. Но он знал ответ. Все наставления упоминали о библейском повелении оставить отца с матерью, жену и детей, указывая на большие блага, дарованные в сфере духовной. Лютер отвечал: "Но, батюшка, я могу принести больше добра, молясь за вас в монастыре, нежели оставаясь в миру". А затем он добавил аргумент, который, очевидно, представлялся ему неотразимым, - что он был призван голосом, воззвавшим к нему из грозового облака.

"Дай Бог, - отвечал старый Ганс, - чтобы это не оказалось дьявольским наваждением".

Это было слабым местом всего средневекового христианства. В наш век скептицизма мы со вздохом сожаления оглядываемся на век веры. Как прекрасно, должно быть, жилось в атмосфере наивной уверенности, когда младенчески бесхитростного человека окружали небеса, а сомнение еще не выросло до раздирающих душу мук! Подобное представление о средневековье является чистой воды романтизмом. Средневековый человек не испытывал сомнениний относительно существования сверхъестественного мира, но для него сам мир этот был четко разграничен. Были святые и были бесы. Здесь Бог, а там - дьявол. И дьявол мог маскироваться под ангела света. В таком случае был ли Лютер прав, последовав видению, которое в конце концов могло исходить от врага человеческого, предпочтя его искушение простому и ясному указанию Писания чтить родителей своих? День, который начался с перезвона монастырских колоколов и пения псалма "Воспоем же новую песнь Господу", завершился священным ужасом и сомнениями относительно того, была ли та первая буря видением, посланным Богом, или сатанинским наваждением.

Путь самосовершенствования

Второй духовный кризис породил конфликт, который завершится уходом из монастыря, но произойдет это много позднее. Фактически Лютер продолжал носить монашескую сутану еще три года спустя после своего отлучения от Церкви. В общей сложности он носил монашеские одежды в течение девятнадцати лет. Перемены происходили в нем постепенно, и не следует думать, что Лютер пребывал в постоянном смятении и не мог служить мессу, не испытывая при этом ужаса. Оправившись от потрясения, внешне он продолжал жить как прежде, выполняя любые новые обязанности, которые на него возлагались. Приор, например, известил Лютера о том, что он может продолжать университетский курс, чтобы стать преподавателем в ордене августинцев. Все подобные поручения он воспринимал как нечто само собой разумеющееся.

Но проблема отчуждения человека от Бога предстала перед ним в ином виде. Не только в смертный час, но и в повседневной жизни, имея доступ к алтарю, священник находится в присутствии Всевышнего и Всесвятого. Мог ли человек обрести доступ в присутствие Божье, если он не был свят? Лютер стремился к святости. Монашество предоставляло ему такую возможность. Будучи в миру, Лютер рассматривал любую форму монашества как более высокую форму праведности. Но после пострига он обнаружил, что и монахи непохожи друг на друга. Некоторые отличались легкомыслием, другие же - строгостью. Те преждевременно состарившиеся юноши-картезианцы, которых он видел, равно, как и до крайности истощенный князь Ангальтский, оказались не столь уж и типичны. Они были аскетами, героическими борцами, стремящимися взять небеса штурмом. И неважно, кем предсказан обращенный к Лютеру призыв постричься в монахи - Богом или дьяволом, теперь он монах и должен быть примерным монахом. Одно из преимуществ монашеской жизни заключается в том, что она освобождает грешного человека от всего суетного, предоставляя ему возможность спасти свою душу, следуя на практике наставлениям о совершенствовании. Путь к совершенству включал в себя не только благотворительность, трезвение ума и любовь, но также и целомудрие, бедность, послушание, пост, бдения и умерщвление плоти. Лютер был исполнен решимости совершить любые добрые дела, которые под силу человеку, для того чтобы обрести спасение.

Он постился - иногда трое суток подряд. Посты утешали его больше, нежели праздники. Великий пост умиротворял Лютера лучше, чем Пасха. Он возлагал на себя бдения и молитвы помимо тех, что были установлены правилами. Он отказался от полагавшихся ему одеял и чуть не простудился насмерть. Временами он гордился своей святостью, говоря: "Сегодня я не сделал ничего дурного". Затем наступали сомнения: "Достаточно ли ты постился? Достаточно ли ты беден?" Он отказался от всего, оставив лишь ту одежду, которая позволяла сохранять благопристойность. Позднее Лютер говорил, что, по его убеждению, подобным аскетизмом он нанес непоправимый ущерб своему пищеварению.

"Я был добрым монахом, соблюдая установления моего ордена так строго, что могу сказать, что коли мог бы монах попасть на небеса через свое монашество, то это был бы я. Вся знавшая меня монастырская братия согласится с этим. Продолжай я и далее подобным образом, я бы изнурил себя бдениями, молитвами, чтением и другой работой".

Но самые суровые ограничения и самодисциплина не приносили внутреннего покоя. Цель борьбы заключалась в том, чтобы преодолеть свои грехи, но никогда у Лютера не возникало ощущения близости к успеху. Некоторые историки высказывают предположение, что он, наверное, был великим грешником и что скорее всего его грехи были интимного свойства, то есть именно те, которые менее всего поддаются исправлению. Сам же Лютер говорил, что в этом вопросе никаких проблем у него не возникало. Он был девственником. В Эрфурте ему никогда не приходилось принимать исповедь у женщин. Позднее, в Виттенберге, Лютер исповедовал лишь трех женщин, причем он даже не видел их. Безусловно, он был живым человеком, но сексуальное искушение угрожало ему ничуть не более любого иного нравственного испытания.

Проблема же заключалась в том, что Бога он удовлетворить не мог никак. Позднее в комментарии к Нагорной проповеди Лютер ярко описал свое разочарование. Говоря о наставлениях Иисуса, он отметил:

"Слово это слишком высокое и тяжелое, чтобы кто-то сумел исполнить его. Это доказывается не просто словом нашего Господа, но также и нашими собственными переживаниями и ощущениями. Возьмите любого добродетельного человека. Он прекрасно ладит с теми, кто не противоречит ему, но, встретив самое незначительное возражение, вспыхнет гневом... если не против друзей, так против врагов. Плоть и кровь не могут подняться над этим".

Лютер просто не обладал возможностями для того, чтобы выполнить все поставленные условия.

Заслуги святых

Но то, что было не под силу ему, могли совершить другие. Церковь считает, что каждый грешит в одиночку, а праведность имеет соборный характер. За каждый грех следует отчитываться самому, праведность же может накапливаться в результате усилий многих людей. Накапливать есть что, поскольку святые, благословенная Дева и Сын Божий были гораздо чище, чем требовалось для Их спасения. Особенно Христос, будучи одновременно безгрешным Человеком и Богом, обладает неограниченным запасом благости. Эти избыточные заслуги праведности представляют собой сокровищницу, богатства которой можно передавать тем, кто погряз во грехах. Такая передача осуществляется через Церковь и в особенности через папу, которому как преемнику св. Петра вручена власть связывать и развязывать. Подобная передача кредита называлась индульгенцией.

Сколько именно добра она принесет, в точности не определялось, но простые люди были склонны к самым щедрым оценкам. Ни у кого не возникало и сомнения в том, что папа может обратиться в эту сокровищницу, чтобы отменить наказание за грех, им же самим наложенное на земле. Фактически предполагалось, что он способен сделать это своей властью, не обременяя Господа. Важным оставался вопрос о том, может ли папа смягчить тревоги чистилища. В то

время, когда родился Лютер, папа объявил, что действенность индульгенций распространяется и на чистилище ради блага как живущих, так и умерших. Для живых это не означало твердой гарантии избежать чистилища, поскольку один лишь Бог знает размеры неотпущенной вины и, соответственно, продолжительность наказания. Церковь же, однако, могла сказать с точностью до года и дня, насколько этот срок будет сокращен, каким бы он ни был. Что же касается тех, кто умер и пребывает в чистилище, мера их нечестия уже исполнилась, поэтому возможно полное отпущение грехов. Некоторые виды индульгенций были еще шире, и речь шла уже не просто о сокращении наказания, но даже о прощении грехов. Они предлагали полное прощение и примирение со Всевышним.

В одних местах получить подобную милость было легче, чем в других. Не имея на то никаких богословских обоснований, но исключительно с целью привлечения внимания Церковь настаивала на возможности обрести достоинства святых в результате поклонения их мощам и реликвиям. Папы часто конкретно указывали, сколько благости можно получить, взирая на те или иные святые кости. Все мощи святых, находившиеся, например, в Галле, согласно повелению папы Льва X, обладали способностью сократить срок пребывания в чистилище на четыре тысячи лет. Величайшим хранилищем таких сокровищ был Рим. В одном лишь склепе св. Каллисты были захоронены останки 40 пап и 76 тысяч мучеников. В Риме можно было увидеть остатки тернового куста (неопалимой купины), из которого Бог говорил с Моисеем, а также останки 300 безгрешных святых. Хранился в Риме и плат св. Вероники, на котором запечатлелся лик Христа. В Риме берегли цепи св. Павла и ножницы, которыми император Доминиан обрезал волосы св. Иоанна. На стенах Рима близ Аппиевых ворот можно было увидеть белые отметины от камней, которыми разъяренная толпа забрасывала св. Петра и которые превращались в снежки, ибо время его еще не пришло. В одной из римских церквей находилось распятие, которое однажды, склонившись, заговорило со св. Бригиттой. В другой церкви хранилась монета, уплаченная Иуде за предательство нашего Господа. Ценность ее весьма возросла, ибо теперь она способна была предоставить отпущение грехов на 1400 лет. Между Латераном и собором св. Петра можно было получить индульгенций больше, чем за все паломничество в Святую землю. Еще одна из римских церквей хранила шестиметровый столб, на котором повесился Иуда. Этот столб, однако, не считали, строго говоря, реликвией, и допускались сомнения в его подлинности. Перед Латераном находилась Scala Sancta, лестница из 28 ступеней. Как утверждалось, именно она вела к дворцу Пилата. Кто поднимался по ней на коленях, повторяя на каждой ступеньке "Отче наш", получал освобождение от чистилища для своей души. Но самое главное - в Риме находились сохранившиеся тела св. Петра и св. Павла. Они были расчленены, чтобы даруемыми преимуществами могло воспользоваться большее число церквей. Головы находились в Латеране, а по одной верхней части туловища хранились в названных именами апостолов соответствующих храмах. Ни один город мира не имел столь щедрого обилия святых реликвий, и ни один город на земле не получал столь богатых доходов от продажи индульгенций, как святой Рим.

