Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая историяПомощь
 

Яков Кротов. Путешественник по времени. Вспомогательные материалы: Россия, 1917.

Борис Никитин

РОКОВЫЕ ГОДЫ

К оглавлению

12. ИЮЛЬСКОЕ ВОССТАНИЕ

В тот же день, 1 июля, около 10 часов вечера, я приехал в Штаб округа. Сходя с автомобиля, я встретился на тротуаре с Половцовым и Балабиным, выходящими из Штаба.

Половцов отвел меня в сторону и в присутствии Балабина сказал:

— Вот тебя-то как раз мне и надо. Положение Временного правительства отчаянное; оно спрашивает, когда ты будешь в состоянии обличить большевиков в государственной измене.

Я ответил:

— Данных у меня совершенно достаточно. Но я не вижу тех войск, которыми мы будем штурмовать дом Кшесинской и около тридцати боевых организаций большевиков, разбросанных по всему городу. Во всяком случае, передай Временному правительству, что если мы чего-нибудь не придумаем до 7 июля, то я все равно приступлю в этот день к арестам в самом Петрограде.

Здесь же в кратких словах я доложил Половцову об отданных мною утром распоряжениях.

Потом я понял, что сделал большой промах, передав эти сведения для доклада Временному правительству. Но в тот момент мне казалось совершенно необходимым, чтобы Главнокомандующий знал о столь важных решениях, тем более что они будут выполняться его именем. Я ответил непосредственно на поставленный вопрос, совершенно упуская из виду, что при новой конструкции Верховной Власти, она не могла сохранить ни одного секрета, и, по меткому выражению Савинкова, строго конфиденциальное решение становилось известным дальше «в товарищеском порядке». Три-четыре министра ежедневно исповедовались в президиуме Совета солд. и раб. депутатов, если сами не состояли в последнем. А тут уже немыслимо поставить глухую стену между меньшевиками и их старыми партийцами, засевшими в доме Кшесинской, с которыми они беседуют и которых уговаривают. Долго ли таким путем узнать все новости, даже не обращаясь к помощи специальных информаторов?

Возьмем хотя бы меньшевика Либера. Я не могу прибавить ни слова — ни за, ни против, кроме того, что скажу ниже, и не имею точных данных, чтобы бросить ему обвинение в сознательной информации, но я не могу также не назвать его привычек очень странными. Да и сам он, приехав к нам 7 июля вызволять большевика Каменева, волнуясь, сказал Каменеву в моем присутствии: «Когда я вчера заехал к вам в дом Кшесинской». Его признание меня нисколько не удивило: я давно знал оригинальные, круговые маршруты Либера из Совета (Таврического дворца) в Штаб округа, из Штаба в дом Кшесинской, оттуда опять в Совет и т. д.

Вокруг того же Либера вертелась компания нескольких, очень подозрительных людей, против которых у нас были начаты интересные расследования. Эти господа жили в небольшой плохонькой гостинице на Фонтанке; Либер сам иногда к ним наведывался. Собственно, отсюда он и попал под обзор контрразведки. Половцов несколько раз говорил мне о жалобах Либера, будто его преследуют мои агенты. Я разводил руками и отвечал, что непосредственных данных у меня нет никаких, но знакомства у него самые предосудительные. Мне объясняли, что то был ярко выраженный тип соглашателя.

Исходя из практики и по всем этим соображениям, можно с уверенностью сказать, что мой доклад Половцову для Временного правительства 1 июля не мог не дойти до большевиков.

Теперь уже точно известно и знаменательно, что как раз на другой день, именно 2 июля, Ленин вдруг спешно стал составлять план восстания. В то же время большевики не скрывали, что для большинства из них восстание произошло неожиданно. Они пробовали объяснить, что 1-й пулеметный полк выступил «по неизвестной причине», а остальные только примкнули «стихийно». Между тем когда через неделю был арестован полковой комитет 1-го пулеметного полка, доставлявший нам так много неприятностей, то его тройка от президиума — живые фигуры из музея Ламброзо — не на шутку перепугавшись, подтвердила, что все указания получала от центрального комитета партии большевиков; а на мой вопрос: «Почему так внезапно выступили?» — мне ответили, что им сказали, будто они будут скоро арестованы.

Сопоставляя эти факты, у меня невольно напрашивается вывод, что немецкие наемники, прослышав, что их хотят захватить не позже 7 июля, поспешили своим выступлением опередить эту дату. Они ускорили восстание, намеченное их руководителями из Берлина.

История уже отметила тот достоверный факт, что восстание явилось «неподготовленным» и началось без ведома отдельных большевиков, которые все вместе так до сих пор и не дали надлежащего объяснения этой поспешности.

Однако если мой промах имел свои последствия, то в конечном результате он случайно послужил нам на пользу: большевики выступили первыми и уже тем самым восстановили против себя все население Петрограда.

День 3 июля наступил для всех нас так же неожиданно, как для многих из них. Временное правительство узнало о выступлении часа на два раньше меня: вероятно, сведение дошло до него по тому же обратному проводу.