Путешествие в Рим

Лютер счел для себя большой честью возможность совершить путешествие в Вечный город. В августинском братстве возник спор, требовавший для своего разрешения вмешательства папы. Двух братьев направили в святой город представлять Эрфуртскую обитель. Одним из них оказался Мартин Лютер. Случилось это в 1510-м году.

Путешествие в Рим многое раскрывает нам в характере Мартина Лютера. То, что он там увидел и на что не потрудился взглянуть, говорит о нем очень красноречиво. Его не интересовало искусство Ренессанса. Безусловно, великие сокровища еще создавались. Контрфорсы новой базилики св. Петра только что были заложены, а Сикстинская капелла еще не завершена. Но уже можно было увидеть фрески Пинториккио. Возможно, они пробудили бы чувство восторга у Лютера. Но его больше, чем все Мадонны Возрождения, интересовали изображения Девы Марии, авторство которых приписывалось евангелисту Луке. Равным же образом руины древности не трогали его, но лишь давали повод к заключению, что город, основанный в братоубийстве и обагренный кровью мучеников, сокрушен судом Божьим, подобно Вавилонской башне.

Ни Рим Возрождения, ни Рим древности не интересовали Лютера в такой степени, как Рим святых. Дело, по которому братство направило его, оставляло Лютеру достаточно времени для того, чтобы воспользоваться небывалыми возможностями для спасения души, предлагаемые Римом. Лютер испытывал состояние того паломника, который, заметив очертания Вечного города, воскликнул: "Приветствую тебя, святой Рим!" Он стремился в полной мере использовать и для себя, и для своих родных все те огромные духовные блага, которые доступны лишь здесь. На это у него был всего один месяц. Время это Лютер намеревался провести с максимальной пользой. Безусловно, ему надлежит отправлять все ежедневные служения, положенные монаху августинского братства, но у Лютера останется достаточно времени для того, чтобы как следует исповедоваться, отслужить мессу у святых гробниц, посетить катакомбы и базилики, поклониться мощам, гробницам и каждой святой реликвии.

Разочарования начались сразу же. Некоторые из них не были связаны с духовными проблемами, но лишь усиливали общее состояние тревоги. Во время полной исповеди его изумила некомпетентность исповедника. Его потрясли дремучее невежество, фривольность и легкомыслие итальянских священников. Они могли скороговоркой отслужить шесть-семь обеден за то время, пока он стоял одну. Он еще только подходил к Евангелию, а они уже заканчивали чтение, торопя его: "Passa! Passa!" - "Пошли, пошли!" Подобного же рода открытия Лютер мог сделать и в Германии, если бы он, выйдя за стены монастыря, побольше общался с обычными священниками, которым надлежало отслужить определенное количество месс в день не ради причастников, но во благо умерших. Подобная практика вела к небрежности. Некоторые из итальянских церковников, однако, проявляли вызывающее неверие. Совершая таинства, они могли говорить: "Хлеб - он и есть хлеб, вино как было вином, так и останется". Искренне верующего приезжего из простодушной северной страны подобные открытия по-настоящему шокировали. Вовсе не обязательно, чтобы они побуждали его усомниться в истинности собственных духовных исканий, поскольку, согласно учению Церкви, действенность таинств не зависит от личности того, кто их совершает.

По подобным же причинам достигавшие слуха Лютера истории о безнравственности римских церковников вовсе не обязательно должны были подорвать его веру в способность Святого Рима наделять духовными благами. В то же время Лютера ужасало, когда ему доводилось слышать слова, что если ад существует, то Рим построен прямо на нем. Не нужно быть сплетником, чтобы узнать, что церковнослужители часто посещают квартал, пользующийся дурной репутацией. Он слышал, что некоторые почитали за особую добродетель свои успехи у женщин. Еще были живы воспоминания о сомнительной славе папы Александра VI. Католические историки открыто признают скандальную репутацию пап времен Возрождения, а католическая реформация проявляла такое же рвение, как и протестанты, в своем стремлении искоренить подобные злоупотребления.

И все же все эти прискорбные открытия не поколебали убежденности Лютера в истинной благости верных. Вопрос заключался в том, обладают ли они избыточными достоинствами, которыми можно было бы наделить его или его семью, а также в том, настолько ли связаны эти достоинства со священными местами, чтобы их посещение было способно осуществить подобное наделение. Именно в этом пункте сомнения охватили Лютера. На коленях он поднимался на лестнице Пилата, повторяя Pater Noster на каждой ступеньке и целуя ее в надежде избавить душу от чистилища. Лютер сожалел, что его отец с матерью еще не умерли и не пребывают в чистилище, чтобы он мог протянуть им руку помощи. Не имея такой возможности, он исполнился решимости освободить из чистилища дедушку Гейне. Все выше и выше карабкался он по лестнице, с поцелуем и Pater Noster на каждой ступени. Достигнув вершины, Лютер распрямился и произнес - нет, не те слова, которые приписывает ему легенда: "Праведные верою жить будут", - нет, много ему еще предстоит пережить, прежде чем он придет к этому убеждению. В действительности же он воскликнул: "Кто знает, так ли это?"

Это было воистину смущающее сомнение. Священники могут быть повинны в ветрености, а папы - в разврате, но все это неважно, доколе Церковь располагает надежными средствами благодати. Если же путь на коленях вверх по тем самым ступеням, на которых стоял Христос, с повторением предписанных молитв не приносит никакой пользы, то еще одно представлявшееся незыблемым основание для надежды оказывается иллюзорным. Как выразился Лютер, он отправился в Рим с луком, а вернулся с чесноком.

Глава третья

ЕВАНГЕЛИЕ

Вернувшись из Рима, Лютер переменил место жительства и ощутил новые влияния. Его перевели из Эрфурта в Виттенберг, где ему предстояло провести всю оставшуюся жизнь. В сравнении с Эрфуртом Виттенберг был всего лишь деревушкой с населением примерно 2000-2500 человек. Ее протяженность составляла всего полтора километра. Современники Лютера по-разному описывали Виттенберг. Одни называли его "жемчужиной Тюрингии", другие же - "дурно пахнущей песчаной дюной". Селение возникло на песчаной полосе и по этой причине получило название "Белый бугор" - Witten Berg. Лютер никогда не был особенно высокого мнения об этой деревушке, посвятив ей такой стишок:

Земелька, земелька, Ты лишь куча песка.

Если я тебя копаю - твоя почва легка,

Лишь я жать начинаю - урожая слегка.

В сущности, не такой уж она была скудной. Местные жители снимали щедрые урожаи зерновых и овощей. В садах в изобилии росли фрукты, а близлежащие леса кишели дичью. С одной стороны городок ограничивала Эльба, а с другой его окружал ров. Два ручья протекали по деревянным акведукам сквозь стены верхней части Виттенберга и, пронеся свои струи по центральным улочкам, соединялись у мельницы. Неподвижные воды пруда манили и таили угрозу. Лютер жил в обители августинцев, расположенной на противоположной от Замковой церкви окраине городка.

Более всего Виттенберг был известен своим университетом, любимым детищем курфюрста Фридриха Мудрого, жаждавшего иметь академию, способную оспорить престиж насчитывающего сто лет Лейпцигского университета. Новое учебное заведение пока не оправдывало возлагавшихся на него надежд, поэтому курфюрст решил подобрать для него лучших преподавателей, предложив августинскому и францисканскому братствам прислать трех новых профессоров. Одним из них был Лютер. Произошло это в 1511 году.

Переехав на новое место, он получил возможность хорошо узнать человека, которому предстояло оказать решающее влияние на его развитие. Этим человеком был викарий августинского братства Иоганн фон Штаупиц. Трудно было найти лучшего духовного отца. Викарий знал все способы излечения духовных недугов, предписанные учеными людьми. Помимо этого, он и сам жил активной духовной жизнью, а потому сочувственно относился к тревогам своего собрата. "Не будь доктора Штаупица, - говорил Лютер, - я бы пропал в аду".