Около 5 часов дня, выйдя из одного дома на Невском, я не нашел своего автомобиля. Швейцар поспешил объяснить, что его увели силой какие-то солдаты. Отправляюсь пешком в управление контрразведки. По дороге встречаю несколько автомобилей с вооруженными людьми в серых шинелях, самого безобразного, неряшливого вида, на передних крыльях машины обыкновенно лежит по хулигану с винтовкой штыком вперед. Придя на Воскресенскую набережную, первого, кого увидел, — своего шофера Николая. Его было захватили силой и заставили везти, но хитрец, едва доехав до Литейной, остановил машину; выключив мотор, он поднял капот и на все понукания и окрики, делал вид, что занят исправлениями, отвечал, что мотор испортился. Посидели так минут с двадцать; видя, что мотор не исправляется, вылезли и ушли, выругав напоследок. Простояв еще для виду с четверть часа, Николай закрыл капот, сел за руль и помчался к нам в гараж, где и запер машину.

Тем временем по телефону начинают поступать донесения о митингах в полках, а «наблюдатель» из Совета солд. и раб. депутатов доносит, что большевики требуют немедленной передачи власти советам, и заседание рабочей фракции по этому поводу состоится вечером. Как раз на 8 часов вечера в этот день у меня было назначено свидание на конспиративной квартире, на Моховой улице, с секретным сотрудником, иногда посещавшим дом Кшесинской.

Иду к назначенному часу; узнаю, что большевики поднимают завтра вооруженное восстание. Для этого, на усиление петроградских банд, к утру будут притянуты кронштадтцы и гарнизоны из окрестностей; в том числе, конечно, солдаты сильно большевизанствующего (от франц. bolchevisant — сочувствующий большевикам. — Прим. ред.) 2-го пулеметного полка из Ораниенбаума. Большевики, игнорируя Временное правительство, пойдут на Таврический дворец, разгонят ту часть депутатов, которая поддерживает Временное правительство, объявят о передаче верховной власти Советам и составят новое правительство.

Около 10 часов вечера попадаю в Штаб округа. Сведения, как и следовало ожидать, поступают очень скверные. Приходится радоваться, когда узнаешь, что тот или иной полк согласен в восстании вообще не принимать участия ни с чьей стороны и обещает завтра не выйти на улицу, как заверяют нас полки 1-й Гвардейской пехотной дивизии. Совсем обратное приходит из полков Гренадерского, Финляндского, Павловского и вообще всей 2-й гвардейской дивизии, равно как 1-го запасного и, конечно, 1-го пулеметного, с которым мы давно на положении открытой войны. Эти все не только выйдут на улицу, но выступят против.

Таким образом, пехоты у Главнокомандующего совсем нет.

Артиллерии за ним только запасная батарея гвардейской конной в Павловске. Юнкера артиллерийских училищ уже давно сидят без лошадей и орудий, так как они у них отобраны командами солдат, состоящих при училищах.

Броневики были для нас всегда недосягаемы: они официально подчинялись Совету солд. и раб. депутатов; команды их сильно распущены и выступят, конечно, против.

Остается кавалерия: единственная опора Главнокомандующего — 1-й Донской казачий полк, а также до известной степени 4-й Донской и два эскадрона запасного кавалерийского полка. Вообще же казаки просили их без пехоты не выводить.

Таким образом, выступить Половцову в буквальном смысле не с кем.

Тем временем со всех сторон подтверждаются сведения, что большевики поведут удар на Таврический дворец.

Половцов решает выжидать с казаками событий, чтобы использовать их в удобном случае, когда таковой представится.

Независимо от сего Совет солд. и раб. депутатов надеется притянуть на свою защиту какие-то части.

Он приглашает Половцова переехать в Таврический дворец, чтобы руководить этими войсками оттуда. Воинская секция Совета состоит, мол, из выборных от гарнизона и рассчитывает на некоторое влияние, а распущенная масса номинально подчиняется Совету, отдельная комиссия которого утверждает приказы Главнокомандующего.

Половцов отвечает отказом, предпочитая остаться как бы на фланге с несколькими сотнями казаков. Вместо себя он решает послать в Таврический дворец меня. Узнаю об этом внезапно, приблизительно в 12 часов ночи. Едва успеваю выслушать приказание, как приходится брать фуражку. Меня официально повезет в Совет член исполнительного комитета, бывший большевик Войтинский. Он стоит тут же, около Половцова, и торопит.

Успеваю уже на ходу сказать последнему, что не забуду его прерогатив и что для защиты Петрограда достаточно не больше бригады.

— Требуй больше! Хотя бы дивизию! — говорит Половцов мне вдогонку.

А я уже спускаюсь по лестнице и сажусь с Войтинским в советскую машину.

Если бы мне несколько минут тому назад кто-нибудь сказал, что я буду назначен в Совет, я бы громко смеялся. Но сейчас в один миг карты перетасованы: остались либо защитники Верховной Власти, либо ее противники, с которыми предстоит драться.

В кулуарах Таврического дворца застаю большое оживление. Там всякого рода представители, корреспонденты газет и много отдельных служащих отделов и подотделов Совета.

Тут же только отдельные члены Воинской секции, а остальные все в большом зале, где идет бурное пленарное заседание при участии фракции большевиков. Здесь можно получить все последние новости: солдаты 1-го пулеметного полка, поддержанные отдельными командами, уже собирались у дворца и требовали немедленной передачи власти Советам. Керенский спешно уехал на фронт за войсками для защиты Петрограда. За ним мчались на грузовиках большевики и чуть-чуть его не захватили, опоздав на Варшавский вокзал к отходу поезда всего на 20 минут.

Члены Воинской секции, до сих пор в подавляющем большинстве противоположного нам лагеря, теперь предупредительно знакомят меня со своей организацией. Воочию убеждаюсь, что у них существует нечто вроде параллельного нам штаба с подобием отделений: оперативного, личного состава, конечно, пропаганды, борьбы с контрреволюцией и службой связи. Показывают свои журналы, записи, а по их повышенному и очень бодрому настроению можно подумать, что уже выступили на войну. Но с какими войсками? Никто объяснить мне не может.

Полагаю, что при такой обстановке лучше всего осмотреть входы и выходы дворца на предмет его непосредственной обороны. Едва успеваю обойти это громадное здание, как меня просят пройти на заседание и ведут в одну из боковых зал, где собралось человек двести, во главе с Чхеидзе. Это и была та группа, которая окончательно разругалась с большевиками и, выслушав от них угрозы и ультиматумы о немедленной передаче верховной власти Советам, демонстративно покинула заседание, происходившее в большом зале.

Среди собравшихся вижу высокую фигуру министра почт и телеграфа Церетели; тут же Гоц, Анисимов и другие эсэры. Стараюсь вникнуть в происходящие дебаты. Слышу, как одни укоряют других, вспоминая, что давно предлагали порвать с большевиками, но их не послушались. Длинную тему особенно подробно развивает своим отчетливым и уверенным голосом Дан. Становится ясно, что продолжается старый спор, тем более что ораторы уходят в далекое прошлое.

Говорить не на тему и не о том, что сейчас надлежит делать, — принято во все революции и даже в самые решительные минуты (Так, в последние часы Парижской Коммуны, когда снаряды рвались у последних редюитов (фр. réduit — опорный пункт. — Прим. ред.) коммунаров, эти также спорили о каких-то ассигнованиях по театральному бюджету.). Так было и у нас, пока председательствовавший Чхеидзе не прекратил горячих прений и не перевел дебаты на жгучий вопрос — как привлечь к себе солдат? Собрание постановляет — представителям полков вернуться в свои части и уговорить их выступить на стороне Правительства. Тут же делается подсчет, кто куда поедет, но выясняется, что миссию эту берут на себя всего 39 человек, в том числе и какой-то матрос, который должен «слетать» в Кронштадт и обратно.

Не выдерживаю, посылаю Чхеидзе записку, что прошу слова. Он передает, что имел в виду предложить мне говорить последним, и прекращает запись.

Жду с нетерпением, так как уже 5 часов утра.

Наконец, Чхеидзе объявляет, что заключительное слово предоставляется «Помощнику Главнокомандующего», и все поворачиваются в мою сторону, из чего заключаю, что наступила моя очередь. Не знаю, почему ему понадобилось повысить меня на эту должность, но для авторитета это совсем не так плохо.

«Не разбрасывайтесь, — начинаю свою речь, — и весь Петроградский гарнизон нам вовсе не нужен». Далее объясняю, что если 39 человек поедут, как они записались, по одному в полк, то они не смогут обойти даже и нескольких рот, а на митингах их все равно провалят, и они никого не приведут. Говорю, что нам нужен отнюдь не гарнизон, а только бригада, или даже полк в 2—3 тысячи человек; но необходимо, чтобы эти люди действительно активно выступили. А для этого предлагаю, чтобы все 39 человек поехали только в один какой-нибудь полк 1-й Гвардейской дивизии, поддержали там друг друга коллективным выступлением и действительно повели людей за собой.

Чхеидзе и Церетели поддерживают мое предложение, которое всеми принимается. Из полков они тут же выбирают Измайловский, по-видимому, более других им доступный, и все 39 человек решают немедленно поехать в последний.

На этом, часам к 6 утра, заседание закрывается. Таврический дворец пустеет.

Озабоченный тем, что произойдет с контрразведкой и делами о большевицкой измене, выхожу и я. Для меня нет никаких сомнений, что ее разнесут. Об этом столько раз кричали с разных сторон и отдельные немецкие агенты, и большевики, и даже приезжие эмигранты.

Иду пешком на Воскресенскую набережную, где не нахожу ни дежурных, ни даже сторожей, а застаю уже жуткие пустые помещения, ожидающие своей участи... Роюсь по шкафам, разыскиваю штук 30 досье о большевиках, отбираю 6 наиболее важных, кладу к себе в портфель, а остальные несу в архив; стараюсь загнать их под нижние полки и как можно дальше. В конце концов, так постарался запрятать папки, что через несколько дней мы сами их с большим трудом разыскали. Затем беру из несгораемого шкафа всю наличность — 60 тысяч рублей, а также краткое резюме по делу о большевиках, которое перед тем составил предусмотрительный опытный юрист Р.

Уже в восьмом часу выхожу с портфелем и иду по набережной в Штаб округа. Проходя мимо Летнего сада, встречаю, к своему удивлению, выходящего из ворот Великого Князя Николая Михайловича (Николай Михайлович (Великий Князь; 1859—1919) — старший сын Великого Князя Михаила Николаевича, генерал от инфантерии, историк. Убит большевиками в Петропавловской крепости). По-видимому, он уже возвращается, как ни в чем не бывало, со своей утренней прогулки. Великий князь знал меня много лет. Он здоровается и закидывает вопросами. Как раз в этот момент мимо нас мчится автомобиль с вооруженными, расхлябанными солдатами, очевидно разведчиками противника, а судя по внешности, взятыми из какого-нибудь притона с окраины столицы. Великий князь указывает на них и спрашивает: «Когда же кончится это безобразие?»