Трудности в жизни Лютера нарастали. Мы не можем в точности описать, как это происходило. Нельзя сказать, что мучавшие его вопросы умножались, как снежный ком, вылившись в мгновенный кризис. Скорее можно сказать, что это был период кризисов, сменявшихся относительной стабильностью. Мы не можем точнее указать время, место или логическую последовательность всех стадий. Ясно лишь одно: Лютер обращался ко всему, что мог предложить современный ему католицизм в попытке найти покой для духа, истерзанного своей отчужденностью от Бога. Он испробовал путь добрых дел и обнаружил, что не может сделать достаточно для собственного спасения. Он попытался приобщиться к заслугам святых, что завершилось сомнением - еще не очень серьезным и непостоянным, лишь на минуту закравшимся в душу, - но и его оказалось достаточно, чтобы поколебать уверенность Лютера.

Крах исповеди

В то же время он стремился исследовать и иные пути, а католицизму было что предложить. Человеческие заслуги никогда не рассматривались в качестве единственного или даже первостепенного пути к спасению. Была выработана целая система таинств, посредством которых Церковь осуществляла посредничество, открывая для человека доступ к Божьей помощи и благоволению. Таинству исповеди надлежало нести особое утешение - не святым, но грешникам. От них требовалось лишь исповедаться в своих дурных делах и стремиться получить прощение. С неослабным упорством Лютер обращался к этому средству обретения милости. Не исповедуйся он, дьявол, как свидетельствовал позднее Лютер, давно бы пожрал его. Исповедовался он часто, иногда ежедневно, причем каждая исповедь продолжалась около шести часов. Для того чтобы быть прощенным, каждый грех должен быть исповедан. Поэтому необходимо исследовать душу, обшаривать память и оценивать все побуждения. В помощь себе кающийся вспоминал о семи смертных грехах и десяти заповедях. Лютер повторял исповедь и для того, чтобы ничего не упустить, вновь вспоминал всю свою жизнь до тех пор, пока исповедник, изнемогая от усталости, не восклицал: "Человек, Бог не гневается на тебя, ты гневаешься на Бога. Разве ты не знаешь, что Господь повелел тебе надеяться?"

Столь усердной исповедью Лютер, безусловно, преуспел в очищении от всех серьезных прегрешений. То же, с чем он непрестанно обращался к Штаупицу, было лишь сомнениями больной души. "Послушайте, - говорил Штаупиц, - если вы рассчитываете' на прощение Христово, кайтесь в том, что действительно нуждается в прощении, - отцеубийстве, богохульстве, прелюбодеянии, а не во всех этих пустячных проступках".

Но для Лютера вопрос заключался не в том, велики или малы были его грехи, но в том - исповеданы ли они. Труднее всего для него было удостовериться, что он ничего не пропустил. По своему опыту он знал, насколько искусно память охраняет человеческое "я", поэтому его страшило, когда после шестичасовой исповеди он еще продолжал вспоминать нечто упущенное при самом тщательном исследовании своей души. Еще большую тревогу вселяло сделанное Лютером открытие, что некоторые из неблаговидных поступков трудно даже распознать, не только вспомнить. Грешники часто грешат, не испытывая при этом сожаления. Вкусив плод запретного дерева, Адам с Евой беззаботно отправились на прогулку, наслаждаясь прохладой дня; Иона, уклонившись от Божьего поручения, спокойно спал в трюме корабля. И лишь перед обвинителем в душе пробуждалось осознание вины. Зачастую также человек, на которого обрушивались укоры, оправдывал себя подобно Адаму, который ответил Богу: "Жена, которую Ты дал мне, она дала мне от дерева", - как бы говоря Богу: "Она искусила меня; Ты дал ее мне; значит. Ты повинен".

По убеждению Лютера, вина человека была куда более глубокой, чем конкретный перечень проступков, которые можно перечислить, исповедать и получить прощение. Испорчена сама природа человека. Система покаяния, предложенная Церковью, не оправдывает себя, поскольку направлена на исправление отдельных прегрешений. Лютер пришел к убеждению, что весь человек нуждается в прощении. В процессе этой внутренней борьбы он доводил себя до эмоционального возбуждения, переходящего разумные границы. Когда же исповедник при одной из таких вспышек сказал, что он преувеличивает свои провинности, Лютер пришел к выводу, что его духовник не понимает сути вопроса и что ни один из предлагаемых ему способов утешения нельзя признать состоятельным.

После этого Лютера обуяла страшная неуверенность в своей безопасности. Смятение охватило его. Внутреннее равновесие было утрачено до такой степени, что шорох сорванного ветром листа способен был повергнуть его в трепет. Душу Лютера охватывала тоска кошмара. Он с ужасом думал, что однажды на рассвете проснется и взглянет в глаза тому, кто придет забрать его жизнь. Все небесные заступники удалились; бесы с ликованием набрасываются на его беззащитную душу. Как неоднократно вспоминал Лютер, эти муки были несравненно хуже любых физических страданий, которые ему доводилось переносить.

Описание его духовного состояния до такой степени совпадает с хорошо известным психическим заболеванием, что вновь побуждает задуматься о том, следует ли рассматривать его духовное смятение как внутренний конфликт, возникший в результате сложностей действительно религиозного характера, или как следствие каких-то отклонений в функционировании его желудка или желез. К этому вопросу лучше вернуться после того, как мы узнаем побольше о других периодах его жизни. Сейчас же вполне достаточно отметить, что ни одно заболевание не влияло на потрясающую работоспособность Лютера; что причины его внутреннего конфликта были не плодом воображения, но неотъемлемой частью религии, которую он исповедовал; что эмоциональные реакции Лютера были чрезмерными, как сам он признавал, выйдя из депрессии; что он действительно до конца исчерпал возможности одного из источников помощи, которую предлагало ему средневековое христианство.

Лютер действительно зашел в тупик. Для того чтобы быть прощенными, грехи должны быть исповеданы. Для того чтобы в них исповедаться, грехи необходимо распознать и помнить. Если же они не распознаны и не сохранены в памяти, исповедаться в них невозможно. Единственный выход из этого тупика заключался в отказе от самой исходной предпосылки. Но Лютер к этому еще не был готов. В этот период Штаупиц много помогал ему, стремясь повернуть ход его мыслей от индивидуальных грехов к природе человека. Позднее Лютер обобщил все, к чему он пришел, сказав, что врачу нет необходимости исследовать каждую язву, чтобы убедиться в том, что у пациента оспа, равно как и не следует лечить ее, исцеляя каждый нарыв по отдельности. Концентрировать внимание на отдельных грехах - совет отчаяния. Когда Петр попытался пройти по воде, он начал тонуть. Вся природа человеческая нуждается в изменении.

Такова была точка зрения мистиков. Штаупиц принадлежал к их числу. Хотя мистики и не отвергали систему епитимий, они предлагали в значительной степени иной путь спасения, который был обращен к человеку в целом. Поскольку человек слаб, он должен прекратить борьбу; позвольте ему сдаться перед бытием и любовью Божьей.

Новая жизнь, по их словам, требует подготовительного периода, который заключается в преодолении всех требований своего "я", всякого высокомерия, гордыни, эгоистических стремлений - всего, что имеет отношение к таким понятиям, как "я", "мне" и "мое".

Каждая попытка Лютера заслужить Божье благоволение была выражением его эгоистических устремлений. Вместо того чтобы бороться, ему надлежало смириться и раствориться в Боге. Вершина мистического пути - поглощение твари в Творце, капли в океане, пламени свечи в солнечном сиянии. Отказавшись от борьбы, человек преодолевает беспокойство, перестает метаться, предает себя Вечному и в бездне Сущего обретает покой.

Лютер испробовал этот путь. Временами он ощущал такую приподнятость, будто он уже пребывает среди сонмов ангелов, но чувство отчужденности возвращалось вновь. Мистики знали и это. Они называли такое состояние темной ночью души, иссушением, угасанием огня под горшком, пока вода в нем не перестает кипеть. Мистики советовали ждать, пока не вернется ощущение возвышенности. К Лютеру оно так и не вернулось, поскольку слишком велика была пропасть отчуждения, разделявшая Бога и человека. При всем своем бессилии человек - бунтовщик, восставший против своего Творца.

Глубина охватившей Лютера тревоги объяснялась тем, что он ощущал одновременно все проблемы, окружавшие человека. Будь он в состоянии заняться каждой из них поочередно, эту тревогу легче можно было бы смягчить. Тем, кого беспокоят отдельные грехи, Церковь предлагает прощение через систему наказаний, но амнистия доступна на недостижимых, как выяснил Лютер, условиях. Для тех, кто слишком слаб для того, чтобы пройти эти испытания, существует мистический путь отказа от борьбы и растворения в Божестве. Но Лютер оказался не в состоянии представить Бога как бездну, гостеприимно принимающую полного скверны человека. Бог - святый, величественный, Он сокрушает и уничтожает.

"Ведомо ли вам, что Бог пребывает в недостижимом свете? Мы, твари слабые и невежественные, желаем исследовать и уяснить непостижимое величие недоступного света чуда Божьего. Мы же подступаем; мы готовим себя к тому, чтобы подступать. Удивительно ли, в таком случае, что Его величие сокрушает и потрясает нас?!"

Столь глубока была охватившая Лютера тревога, что самые испытанные средства, предлагаемые религией, не могли ему помочь. Даже молитва не приносила желанного успокоения; ибо когда он стоял на коленях, искуситель подкрадывался и шептал: "Милейший, за что ты молишься? Посмотри, какой покой вокруг тебя! Неужели ты думаешь, что Бог слышит твою молитву и обращает на нее внимание?"