Отвечаю, что это уже совсем не безобразие, а восстание. Советую ему прекратить прогулку и сегодня не выходить из дому. Идем вместе до его дворца, а оттуда дохожу один до Штаба.

Прежде всего, передаю Балабину деньги и шесть главных досье о большевиках, которые он прячет в свой несгораемый шкаф: там им будет надежнее.

Затем кратко докладываю Половцову о своих ночных впечатлениях, а также читаю ему резюме по обвинению большевиков в связях с немцами.

По части информации узнаю, что матросы вышли на нас из Кронштадта в 8 часов утра; идут на транспортах с двумя миноносцами. Десант общим числом 5—6 тысяч.

Пока собираю последние сведения, приходит начальник Генерального штаба генерал Ю. Романовский, как всегда, энергичный и жизнерадостный.

— Вот видите, я подумал о вас и сам привел в ваше распоряжение из Управления целое отделение во главе с полковником Д., — говорит он мне, указывая на пришедших с ним офицеров, и добавляет: — Все равно, им в своей канцелярии сегодня служить не придется, а у вас, наверное, не хватает людей, вам они пригодятся.

Назначаю часть пришедших по службе связи, а полковника Д. с остальными посылаю на телефонные станции для защиты и разведывательных целей.

Они пришлись очень кстати.

Пробыв в Штабе около часа, нанимаю извозчика, так как автомобиль у меня по дороге несомненно отберут шныряющие банды, и спешу в Таврический дворец.

Кругом последнего уже собираются солдаты — противника; к ним подходит 1-й пулеметный полк с небезызвестным прапорщиком Семашко и, конечно, со своими пулеметами. Протискиваюсь через врагов не без труда уже пешком. Такое положение, действительно, необычайно.

Кулуары дворца начинают наполняться около 10 часов. Воинская секция, которая насчитывала по спискам более 700 человек, собирается медленно, видимо, очень неохотно. Добрые две трети ее так за целый день и не показались. Большая часть немедленно приступила к новому заседанию в большом зале. Остальные были готовы принять участие в боевых действиях, а человек 30 проявляли даже особую активность. Они начинают с упреков Половцову, что он не пожелал сам приехать. Говорят, что отдают себя в мое распоряжение, просят меня разделить Петроград на кварталы, наметить места баррикад и приступить к их постройке.

Категорически отклоняю эту затею, так как ни защищать баррикады, ни строить их некому.

Стараюсь добиться, что стало с теми, кто поехал за Измайловским полком. Гоц и Анисимов уверяют, что сейчас сами за ним поедут. Требую не бригаду, не полк, а хоть один батальон.

К 10 часам утра прибывает из Ораниенбаума 2-й пулеметный полк с несколькими десятками пулеметов, а к 11 часам уже появляется у нас под окнами. Разные команды, пришедшие с ним, по пути от вокзала стреляют на Невском в прохожих; шальные пули носятся по улицам; падает несколько раненых, публика в суматохе разбегается.

Как раз к этому времени мы убедились, что те наши часовые, которые стояли у входов, сбежали от одного вида толпы.

Несколько раз за день удавалось найти охотников покараулить двери, но обыкновенно больше часа они не выдерживали и исчезали. Таким образом, вход во дворец был всегда свободен; можно сказать, не преувеличивая, что до самого вечера мы представляли собой «обозначенного противника» (Специальной военный термин: так на маневрах называют флажки, которые условно обозначают противника).

Рошаль и Раскольников высаживаются с кронштадтцами около 11 часов. С шумом, беспорядочными рядами матросы направляются к дому Кшесинской, открывая по дороге ничем не вызванную стрельбу по мирным жителям. Из дома Кшесинской к ним выходят ораторы, предлагают идти на Таврический дворец, занять его и объявить «Власть Советам» (этот факт был точно установлен при дальнейшем расследовании). После полудня часть кронштадтцев занимает Петропавловскую крепость, а остальные переходят с новой пальбой к Таврическому дворцу. Пальба продолжается около часа. Встреченные на пути мужчины и женщины падают убитыми и ранеными.

После кронштадтцев большевики приводят 11 000 рабочих с Путиловского завода, о выступлении которых я был предупрежден заранее по телефону. Подходят и рабочие с Выборгской стороны. Теперь уже вся площадь кругом дворца, все прилегающие улицы запружены народом. Здесь же и люди из полков 2-й Гвардейской дивизии, из которых, как можно было ожидать, более других Гренадерского полка. Тут же, очевидно, и всякого рода зеваки.

Со стороны заднего подъезда, примерно в 10 саженях, сначала лежала цепь с винтовками; но ввиду наплыва людей оцепление поднялось, так что кругом образовалась как бы непроходимая живая стена.

Как раз перед тем ко мне явился казак — урядник, присланный для связи Балабиным.

— Как же вы пришли? — спрашиваю его с удивлением. Прибытие казака меня тронуло; значит, все же кто-то обо мне думает.

— Да вот, — рассказывает урядник, — проталкивался я через людей и дошел до цепи. Лежат. Хочу дальше, а те говорят: «Нельзя! Никого пропускать не дозволено». Тогда я им: «А что будет, коли я пойду?» Они мне: «Стрелять будем». Говорю им: «Это в меня-то стрелять будете?! В меня?!» Махнул на них рукой и пошел через цепь. Сзади кричат: «Черт!» А я все шел и пришел. Так и не стреляли.

Если можно говорить о непосредственной обороне здания, то таковая была выполнена несколькими десятками человек — членов Воинской секции.

Из толпы вырывались отдельные банды, забирались во дворец или во двор, где старались они захватить автомобили. От времени до времени мы выскакивали из разных дверей, выставляли вон отдельные шайки, отбивали назад машины, ставили при входах караулы для декорации. Особенно лихо расправлялся с этими налетчиками член исполнительного комитета Сомов. Небольшого роста, коренастый, он поспевал всюду, стаскивал вновь устроившихся у руля шоферов и выталкивал их непосредственно в шею.

Настроение наших импровизированных защитников быстро повышалось. Некоторые истерически на меня набрасывались, все спрашивая: «Когда же мы откроем боевые действия?» А я все тщетно требую привести мне хоть одну команду... И наконец, сам едва сдерживаюсь, когда в 1 час дня, к своему негодующему изумлению, увидел Гоца и Анисимова.

— Вы что же до сих пор здесь делаете? Когда еще три часа тому назад взялись ехать за Измайловским полком! Ведь у меня же до сих пор никого нет! — налетаю я на них обоих и выслушиваю очень неуверенные объяснения, что они задержались на интересном заседании Совета, которое продолжается в главном зале.

— Будьте уверены, мы сейчас едем за полком, — говорят мне оба и скрываются.

На этот раз они действительно ушли, и я их в этот день так и не увидел. Встретившись с Гоцем на другой день, я спросил его, чем же кончилась его поездка 4 июля. Он мне долго объяснял, как, с трудом выбравшись из толпы, он и Анисимов ошиблись адресом, попали не в Измайловский полк, а в какой-то другой. А потом, как оказалось, «выйти на улицу уже было невозможно».

Не прошло и часа с их отъезда, как мне сообщают с сияющим видом из службы связи Совета, что их оповестили только что по телефону, как по Невскому прошел целый полк в полном порядке, да еще с музыкой и с развевающимися знаменами. Он направлялся к Таврическому дворцу, и, по мнению членов Воинской секции, это и есть тот Измайловский полк, который идет нас спасать. Мне же кажется совсем иначе: в Измайловском запасном полку знамен нет, а также нет и значков. Действительно, вскоре к полученным по телефону сведениям вносится поправка, что над полком развеваются не знамена, а красные флаги. Так и есть: стройно подходит не союзник, а враг — 1 -и запасный полк, приведенный большевиками, и в большом порядке.

Едва пробившись к дверям, три представителя полкового комитета, а с ними и прапорщик Сахаров, являются к нам «для переговоров об очищении помещения», а сами мрачно, исподлобья озираются по сторонам, высматривая, что у нас делается. На вопрос мой: «Зачем явились?» — они ответили: «Революция углубляется». Мы сомкнули ряды и выставили их на крыльцо.

Сведения извне приходят одно другого хуже.

Первые боевые действия открылись еще в 12 часов ночи, в Эртелевом переулке, у типографии «Новое Время», куда приехали матросы печатать свои воззвания. Они привезли два пулемета, поставили их по углам переулка и время от времени открывали из них бестолковый огонь, под прикрытием которого товарищи набирали воззвания. Тут были убиты: дворник, две женщины, и ранено несколько запоздалых прохожих.

Уже с утра в самом городе, не говоря о том, что по улицам разъезжали броневые автомобили с пулеметами, из которых стреляли неизвестно в кого и почему, большевики поставили команды с пулеметами на некоторых перекрестках улиц, откуда фланкировали главные артерии.

Такая огневая связь была, например, установлена ими по всей линии — по Литейному, Невскому и Садовой улице. Как видно, эта система перерезала весь Петроград левого берега Невы и отделяла Штаб округа от Таврического дворца.

Площадь вокруг нас набивается битком. Отдельные группы наглеют все больше и больше. Вот одна из них врывается, ищет Переверзева, но, схватив по ошибке министра земледелия Чернова, вытаскивает его наружу, успев при захвате его изрядно помять и разорвать костюм (На другой день Чернов укорял Переверзева за пережитые в его честь минуты). Чернов уверяет, что он не Переверзев, и начинает объяснять преимущества своей земельной программы, а попутно сообщает, что министры-кадеты уже ушли и правительству не нужны. Из толпы несутся всевозможные крики и упреки, вроде требования сейчас же раздать землю народу. Чернова подхватывают и волокут к автомобилю. Тут появляется Троцкий. Пробившись к Чернову, он обращается к окружающему его сброду, среди которого выделяются кронштадтские матросы, и держит речь со свойственным ему пафосом. Он произносит слова, которые впоследствии так и остались за матросами: «краса и гордость русской революции, неужели у вас поднимется рука на вашего министра?!» Затем, хорошо зная своих сотрудников, Троцкий не ожидает ответа «красы и гордости», быстро хватает Чернова за рукав и спешит увести его во дворец (В своем очерке революции до Брест-Литовска Троцкий пишет, что ему пришлось встретиться в тюрьме с матросом, участвовавшим в попытке арестовать Чернова. Это был обыкновенный уголовный преступник, который уже раньше сидел в Крестах за кражу (см.: Милюков. История Второй русской революции, т. 1, выпуск 1, с. 244). Здесь Троцкий бьет в точку: у него 4 июля гордостью революции на передовом пункте оказывается уголовный преступник, а командиром кронштадтцев — Рошаль, укравший партийные деньги).