Штаупиц стремился убедить Лютера в том, что он чрезмерно усложняет религию. Требуется, в сущности, лишь одно - любить Бога. Это было еще одно излюбленное наставление мистиков, но слово, предназначенное нести утешение, ранило, словно стрела. Как можно любить Бога, Который подобен всепоглощающему пламени? Псалом призывает: "Служите Господу со страхом". Кто же, в таком случае, способен любить Бога гневного, осуждающего и проклинающего? Один лишь вид распятия для Лютера был подобен удару молнии. И тогда он готов был бежать от гневного Сына к милостивой Матери. Он взывал к святым - к двадцати одному, избранным им в качестве своих покровителей, по три на каждый из дней недели. Но все было тщетно, ибо какая польза от любого заступничества, если Бог пребывает во гневе?

Последнее и наиболее сокрушительное из всех сомнений обрушилось на молодого человека. А может быть, несправедлив Сам Бог? Это опасение возникало в форме двух умозаключений, в зависимости от точки зрения на Господа и Его поступки. Оба взгляда основывались на том, что к Богу как Абсолюту не приложимы мерки человеческой справедливости. Поздние схоласты, среди которых Лютер получил образование, полагали, что Бог до такой степени необусловлен, что Он не может быть связан правилами иными, кроме тех, которые Им же и установлены. Он никоим образом не обязан вознаграждать человека за его достижения, сколь бы похвальными они ни были. Вполне естественно ожидать награды от Бога, но нельзя быть в ней уверенным. Для Лютера это означало, что Бог капризен и судьба человеческая непредсказуема. Второе умозаключение было еще более смущающим, поскольку, согласно этой точке зрения, судьба человека уже определена, возможно, не в его пользу. Бог абсолютен до такой степени, что для непредвиденного не остается места. Судьба человека определена со времени основания мира. В значительной степени уже установлен и характер человека. Подобная точка зрения представлялась для Лютера тем более убедительной, что ее разделял покровитель братства, к которому он принадлежал, - св. Августин. Следуя за Павлом, он полагал, что Бог уже избрал одни сосуды -для чести, а другие - для бесчестья, независимо от их достоинств. Погибшие погибли, что бы они ни делали; спасенные спасены, независимо от их деяний. Для тех, кто полагал себя спасенными, это было невыразимым утешением; но для тех же, кто считал себя погибшими, подобная мысль становилась источником жесточайших мучений.

Лютер восклицал:

"Разве не противоречит всяческому здравому рассуждению, что Бог из одной лишь прихоти оставляет людей, ожесточает и проклинает их, как бы обретая удовольствие в их прегрешениях и в тех муках, на кои обречены эти падшие навеки, - Он, Который, как полагают, столь милосерден и благ? Это представляется чудовищным, жестоким и нетерпимым в Боге, Которым столь многие были осуждены за прошедшие века. Да и кто бы мог избегнуть сего? И сам я неоднократно был подводим к самому краю бездны отчаяния, страстно сожалея о том, что был сотворен. Любить Бога? Я ненавидел Его".

Богохульное слово прозвучало. А богохульство есть наитягчайший из всех грехов, поскольку это оскорбление наивысшего из всех существ - Бога Всемогущего. Лютер поведал об этом Штаупицу, на что тот ответил: "Ich verstehe es nicht!" - "Я этого не понимаю!" В таком случае не был ли Лютер единственным в мире, кто испытывал подобные страдания? Неужели сам Штаупиц никогда не подвергался такому испытанию? "Нет, - ответил тот, - но я полагаю, что вы упиваетесь им". Он совершенно определенно подозревал, что находит удовлетворение в своих сомнениях. Ободрить его Штаупиц мог лишь напоминанием о том, что кровь Христова была пролита во оставление грехов. Но Лютер был слишком поглощен картиной Христа-Отмстителя, чтобы утешиться мыслью о Христе-Искупителе.

Штаупиц попытался найти какое-то действенное средство, способное исцелить этот пребывающий в сомнениях дух. Он распознал в Лютере человека, в котором сочетались нравственная честность, тонкое ощущение религиозных проблем и необычайная одаренность. Невозможно было понять, почему столь неотвязно и остро он мучается сомнениями. Ни обычная логика, ни утешения не помогали. Однажды, беседуя под грушевым деревом в саду августинского монастыря (Лютер всегда с теплотой вспоминал эту грушу), викарий сообщил брату Мартину о том, что ему следует учиться для получения докторской степени, что он должен проповедовать и возглавить кафедру библейских исследований в университете. Потрясенный Лютер привел пятнадцать доводов в пользу того, что он не может на это согласиться. Все вместе эти доводы говорили, что он просто не выдержит такого объема работы. "Ничего, - сказал Штаупиц, - у Бога много работы для умного человека на небесах".

Потрясение Лютера было вполне понятным, поскольку сделанное Штаупицем предложение казалось не просто смелым, но безрассудным. Назначить молодого, находящегося на грани нервного срыва под тяжестью неразрешенных религиозных проблем человека преподавателем, проповедником и наставником для больных душ! Штаупиц фактически говорил: "Врач, исцели себя, исцеляя других". Должно быть, он почувствовал в Лютере здоровую основу. Будучи ответственным за исцеление душ, Лютер вынужден будет ради их блага от угроз обратиться к обетованиям, и благодать, которую он станет призывать на других, распространится также и на него.

Штаупиц также знал, что Лютеру поможет и предмет, который ему предстоит изучить. Предложенную ему кафедру библейских исследований ранее возглавлял сам Штаупиц. Есть искушение представить дело так, будто он ушел в отставку, чтобы ненавязчиво побудить своего пребывающего в смятении брата к исследованию основной Книги его религии. Можно лишь удивляться тому, почему эта мысль не пришла в голову самому Лютеру. Причина же этого не в недоступности Библии, но в том, что Лютер изучал тот курс, который был ему предписан, а Библия не воспринималась как вершина богословского образования.

Тем не менее всякий, кто стремится раскрыть тайну христианства, неизбежно приходит к Библии, поскольку христианство основано на том, что происходило в прошлом,- на воплощении Бога во Христе в определенный момент в истории. Это событие отражает Библия.

Соприкосновение с Евангелием

Лютер погрузился в изучение и толкование Писания. 1 августа 1513 года он приступил к чтению лекций по Псалтири. Осенью 1515 года Лютер читал курс по Посланию Павла к Римлянам. Послание к Галатам стало предметом исследования в 1516 - 1517-е годы. Эти исследования оказались для Лютера его дорогой в Дамаск. Третий важнейший религиозный кризис, который избавил его от сомнений, был подобен тихому, слабому голосу по сравнению с землетрясением первого кризиса, случившегося во время грозы под Штоттернгеймом, и пламенем второго потрясения, которое охватило Лютера, когда он служил свою первую мессу. No coup de foudre - третий кризис не был вызван ни небесными явлениями, ни религиозной церемонией. И произошло это третье потрясение не в страшную бурю на пустынной дороге и даже не перед святым алтарем, но в одной из келий башни августинского монастыря. Проблемы Лютера оказались решены во время исполнения повседневных обязанностей.

Библия Лютера

Первые свои лекции он прочел по Псалтири. Здесь уместно упомянуть о его методе подхода к Псалтири и к Ветхому Завету в целом. Для Лютера и для его времени это была христианская книга, предвозвещавшая жизнь и смерть Искупителя.

Вне всяких сомнений, речь шла о Христе, когда, читая 21-й псалом, во втором его стихе Лютер увидел слова, произнесенные умиравшим на кресте Христом: "Боже мой! Боже мой! Для чего Ты оставил Меня?" Что это должно означать? Совершенно очевидно, что Христос ощущал Себя оставленным, покинутым Богом, забытым. Христос также был Anfechtungen - искушаем. Сам Христос испытал полную оставленность, которую, по словам Лютера, невозможно было вынести и десятую долю часа и не погибнуть при этом. Отвергнутый людьми. Он был отвергнут также и Богом. Насколько же больнее осознание этого ранило Его, чем плети, шипы и гвозди! В Гефсимании кровавый пот выступил на теле Христа, чего не случилось даже на кресте. Нисхождение Христа в преисподнюю было не чем иным, как ощущением отчужденности от Бога. Христос перенес те же страдания, что и Лютер, или, точнее, Лютер пережил страдания, через которые прошел Христос. Подобное пережил и Альбрехт Дюрер, изобразивший себя в образе Мужа Скорбей.

Но отчего Христу надлежало познать такое отчаяние? Лютер хорошо знал, по какой причине отчаяние охватывало его: он был слаб в присутствии Всемогущего; он был запятнан в присутствии Святого; он оскорбил своим богохульством Бога-Вседержителя. Но Христос не был слаб; Христос не был запятнан; Христос не богохульствовал. Тогда почему такое отчаяние должно было страшной тяжестью обрушиться на Него? И единственный ответ мог заключаться в том, что Христос взял на Себя все наши беззакония. Безгрешный "ради нас стал грехом" и до такой степени отождествил Себя с нами, что разделил и наше отчуждение. Бывший воистину Человеком, Он так полно ощущал Свою общность с человечеством, что вместе с людьми ощутил отделенность от Всесвятого. Сколь иным представал теперь Христос! 1де же, в таком случае. Судия, Который, восседая на радуге, готовится судить грешников? Он - воистину Судия. Он должен судить - подобно тому, как истина судит заблуждение и как свет судит тьму, - но в Своем суде Христос страдает вместе с теми, кого Ему предстоит осудить, поэтому Он ощущает и Себя объектом осуждения. Судия на радуге предстал Отверженным на кресте.

Из этого и возникала иная картина Бога. Бесстрашный является также и Всемилостивейшим. Гнев и любовь соединились на кресте. Злодеяния греха нельзя ни отвергнуть, ни простить; но Бог, желающий не погибели грешника, но чтобы тот обратился и жил, обрел примирение в муках горькой смерти. Суть не в том, будто Сын Своей жертвой умилостивил гневного Отца; и не в том, что Господь Своей самоотверженной благостью возместил нашу несостоятельность. Главное же, что неким непостижимым образом в полном одиночестве оставленного Христа Бог смог примирить мир с Собой. Это вовсе не означает, что тайна разрешилась. И сейчас густая мгла временами окутывает Бога. Возникает ощущение, будто существует два Бога: непостижимый Бог, пути Которого неведомы; и Бог, Который раскрыл нам Себя во Христе. Он и сейчас всепоглощающий огонь, но цель Его горения состоит в том, чтобы очищать, исправлять и исцелять. Перед нами не Бог праздных капризов, поскольку крест еще не последнее слово. Тот, Кто отдал Сына Своего на смерть, также и воскресил Его. Он воскресит вместе с Сыном и нас, если мы вместе с Ним умрем во грехе, чтобы иметь возможность восстать к новой жизни.

Кто способен это постигнуть? Философии тут недостаточно. Лишь верою можно проникнуть в столь высокую тайну. В кресте есть неразумность, скрытая от премудрых и рассудительных. Оставьте разум. Он не способен уяснить, что "Бог скрывает силу Свою в слабости, мудрость Свою в неразумности, благость Свою в суровости, справедливость Свою во грехе, милость Свою во гневе".

Сколь изумительно, что Бог все это сделал во Христе; что Всевышний, Всесвятый есть одновременно и Вселюбящий; что непостижимый Вседержитель снизошел до того, что облекся в нашу плоть, обретя способность испытывать голод и холод, смерть и отчаяние! Мы видим, как Он лежит в хлеву в яслях для домашних животных, как Он работает в столярной мастерской, как Он умирает отверженным за грехи мира. Евангелие - это не столько чудо, сколько диво, и каждая его строка вызывает благоговейное изумление.

То, что Бог изначально сделал во Христе, Он должен сделать также и в нас. Если Безвинный был оставлен на кресте, то мы, воистину отчужденные от Бога, должны испытывать глубокое страдание. Мы не должны укорять Его за это, ибо это боль и страдание исцеления.

"Покаяние, исполненное успокаивающими мыслями, есть лицемерие. В нем должны присутствовать огромная искренность и глубокая боль, если старому человеку надлежит исчезнуть. Когда молния поражает дерево либо человека, она вызывает одновременно двоякий результат - она раскалывает дерево или мгновенно умерщвляет человека. Но она при этом поворачивает лик умершего и сломанные ветви самого дерева к небесам... Мы стремимся к спасению, и Бог, дабы иметь возможность спасти, осуждает... Именно осужденные бегут от осуждения, ибо Христос был наиболее осужденным и оставленным из всех святых".

Размышления о кресте убедили Лютера в том, что Бог не злобный и не капризный. Если, подобно самарянину. Бог должен первоначально излить на рану вино, которое вызывает острое жжение, то лишь затем, чтобы потом использовать масло, снимающее боль. Но остается еще проблема правосудия Божьего. Гнев может преобразиться в милость, и Бог все в большей степени предстает христианским Богом; но если правосудие преображается в терпимость, то как может Он быть именно тем справедливым Богом, о Котором повествует Писание? Размышления апостола Павла оказались неизмеримой ценностью для Лютера, одновременно воздвигнув перед ним последний камень преткновения, поскольку Павел однозначно говорит о правосудии Божьем. Уже одно это слово повергало Лютера в трепет. И все же он упорно боролся с Павлом, который явно занимался решением именно этой проблемы и нашел ее решение. В конце концов сквозь исследование точных оттенков значения греческих слов пробился луч света. Понятно, почему Лютер не соглашался с теми, кто отвергал человеческие средства познания. В греческом оригинале посланий Павла слово "правосудие" имеет двойное значение, и его можно перевести и как "правосудие", и как "оправдание". Первое значение подразумевает строгое исполнение закона, когда судья выносит тот приговор, который заслужил обвиняемый. Оправдание же есть некий процесс, который иногда происходит, если судья приостанавливает исполнение приговора, отпускает осужденного на поруки, выражает веру в него и свою личную заинтересованность в его судьбе, принимая тем самым такое решение, согласно которому и человек не погиб, и справедливость восторжествовала более полно, нежели при буквальном следовании закону. Подобным же образом нравственное совершенствование, проистекающее из христианского опыта нового рождения, может рассматриваться в качестве исполнения правосудия Божьего, даже при том, что оно далеко от совершенства.

Но, начиная с этого момента, все человеческие аналогии оказываются несостоятельными. Бог не обусловливает Свое прощение выполнением нами каких-либо обязательств. И человек не может достичь примирения с Богом с помощью каких бы то ни было своих дел, настоящих или предполагаемых. В распоряжении человека есть лишь вера - то есть убежденность в том, что Бог во Христе стремится спасти его; доверие к обетованиям Божьим и готовность посвятить себя выполнению Его воли, готовность следовать Его путем. Вера не может рассматриваться как достижение. Она - дар. Но при этом вера приходит через слушание и изучение Слова Божьего. В этом отношении опыт Лютера очень показателен. Для обозначения всего процесса обновления человека Лютер заимствовал из терминологии Павла понятие "оправдание верою".

Вот собственные слова Лютера:

"Я жаждал уяснить Послание Павла к Римлянам, и ничто не мешало мне на моем пути, помимо одного выражения - "правосудие Божие", ибо я понимал его как правосудие, каковым Бог являет Свою справедливость и вершит справедливый суд над неправедными. Положение мое было таково, что я, хотя и безупречный монах, стоял пред Богом грешником со смятенной совестью, и не имел я уверенности, что заслуг моих будет достаточно для того, чтобы умилостивить Его. Поэтому я не любил справедливого и гневного Бога, нет, скорее я ненавидел Его и возмущался Им. Но при этом я усердно держался Павла и изо всех сил стремился уяснить для себя смысл его слов.

Денно и нощно усердно трудился я, доколе не узрел связи между правосудием Божьим и словами о том, что "праведник верою жив будет". И понял я тогда, что правосудие Божье есть такая правда, которой, благодатью и по одной лишь милости, Бог оправдывает нас через веру. Уяснив это, осознал я себя родившимся вновь, как бы прошел я раскрытыми вратами рая. Все Священное Писание обрело для меня новый смысл, и "правосудие Божие", наполнявшее меня ранее ненавистью, приобрело теперь невыразимую сладость в величайшей любви. Сии слова Павла стали для меня вратами в рай...

Если есть в вас истинная вера в то, что Христос ваш Спаситель, то вы обрели милостивого Бога, ибо вера ведет вас и открывает пред вами сердце Божье и Его волю, дабы вы могли узреть чистую благодать и преизобилующую любовь. Для того чтобы постигнуть

Бога в вере, вам следует заглянуть в Его отцовское, благорасположенное сердце, в котором нет ни гнева, ни черствости. Перед глазами того, кто видит Бога гневным, - неверная картина, он упирается взглядом в завесу, как если бы мрачное облако заслоняло Его лик".

Лютер пришел к новому пониманию Христа и новому пониманию Бога. Он постиг ту любовь, которая была явлена страдающим Искупителем и Богом на Голгофе. Но достаточно ли в Нем силы для того, чтобы избавить его от воинства ада? Крест разрешил конфликт между гневом и милостью Божьими, а Павел помог ему примирить непоследовательность между правосудием Господа и Его прощением, но как быть с конфликтом между Богом и дьяволом? Является ли Бог господином всего или Он Сам вынужден обороняться от бесчисленных демонов? Всего несколько лет назад подобные вопросы показались бы современному человеку рудиментами средневековья, а страх перед бесами рассеивался простым отрицанием их существования. Сегодня нас окружает столько страха, что мы уже готовы допустить наличие сил зла в сферах небесных. Всем познавшим муки психического расстройства хорошо понятен образ простирающихся к человеку дьявольских рук, готовых утащить его в бездну. Лютер решил этот вопрос не с научной, но с религиозной точки зрения. Он рассеял бесов, но не тем, что направил на них яркий луч света, нет, для Лютера они были обращены в бегство давным-давно, когда разодралась завеса в храме, и земля заколебалась, и тьма опустилась на лик земли. Христос в Своих жестоких муках принял на Себя гнев и милосердие Божьи, повергнув в бегство все сатанинские полчища.