Связь моя со Штабом поддерживалась весь день по телефону. В кабинете Главнокомандующего стоял аппарат. Мы условились, что со мной будет разговаривать кто-нибудь из трех: Половцов, Балабин или оставшийся за Керенского, товарищ военного министра Якубович. Не проходило и получаса, чтобы кто-нибудь из них мне не позвонил и не спросил: «Что нового?» По их голосам мне каждый раз казалось, что они рады убедиться, что я еще не взорван, но не уверены, не перейду ли я в лучший мир к следующему их телефону.

После инцидента с Черновым залы и передние пришли в волнение, а тут еще к 4 часам дня зарвавшиеся передние ряды продвинулись на крыльцо, стали требовать выдачи другого министра — Церетели, находящегося с нами во дворце. Уже к этому часу отдельные подозрительные фигуры довольно свободно расхаживали по коридорам.

Звоню Главнокомандующему, попадаю на Балабина:

— Теперь требуют выдачи Церетели. Помочь ему ничем не могу, так как у меня никого нет. Не можете ли вы нас поддержать?

Балабин: Но ты же знаешь, что у нас тоже никого нет, кроме четырех сотен казаков.

Я: Да, знаю! И, несмотря на просьбы Чхеидзе, ничего тебе не говорил, когда таскали Чернова; но Церетели мы выдать не можем: он единственный имеет на Совет сдерживающее влияние. Наконец, по обстановке пора и очень важно показать движение. Четырех сотен более чем достаточно. Пошли половину. Только прикажи пустить в ход оружие, но дойти во что бы то ни стало. Поверь, дойдут.

Балабин: Хорошо! Подожди немного.

Через четверть часа звонок:

Балабин: Отправляем две сотни казаков. Посылаем к ним два орудия. Им приказано: подъехать к толпе, сняться с передков, предложить разойтись, а если не разойдутся — открыть огонь. Удовлетворен?

Отвечаю: «Вполне!» — и вешаю трубку.

Никому ни слова. Вероятно, проклянут за артиллерийский огонь по толпе, хотя сами же просили открыть «боевые действия». Буду слушать орудийные выстрелы.

История действий этого маленького отряда, названного неизвестно почему отрядом полковника графа Ребиндера, следующая.

Отряд с Дворцовой площади шел на рысях, когда внезапно недалеко от угла Литейного и Шпалерной попал под пулемет, поставленный на Литейном мосту солдатами Финляндского полка. Попав неожиданно под обстрел, казаки дернули в сторону, врассыпную. Заметим, что иначе в таких случаях поступить было бы трудно: на улице, под прямым выстрелом пулемета атаковать его в лоб для маленькой конной группы — предприятие почти безнадежное. А тогда остается, прежде всего, скрыться в складках местности, то есть в данном случае по улицам, за домами.

В тот же момент оба орудия остановились и стали сниматься с передков, но одно из них тут же было окружено восставшими солдатами 1-го Запасного полка; другое орудие — с убитым в спину коренным ездовым Пискуновым — успело проскочить Литейный проспект, сняться с передка и дать три выстрела. Им командовал пошедший с отрядом волонтером штабс-капитан Цагурия (Конной артиллерии штабс-капитан Цагурия, приехав с Кавказа в командировку, в Петрограде оказался случайно. Сам вызвался идти с отрядом. Насколько мне известно, он в настоящее время проживает в Бельгии.).

Для первого выстрела Цагурия, оставшись один, без солдат, заряжает сам — первым попавшимся снарядом — гранатой; он бьет на 200 шагов по кучке солдат, окруживших первое орудие. Граната метко разрывается, наносит тяжелый урон противнику, который разбегается. К Цагурии подбегают свои: подъесаул Гвардейского запасного батальона Филимонов и вахмистр.

Второй выстрел Цагурия посылает по пушкам Гочкиса, обстреливавшим его с северного берега Невы.

Наконец, третий снаряд разорвался перед домом Кшесинской. Там уже было объявлено новое правительство при участии Ленина и Рошаля. Разрыв перед окнами показал большевикам, что мы не только существуем, но и выступаем активно.

В этом эпизоде отряд теряет 6 убитыми и 25 ранеными. Цагурия отбивает другое орудие и постепенно собирает людей. На этом боевые действия отряда заканчиваются.

Как видно, бой произошел у Литейного моста. Расстояние от последнего до Таврического дворца настолько большое, что все дело разыгралось, конечно, вне сферы расположения полчищ, которые нас окружали, а потому прямого давления на них не оказало. Также нельзя допустить, что от Литейного моста можно продольно обстрелять Таврический дворец, так как этого не позволяет расположение улиц. Да казаки огня и не открывали, а орудийные выстрелы были даны по другому берегу Невы.

Действия эти я узнал немного позже, а в то время из-за общего шума не слышал даже орудийных выстрелов.