Глава четвертая

УДАР

Новые взгляды Лютера составили основу его зрелого богословия. Выдающиеся идеи были высказаны им на лекциях по Псалтири и Посланию к Римлянам, которые читались с 1513 по 1516 гг. После этого Лютер лишь комментировал их и отшлифовывал, чтобы избежать неверного понимания. Сердцевиной его богословия, вокруг которой располагались все остальные лепестки, было признание того, что грехи прощаются нам по благодати Божьей, совершенно нами не заслуженной. Это стало возможно благодаря кресту Христову, который примирил гнев и милосердие, поверг в бегство воинство ада, одержал победу над грехом и смертью и возвестил посредством воскресения Христова о той силе, которая дарует человеку способность умереть для греха и восстать для новой жизни. Это, безусловно, была теология Павла, возвышенная, отточенная и проясненная. Далее этих кардинальных выводов Лютер не продвинулся. Созидателтная сторона его дальнейшего развития проявлялась в разработке практических наставлений для своей теории таинств и Церкви; а разрушительная - в раскрытии тех положений, в которых современный ему католицизм отклонялся от учения Библии. Изначально Лютер намечал реформу лишь богословского образования, считая необходимым основное внимание уделить Библии, но не постановлениям Церкви и схоластике. И дело вовсе не в его равнодушии к тому дурному, что происходило в Церкви! В своих конспектах лекций по Посланию к Римлянам он неоднократно гневно выступал против роскоши, ненасытности, невежественности и алчности церковнослужителей, и откровенно порицал сутяжничество воинственного папы Юлия П. Однако сомнительно, чтобы эти мысли действительно высказывались им в лекциях, поскольку в студенческих конспектах мы не находим никакого упоминания о них. Фактически протест против творившихся в Церкви безнравственных злоупотреблений звучал в сердце Лютера гораздо тише, чем в сердцах некоторых его современников.

Одна из причин заключалась в том, что он был слишком занят. В октябре 1516 года Лютер писал своему другу:

"У меня нашлась бы работа для двух секретарей. Весь день я только и делаю, что пишу письма. Я выступаю в роли обыкновенного проповедника, трапезного чтеца, приходского священника, профессора, настоятеля одиннадцати монастырей, надзирающего над прудами в Лицкау, мирского судьи в Торгау, лектора о Павле, я собираю материал для комментария к Псалтири и, помимо того, как я уже упоминал, перегружен письмами. Редко могу я в полной мере посвятить себя уставным часам церковных молитв или служению обедни, не упоминая уже о моих собственных искушениях миром, плотью и дьяволом. Ты видишь, в какой лености я живу".

Но именно из таких трудов и родилась его деятельность реформатора.

Будучи приходским священником деревенской церкви, Лютер нес ответственность за духовное благоденствие своего стада. Его прихожане запасались индульгенциями точно так же, как некогда делал он сам. Рим был. не единственным местом, где подобная милость являлась доступной, поскольку папа наделил многие церкви привилегией выдачи индульгенций. Замковая церковь в Витгенберге обладала очень редким правом выдавать полное отпущение всех грехов. Для этой церемонии было избрано первое ноября - День всех святых, заслуги которых создавали основу для индульгенций. В этот же день выставлялись на обозрение их мощи. Фридрих Мудрый, курфюрст Саксонии, князь Лютера, был человеком простой и искренней набожности, посвятившим всю свою жизнь тому, чтобы Виттенберг стал германским Римом, коллекция святых реликвий которого могла бы сравниться с Вечным городом. Он объездил всю Европу, проводя дипломатические переговоры по обмену святыми реликвиями. Датский король, например, направил ему мощи короля Кнута и св. Бригитты.

Центром всей коллекции был настоящий шип из венца Христа, пронзивший - это официально удостоверялось - бровь Спасителя. Начав с этого наследованного им сокровища, Фридрих расширил свою коллекцию настолько, что каталог 1509 года, иллюстрированный Лукасом Кранахом, перечислял 5005 реликвий, на основании которых выдавались индульгенции, способные, как было подсчитано, сократить срок пребывания в чистилище на 1443 года. Коллекция включала в Фридрих Мудрый любуется Девой и Младенцем себя один зуб св. Иеронима; четыре части тела св. Иоанна Златоуста; шесть частей св. Бернарда; четыре - ев; Августина; четыре волоса Богородицы; три части ее одежды; четыре части ее пояса; семь частей ее покрывала, забрызганного кровью Христа. Из святых реликвий, относящихся непосредственно ко Христу, можно было назвать одну часть Его погребального пеленания, тринадцать частей яслей, в которых Он лежал; одну соломинку из них; одну частицу золота и три частицы мирры из даров, принесенных мудрецами; один волос из бороды Иисуса; один из гвоздей, вбитых в Его руки; один кусочек от хлебов Тайной вечери; один кусочек от камня, на котором стоял Иисус перед Своим вознесением на небеса, и одну ветвь неопалимой купины - куста, из которого Бог говорил с Моисеем. К 1520 году коллекция уже насчитывала около 19013 святых мощей. Те, кому удалось обозреть эти реликвии в назначенный день и кто внес установленное пожертвование, имел право на получение от папы индульгенций, сокращавших срок пребывания в чистилище либо для них самих, либо для других людей, вплоть до 1902202 лет и 270 дней. Таковы были сокровища, выставляемые на обозрение в День всех святых.

Во время своих проповедей, прочитанных в 1516 году, Лютер трижды критически отзывался об этих индульгенциях. Третий из этих случаев произошел в Халловеене в канун праздника всех святых. По всем пунктам Лютер говорил спокойно и без особой определенности. Но в одном он был совершенно уверен. Никто, заявил он, не может знать, является ли отпущение грехов полным, поскольку полное отпущение дается лишь тем, кто в достаточной степени покаялся и исповедался. Но никому не дано знать, какая степень покаяния и исповеди может считаться совершенно достаточной. Предположение о том, что папа способен освобождать души из чистилища, есть высокомерие. Если папа на это способен, тогда с его стороны жестоко не освободить всех. Но если он обладает такой способностью, тогда для умерших он может сделать больше, нежели для живущих. В любом случае приобретение индульгенций представляется в высшей степени опасным делом и вполне способно привести к самодовольству. Индульгенции могут отпускать лишь те личные прегрешения, которые упоминаются Церковью, и легко допустить, что они вступят в противоречие с внутренним покаянием, которое заключается в истинном раскаянии, истинной исповеди и истинном удовлетворении в духе.

Лютер вспоминает, что эта проповедь была воспринята курфюрстом с неудовольствием. Что ж, это вполне объяснимо, поскольку индульгенции служили не просто инструментом для передачи достоинств святых, но также и средством для пополнения казны. Индульгенции были азартной игрой XVI века. Начало этой практике положено крестоносцами. Первоначально индульгенции выдавались тем, кто пожертвовал или рисковал своей жизнью в войне против безбожников. Затем они стали выдаваться также и людям, которые не могли отправиться в Святую землю, но поддерживали это предприятие своими средствами. Изобретение оказалось столь доходным, что очень быстро распространилось также и на тех, кто жертвовал на строительство церквей, монастырей и больниц. Таким образом финансировалось строительство готических соборов. Фридрих Мудрый использовал индульгенции для сбора средств на ремонт моста через Эльбу. Следует, однако, отметить, что выдача индульгенций никогда не опускалась до простой торговли ими. Искренне расположенные проповедники стремились пробудить чувство греха, и можно предположить, что индульгенции выдавались лишь тем, кто явил подтверждение своего раскаяния. Сегодня, однако, Церковь с готовностью допускает, что торговля индульгенциями была практикой, распространенной настолько, что проповедник того времени указывал на три необходимых для ее получения условия: раскаяние, исповедь, денежное пожертвование.

Карикатура Гольбейна особо подчеркивает, что момент выдачи бумаги с отпущением грехов не должен был опережать опускание денег в сундук. На карикатуре мы видим зал с восседающим на троне папой. Это, возможно, Лев X, поскольку на стенах красуется герб Медичи. Папа вручает индульгенцию коленопреклоненному Доминиану. По обе стороны от папы на хорах мы видим многочисленных представителей знати. Один из них возложил руку на голову стоящего на коленях молодого человека, тростью указывая на большой обитый железом сундук, в который женщина опускает свои скромные гроши. Слева несколько монахов-доминиканцев готовят и выдают индульгенции. Один из них отталкивает нищего, которому нечем заплатить; другой же внимательно пересчитывает деньги, придерживая индульгенцию у себя до тех пор, пока не получит необходимой суммы. Для контраста на другой стороне карикатурист изобразил истинное покаяние Давида, Манассии и знаменитого грешника. Все они обращаются только к Богу.

Выдаваемые в Виттенберге индульгенции служили средством для содержания Замковой церкви и университета. Высказанные Лютером резкие слова ударили, таким образом, по его же учебному заведению. Этот первый удар, безусловно, еще не был восстанием эксплуатируемого немца против того обмана, при помощи которого алчное папство грабило его страну. Сколь ни сильны были эти мотивы у сторонников Лютера в последующие годы, не ими он руководствовался, нанося папству свой первый удар. Лютер был священником, ответственным за вечное благоденствие своих прихожан. Он должен предостеречь их от духовной западни, чем бы это ни грозило Замковой церкви и университету.

В следующем, 1517 году внимание Лютера привлек еще один случай торговли индульгенциями, чреватый далеко идущими последствиями. В основе этой аферы лежали притязания дома Гогенцоллернов на контроль над всей церковной и светской жизнью Германии. Прекрасным средством для достижения этой цели было сосредоточение принадлежащих Церкви бенефиций в руках одного семейства, поскольку каждый епископ контролировал огромные доходы, а некоторые епископы были помимо этого еще и князьями. Принадлежавший к дому Гогенцоллернов Альбрехт Бранденбургский, еще не достигнув того возраста, когда, согласно церковным канонам, допустимо рукоположение в епископский сан, уже возглавлял Гальберштадскую и Магдебургскую епархии, претендуя при этом на сан архиепископа Майнцского, что сделало бы его примасом Германии.