Часов в 5 дня мне позвонил Балабин:

«П. Н. Переверзев, который сидит здесь с нами, спрашивает, не имеешь ли ты препятствий к немедленному опубликованию части тех данных об измене большевиков, о которых ты сегодня докладывал Половцову? При этом разоблачения были бы подписаны не тобой, так как твое имя не вызовет доверия масс, а Г. Алексинским и старым шлиссельбуржцем Панкратовым (Панкратов Василий Семенович (1864—1925) — один из первых рабочих-революционеров, член партии «Народная воля». В 1884 г. за убийство жандарма приговорен к 20 годам каторги, 14 лет провел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости. В 1905г. бежал из Якутской ссылки, член партии эсеров, участник вооруженного восстания в Москве в 1905 г. В 1917 г. назначен комиссаром Временного пр-ва, возглавил отряд, перевозивший семью Императора из Царского Села в Тобольск). Теперь спрошу от себя, как ты думаешь, не создаст ли нам, наконец, это опубликование благоприятную обстановку для ареста большевиков?»

Я ответил:

— Совершенно согласен. Считаю опубликование своевременным и могущим быть решающим при настоящем положении. Только прошу тебя, позови сейчас же моих людей; они должны быть у вас в Штабе, и помоги им немедленно приступить к арестам.

Не могу не удостоверить, что Переверзев прекрасно отдавал себе отчет, что делает ставку на последнюю карту. Выбрав правильно психологический момент, он посоветовался с Половцовым, а потом, со свойственным ему тактом, не счел возможным предать гласности сведении, ему известных, не спросив согласия у меня, как технического исполнителя.

Очень скоро после этого разговора произошло, независимо от нашей воли, именно то событие, которое тактически на нашем боевом участке повернуло успех всего дня на нашу сторону.

Нас окружала тесным поясом лавина в несколько десятков тысяч человек. Большевики действительно постарались нагнать возможно больше народа, но именно такое число участников обрекло их сегодня на неудачу. Кто были в массе эти люди? Солдаты? Коммунисты? Совсем нет! Просто мужики, которые не умели как следует зарядить винтовки. Им наобещали много чудес, их развратили, согнали в громадное стадо, среди которого потерялись сами пастухи. Сколько из них на всех приходилось идейных большевиков, готовых, рискуя жизнью, пойти на штык? Да сколько бы их ни было, они потеряли друг друга, сами потерялись в этой чудовищной толпе из бесчисленных голов. Большевики прежде всего завязли. По мере того как прибывали новые люди, они теряли управление. Уже к полудню было заметно, как рвались цепочки и исчезало оцепление. А во вторую половину дня технические средства управления были окончательно раздавлены массой, что было видно по всем ее бестолковым передвижениям (Расследование подтвердило, что Ленин обещал присылать дополнительные приказания).

Характерно, что сам Троцкий даже на главном пункте позиции вынужден был спасать своего старого знакомого Чернова. Все перепутались, стояли вплотную, так что не продвинуться.

Пришло ли от Ленина обещанное приказание либо более решительные, наскучив стоять, сами решили перейти к активным действиям, но только вдруг из толпы начали стрелять по дворцу. За первыми выстрелами последовали другие: так открылась беспорядочная стрельба, которая продолжалась не более получаса. Стреляли, может быть, и в воздух, но, несомненно, и по дворцу. Стреляли не из ближайших рядов, а из толпы, так как именно среди первых рядов нашего врага попадало несколько десятков раненых, сраженных в спину пулями своих.

Этого оказалось достаточным: с первыми же выстрелами грянула паника, да какая... Толпа закачалась, загудела, люди бросились кто куда. Те, кто был ближе к дворцу, устремились в него, но вовсе не со штыками против нас, а чтобы спрятаться за стенами от пуль, летающих по площади, Это мы сообразили довольно скоро, но все же не сразу.

Среди общей суматохи меня зовут к телефону. На том конце провода Якубович просит ориентировать в обстановке. Пока он ждал, то, очевидно, услышал по аппарату выстрелы, так как спросил меня: «Кто стреляет и что происходит?»

Только успеваю сказать, что еще сам не могу разобраться, как с треском выламывается окно и ко мне начинают быстро влезать один за другим солдаты с винтовками. Резким движением вешаю трубку, поворачиваюсь в полной уверенности, что пришли меня брать (Форма генерального штаба меня очень отличала от советских делегатов). К удивлению, однако, вижу совсем не злодеев, как их принято представлять, когда они врываются убивать, а очень помятые физиономии. Движения нерешительные, переминаются с ноги на ногу. А за ними все ползут и ползут другие. Среди прочих прибывают несколько товарищей-кронштадтцев. И у них что-то вид перепуганный. Начинаю думать, уж не страшно ли стало на площади, да под пулями. Но думать некогда. Знаю, что спасение только в наступлении, а потому начинаю первый. Делаю вид, что принимаю их за своих:

— Вы что же так поздно пожаловали? Ведь мы вас ждем с утра. Кто же будет защищать Верховную Власть?

Слушают, не двигаясь, как будто рады, что их не ругают. Я уже успел овладеть собой вполне. Всех в большой комнате набралось человек 30. Иду вперед, отделяю двух, приказываю им остаться у окна и никого больше не впускать: «А то нас всех задавят». Остальным говорю:

— Идите за мной.

И веду их к главному подъезду.

В коридоре испуганные лица, меня засыпают вопросами: «Что это за люди?» Идем мимо раненых врагов, которых вносят и тут же кладут на пол. Ставлю людей в передней у главных дверей, как заставу; приказываю, чтобы никого не впускали.