Альбрехт знал, что за этот пост необходимо хорошо заплатить. Плата за получение сана составляла десять тысяч дукатов, а приход дать ее не мог, поскольку смерти трех архиепископов в течение одного десятилетия истощили его. Один из этих архиепископов принес извинения за то, что умирает спустя всего лишь четыре года после принятия сана, тем самым заставив свое стадо вновь собирать средства на оплату вступления в должность его преемника. Епархия предложила этот пост Альбрехту, если он сумеет собрать необходимые средства самостоятельно. Альбрехт сознавал, что ему придется заплатить папе за то, чтобы в нарушение церковных канонов возглавить три епархии сразу. Возможно, еще больше придется заплатить за противодействие тому давлению, которое будет оказывать на папу соперничающий с Гогенцоллернами дом Габсбургов.

Но при всем этом Альбрехт был уверен, что деньги свое дело сделают хотя бы потому, что папа остро в них нуждается. В данный момент папой был Лев Х из дома Медичи - изысканный и ленивый, как персидский кот. Главным достоинством папы была его способность проматывать средства святейшего престола на карнавалы, войну, азартные игры и охоту. Весьма редко он отвлекался от развлечений для того, чтобы заняться своими папскими обязанностями. Лев носил высокие охотничьи сапоги, что мешало целовать его стопы. Его мотовство привело к растрате богатств трех пап: его предшественника, его самого и его преемника. Католический историк Людвиг фон Пастор заявил, что возведение в критический час на престол св. Петра "человека, который едва ли реально сознавал те обязательства, которые связаны с этим высоким постом, было одним из жесточайших испытаний, которым Бог когда-либо подвергал Свою Церковь".

В данный момент Лев особенно нуждался в средствах для завершения начатой его предшественником работы - строительства нового собора св. Петра. Старая деревянная базилика времен императора Константина была признана негодной, и отличавшийся огромной энергией папа Юлий II побудил консисторию утвердить грандиозный строительный проект, суть которого заключалась в том, чтобы возвести над останками апостолов Петра и Павла купол столь же огромный, как Пантеон. Было построено основание; Юлий умер; работа остановилась; колонны заросли травой; папой стал Лев; он нуждался в деньгах.

Переговоры между Альбрехтом и папой велись при посредничестве немецкого банкового дома Фуггеров, монопольно распоряжавшегося папскими финансами в Германии. Когда Церкви требовались средства в счет будущих пожертвований, она занимала их под проценты у РОТШИЛЬДОВ или морганов XVI века. Для выплаты долгов выдавались индульгенции, а Фуггеры контролировали денежные поступления.

Понимая действительную роль, которую играло семейство Фуггеров, Альбрехт обратился именно к нему для предварительных переговоров. Он знал, что папа потребовал двенадцать тысяч дукатов за двенадцать апостолов. Альбрехт же предложил семь тысяч за семь смертных грехов. В результате компромисса сошлись на десяти тысячах - скорее всего, не за Десять заповедей. Альбрехт должен был выплатить деньги прежде, чем получить сан, к которому он стремился. И эту сумму он занял у Фуггеров.

Затем папа, давая возможность Альбрехту возместить понесенные убытки, наделил его правом выдавать индульгенции на своей территории в течение восьми лет. Помимо уже выплаченных десяти тысяч дукатов половина вырученной от продажи индульгенций суммы должна была пойти папе для строительства нового собора св. Петра; вторая же половина предназначалась для погашения долга Фуггерам.

Эти индульгенции не выдавались в приходе Лютера, поскольку Церковь не имела права распространять индульгенции без согласия на то гражданских властей, а Фридрих Мудрый не давал такого разрешения в своих землях, поскольку не желал, чтобы доходы от индульгенций на собор св. Петра сокращали прибыль от индульгенций, которые будут проданы в день Всех святых в Витгенберге. Соответственно торговцы индульгенциями не переступали границ Саксонии, находившейся под властью курфюрста, но тем не менее действовали в окрестностях княжества, и прихожане Лютера имели возможность переходить границу и получать самые потрясающие отпущения грехов. Инструктируя своих продавцов индульгенций, Альбрехт побил все рекорды притязаний на духовные блага, которые способны были дать индульгенции. Он ни словом ни обмолвился о выплате своего долга Фуггерам. В "Бранденбургской инструкции" Альбрехт утверждал, что его святейшество папа Лев Х выдал всеобщую индульгенцию для покрытия издержек на исправление того прискорбного состояния, в котором пребывали останки блаженных апостолов Петра и Павла, а также бесчисленные мученики и святые, мощи которых плесневели от постоянной сырости, вызванной дождями и градом. Те, кто приобретет подобную индульгенцию, получат всеобщее и полное отпущение всех грехов. Они вернутся в состояние невиновности, в котором пребывали в момент крещения, и избавятся от всех мук чистилища, в том числе и тех, которые полагались за оскорбление Всевышнего. Тем, кто приобретает индульгенции ради умерших и уже пребывающих в чистилище, нет необходимости каяться и исповедаться в грехах.

Затем, говорилось далее в инструкции Альбрехта, в местах распространения индульгенций следует водрузить крест Христов и герб папы, чтобы все имели возможность жертвовать по способности. Предполагалось, что для королей и королев, архиепископов и епископов, а также великих князей сумма пожертвования должна составлять двадцать пять золотых флоринов. Для аббатов, прелатов соборов, графов, баронов и других представителей высшей знати, а также их жен сумма снижалась до двадцати флоринов. Другие же прелаты и мелкие дворяне должны жертвовать по шесть флоринов. Бюргеров и торговцев обязывали платить три золотых. Для находящихся в стесненных обстоятельствах вполне достаточно было пожертвовать один золотой.

"И поскольку мы озабочены спасением душ не меньше, чем сооружением этого здания, никто не должен оставлять сего места, не сделав вклада. Самые бедные могут участвовать своими молитвами

Распространение этой индульгенции было доверено опытному торговцу "отпущениями грехов" доминиканскому монаху Тецелю. Когда Тецель приближался к городу, его встречали видные граждане, которые затем вместе с ним входили в город торжественной процессией. Перед Тецелем несли крест с изображением папского герба и папскую буллу об индульгенции, покоившуюся на украшенной золотым шитьем бархатной подушечке. Крест торжественно водружался на рыночной площади, и начиналась проповедь.

"Слушайте! Бог и святой Петр взывают к вам. Поразмыслите о спасении своей души, а также своих усопших близких. Священник, дворянин, торговец, юная девица, почтенная женщина, юноша, старец, войдите ныне в свою церковь - церковь св. Петра. Взгляните на крест - самый святой из всех, когда-либо водружавшихся на земле и всегда взывающий к вам. Не кажется ли вам, что вы захвачены яростным вихрем искушений и опасностей мира и не ведаете, суждено ли вам достигнуть небес, - не своим смертным телом, но бессмертной своей душой? Поразмыслите о том, что все, кто покаялся, исповедался и внес пожертвование, получат полное отпущение всех своих грехов. Прислушайтесь к голосам своих дорогих усопших родственников и друзей, умоляющих вас: "Пожалей нас, пожалей нас! Мы изнываем в ужасных муках, от которых ты можешь избавить нас за жалкие гроши". Неужели вы этого не хотите? Прислушайтесь. Послушайте, что говорит отец своему сыну, мать - дочери: "Мы родили тебя, вскормили, воспитали, оставили тебе наследство, а ты столь жесток и черств, что не желаешь сделать сущий пустяк, чтобы освободить нас. Неужели ты позволишь, чтобы мы погибли здесь, в языках пламени? Неужели из-за тебя обещанная нам слава придет позднее?" Помните о том, что вы способны освободить их, ибо как только монетка попадет в сундук, душа оставляет чистилище.

Неужели всего за несколько грошей вы не приобретете эти индульгенции, которые смогут привести вашу божественную и бессмертную душу в рай - ее отечество?"

Из-за наложенного Фридрихом Мудрым запрета в Виттенберге подобные речи не звучали, но Тецель был неподалеку от границ Саксонии, и прихожане Лютера вполне могли отправиться в путь и вернуться с полученным прощением грехов. Они даже сообщали о том, что, по словам Тецеля, папские индульгенции способны освободить от наказания человека, который нанес оскорбление Богородице, и что крест с папским гербом, который устанавливают продавцы индульгенций, приравнивается ко кресту Христа. Несколько позже один из сторонников Лютера нарисовал карикатуру, на которой был изображен пустой крест, пробитый гвоздями, и терновый венец. Рядом с ним бросался в глаза папский герб семейства Медичи, а на переднем плане торговец индульгенциями продавал свой товар.

Девяносто пять тезисов

Замковая церковь

Мириться с происходящим было невозможно. В канун праздника Всех святых, на котором Фридрих Мудрый будет предлагать индульгенции, вновь выступил Лютер. Но на этот раз он изложил свои мысли в письменной форме, поместив, в соответствии с обычаями своего времени, на дверях Замковой церкви листок, на котором на латыни были отпечатаны девяносто пять тезисов, предложенных для обсуждения. Скорее всего, в то время Лютеру были неизвестны подробности сделки Альбрехта. Должно быть, он знал, что Альбрехт получит половину доходов, но обрушился Лютер исключительно на знаменитую проповедь Тецеля и письменные инструкции Альбрехта, которые знаменовали собой венец бесстыдных уверений в действенности индульгенций. Сикст IV в 1476 году обещал немедленное освобождение находившимся в чистилище душам. Таким образом, разглагольствования Тецеля основывались на авторитете папы. А Лев Х в 1513 году обещал участникам крестовых походов всеобщее отпущение всех грехов и примирение со Всевышним. Альбрехт объединил все предыдущие обещания и в дополнение к ним полностью расстался с требованиями покаяния для тех, кто приобретал индульгенции ради умерших, пребывающих в чистилище.

"Тезисы" Лютера отличались от обычных предложенных для дискуссии вопросов тем, что сформулированы они были во гневе. Это девяносто пять резких, смелых и решительных утверждений. Позднее, в ходе дискуссии Лютер более полно раскрыл их смысл. Сформулированные вслед за этим выводы опираются как на "Тезисы", так и на последующее более полное их изложение. В "Тезисах" можно выделить три основных положения: возражение против заявленной цели сбора средств, отрицание власти папы над чистилищем и тревога за благополучие грешника.

Прежде всего Лютер обрушился на сформулированное Римом намерение потратить деньги на то, чтобы укрыть мощи св. Петра во вселенскую усыпальницу христианства. Лютер колко замечал:

"Доходы всего христианского мира поглощаются этим ненасытным собором. Немцы смеются, когда его именуют общим сокровищем христианского мира. Вскоре все церкви, дворцы, стены и мосты Рима будут сооружаться на наши деньги. Нам прежде всего подобает воздвигать храмы живые, а не поместные церкви, и уж в последнюю очередь - собор св. Петра, в котором у нас нет никакой нужды. Мы, немцы, не имеем возможности посещать собор св. Петра. Лучше вообще не строить его, чем истощать наши поместные церкви. Было бы лучше, если папа назначил по одному доброму священнику в каждую из церквей, вместо того чтобы жаловать всех вместе индульгенцией. Отчего бы папе не строить собор св. Петра на собственные деньги? Он богаче Креза. Лучше бы ему продать собор св. Петра и раздать деньги беднякам, которых торговцы индульгенциями стригут, как овец. Знай папа о вымогательствах этих торговцев, он предпочел бы, чтобы храм св. Петра лежал в руинах, нежели строить его на содранных шкурах и костях".

Эта полемика получила широкую поддержку среди немцев, которые с нарастающим чувством возмущения говорили о продажности Римской курии, при этом зачастую упуская из виду продажность германских конфедератов. Лютер разделял это заблуждение, поверив нарисованной Альбрехтом картине, согласно которой все деньги идут в Рим, а не в сундуки Фуггерам. Но в определенном смысле эта картина была верной. Альбрехту всего лишь возмещались те деньги, которые уже получил Рим. Как бы то ни было, финансовая сторона виделась Лютеру делом второстепенным. Он готов был положить конец всей практике распространения индульгенций, пусть даже при этом Виттенберг не получит ни гульдена.

Второй основной идеей "Тезисов" было отрицание власти папы над чистилищем в том, что касается и отпущения греха, и освобождения от наказания. Отпущение греха дается кающемуся таинством покаяния.

"Папские индульгенции не снимают вины. Остерегайтесь тех, кто утверждает, будто индульгенции дают примирение с Богом. Власть над ключами не может превратить аттрицию в раскаяние. Кающийся получает полное отпущение грехов и освобождение от наказания без индульгенций. Папа способен простить лишь те епитимьи, которые наложены им самим на земле, ибо Христос не говорил: "Связанное Мною на небесах сможешь развязать на земле"".

Папа не может сократить наказание чистилищем, поскольку оно наложено Богом, и папа не имеет в своем распоряжении сокровищ, которыми он мог бы заплатить за такую сделку.

"Святые не имеют излишних средств. Всякий святой обязан безраздельно любить Бога. Такого понятия, как сверхдолжные добрые дела, не существует. Даже будь у святых излишек подобных дел, они не могли бы сберегать его для кого-то. Святой Дух уже давно и всецело использовал бы их. Христос воистину обладает заслугами, но доколе меня не убедят в обратном, я буду отрицать, что эти заслуги передаются индульгенциями. Все, чем обладает Он, достается грешнику не по милости папы.

Поэтому я утверждаю, что папа не властен над чистилищем. Я с готовностью откажусь от этого утверждения по настоянию Церкви. Если папа воистину обладает властью выпускать из чистилища, то отчего бы ему во имя любви не устранить чистилище вообще, освободив всех томящихся в нем? Если он отпустил неисчислимое количество душ ради презренных денег, то отчего бы ему не опустошить то место ради святейшей любви? Утверждение, что души освобождаются из святилища, есть высокомерие. Утверждать, будто они обретают свободу, как только монета падает в кружку, значит поощрять алчность. Лучше всего для папы было бы отпустить всех без всякой платы. Папа властен лишь ходатайствовать за пребывающие в чистилище души, но властью этой наделен любой приходской священник либо викарий".

До сих пор в нападках Лютера не содержалось ничего, что можно было бы счесть еретическим, да и не он первый критиковал индульгенции. Хотя инструкции Альбрехта основывались на папских буллах, но определенного заявления по этим вопросам не было, и многие богословы поддержали бы Лютера в его высказываниях.

Но у него в запасе были и более разрушительные слова:

"Индульгенции, безусловно, вредоносны для получающего, ибо они препятствуют спасению, отвращая от благотворительности и внушая ложное чувство безопасности. Христианина должно учить тому, что дающий милостыню лучше получающего прощение. Тот, кто тратит деньги на индульгенции, вместо того чтобы облегчать участь нуждающихся, получает не папскую индульгенцию, но Божье негодование. Нам говорят, что бедных надо поддерживать лишь в случае чрезвычайной необходимости. Выходит, нам не следует одевать нагих и посещать больных. Где здесь чрезвычайная необходимость? Отчего, спрашиваю я, природная доброта обладает такой благостью, что одаривает человека бескорыстно, не подсчитывая необходимость, но из стремления, чтобы ее не было вовсе? А разве любовь Божья, неизмеримо более щедрая, ничего подобного не делает? Разве Христос говорил: "И кто имеет рубашку, пусть продаст ее и купит индульгенцию"? Любовь покрывает множество грехов. Она лучше, нежели все отпущения, выдаваемые Римом и Иерусалимом.

Велика пагубность индульгенций, поскольку они поощряют самодовольство, угрожая, таким образом, спасению. Прокляты те, кто полагает, будто индульгенции непременно обеспечат их спасение. Бог же, напротив, поступает таким образом, чтобы человек ощущал себя погибшим всякий момент, будучи при этом на грани спасения. Будучи готовым оправдать человека, Бог осуждает его. Кого Господь намеревается оживить, того Он должен изначально убить. Благоволение Божье, таким образом, передается посредством гнева, поэтому кажется отдаленным, будучи, в сущности, рядом с человеком. Прежде всего человеку надлежит кричать о том, что нет в нем здоровья. Ему подобает быть охваченным ужасом. Вот в чем боль чистилища. Я не знаю, где оно располагается, но знаю, что в жизни его можно испытать. Я знаю человека, который претерпел такую боль, что, продлись она хотя бы десятую долю часа, он обратился бы в пепел. С этого смятения начинается спасение. Когда человек уверился в том, что он окончательно погиб, тогда сквозь мрак пробивается свет. Покой обретается в Слове Христовом через веру. Не имеющий ее погиб, будь он даже миллион раз прощен папой, а имеющий ее может не желать освобождения из чистилища, ибо истинное раскаяние жаждет наказания. Христиан следует побуждать к тому, что им должно нести свой крест. Тот, кто крестился во Христа, должен быть подобен овце, ведомой на заклание. Достоинства Христа многократно усиливаются, когда они приносят кресты, нежели чем когда они приносят отпущения".

"Девяносто пять тезисов" Лютера охватывали широчайший спектр чаяний народа - от жалоб угнетенных немцев до ночного вопля исстрадавшейся души. Одни требовали финансовых послаблений, в других же звучал призыв распять себя. Массам было ближе первое. Лишь немногие избранные и просветленные духом способны были в полной мере постигнуть полное значение второй части "Тезисов", и в то же время именно во второй части и заключался тот заряд, который способен был породить народную революцию. Жалобы на финансовые злоупотребления звучали уже более столетия - и совершенно бесплодно. Подвигнуть людей на действие был способен лишь тот, кто видел в индульгенциях не просто корыстную затею, но богохульство против святости и милосердия Божьего.

Лютер не предпринимал никаких шагов для распространения своих тезисов в народе. Он лишь пригласил студентов обсудить их, а знатных господ - высказать свое отношение; но нашлись люди, которые тайно перевели тезисы на немецкий язык и позаботились о том, чтобы их напечатать. Вскоре о них заговорила вся Германия. Сказанное Карлом Бартом о своем неожиданном превращении в реформатора в полной мере относится и к Лютеру - он был подобен человеку, который в темноте поднимается по винтовой лестнице внутри купола древнего собора. Во мгле он вытянул руку, чтобы сохранить равновесие, - рука ухватилась за веревку. И тут же, к своему изумлению, он услышал звон колокола.

 

Далее

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова



Купить мужское портмоне baellerry

Галстуки, Часы, Портмоне, Бабочки мужские, Шарфы

allholidays.biz

Пряжа интернет магазин

В продаже - Пряжа, цены ниже! Неликвидные остатки

домпряжи.рф