Выстрелы затихают; видны только разбегающиеся в разные стороны солдаты. Боевые отряды коммунистов, те, кто открыл огонь из толпы, с ней ассимилировались. Они не могли устоять перед общим ужасом, который передается от бегущей массы людей. Надо иметь незаурядную силу воли, чтобы пойти против стихийного потока, которым двигает страх, сильный своей безотчетностью. Паника подхватила зачинщиков, толпа унесла их с собой.

Конечно, следовало ожидать, что кадры оправятся и скоро вернутся. Но тут нам на помощь пришло еще одно обстоятельство, при других условиях, может быть, незначительное, но при пониженном настроении убегающих весьма уважительное, чтобы не возобновлять осаду немедленно: не успели выстрелы затихнуть, как хлынул дождь, и даже хороший ливень. Задержавшиеся кучки людей поспешают укрыться от непрерывных водяных струй; окрестности пустеют (Вспомним грозу 9 Термидора она рассеяла последних приверженцев Робеспьера, запертого в Hôtel de Ville).

Человек полтораста от Воинской секции и других собираются в боковом зале. У нас совсем не настроение победителей. Мы прекрасно понимаем, что только случайно получили передышку. Кругом все та же враждебная или в лучшем случае чужая толпа; а у нас, у нас ни одного солдата!

Да и из города собираются вести самые безотрадные. Становится известным о стрельбе на разных улицах, везде сопровождавшейся убитыми и ранеными. Огонь обыкновенно открывался отдельными шайками по случайной толпе или прохожим. Так было у Николаевского вокзала, в первом часу дня, затем на углу Литейного и Жуковской в 2 часа, на углу Невского и Садовой в 3 часа, на Садовой в 5 часов, на углу Надеждинской и Невского — в 6 часов, на Знаменской площади — в 9 часов вечера. На Обводном канале и Литейном проспекте выстрелы почти не умолкали весь вечер, а потом продолжались и большую часть ночи. На Воскресенской набережной дважды за день большевики обстреливали и громили мою контрразведку. Сильно трещали пулеметы в 4 часа дня на Литейном проспекте; там шла колонна кронштадтских анархистов со своими черными значками. Как говорят, им померещились где-то вдали казаки. Анархисты открыли огонь из пулемета с грузовика. Пулемет подхватили ружейные выстрелы, и опять падали невинные жертвы, но досталось и по своим. Отсюда было доставлено по госпиталям несколько десятков раненых.

Конечно, нет возможности перечислять все места отдельных вспышек. Можно только определенно утверждать, что за малыми исключениями, как-то: обстрел контрразведки или выстрелы у Таврического дворца, огонь открывался не по нашим войскам, а по мирному населению для устрашения или по нервозности: наших войск против них не было, так как у нас их вообще не имелось. Только один 1-й Донской казачий полк вышел на улицу. От него с Дворцовой площади, на короткие расстояния иногда выезжали отдельные отряды. В один из них на углу Невского и Морской была брошена бомба, которая вывела из строя убитыми и ранеными 6 казаков и 20 лошадей. Потери полка за день: 20 убитых, 70 раненых казаков и около 100 лошадей. Но то был один 1-й Донской, и только!

При таких условиях большевики были полными хозяевами города.

Если весь трагизм положения был ясен еще тогда для некоторых из нас, то он еще ярче выступал из незначительных явлений, которые не замедлили последовать с наступлением ночи. Мы начали получать десятки телефонных призывов на помощь против грабителей. Звонили из магазинов Гостиного Двора, из Апраксина рынка, с Садовой, из банков на Невском; звонили телефонные барышни, умоляли отдельные голоса из частных квартир по Литейному и Жуковской, просили спасти от ломящихся бродяг и мародеров.

Услыхав эти вопли, моим первым движением было, конечно, как-то помочь. Но как? Кого послать? Поговорил два раза со Штабом, но это было лишнее. Звонить в участки милиций? Оттуда не отвечают. Да мне именно и жалуются, что ее не могут найти (В середине июля был издан указ Министра внутренних дел о милиции, которая оказалась «не на высоте положения» в дни восстания. Нельзя не оценить деликатности выражения министра). Выслушивая крики и мольбы женщин по телефону, сознавая свое бессилие, я ничего не отвечал, вешал трубку, старался о них не думать; но нельзя забыть эти голоса.

В девятом часу прискакал доблестный Цагурия, но один из всего отряда. Он поистине «дошел во что бы то ни стало»: эфес шашки отбит пулями, фуражка и одежда прострелены в нескольких местах. Настроение прекрасное, а после пулеметного огня, под которым продержался, еще повышенное. Он сразу набрасывается на первых попавшихся депутатов Совета, и мне приходится их растаскивать (Из всего отряда Цагурия сопровождали только Даниил и Петр Пестрецовы — 1-го Донского казачьего полка (два брата)).

Отряда все еще нет, и мы продолжаем говорить на бесконечную тему дня — как притащить Измайловский полк. Вдруг, словно бомба, влетел в комнату, где я сидел с членами Воинской секции, один из членов Совета и закричал: «Мы спасены! У Временного правительства есть точные данные об измене большевиков!»

В мгновение весть распространилась по дворцу. Общий вздох облегчения и радости. Уныло опущенные головы поднялись. Депутаты ликовали, поздравляли друг друга, жали мне руки.

Тут же в комнате сидит на окне министр труда Скобелев. Его обычно тусклая физиономия сейчас сияет. Он смеется и весело посвистывает. Кто-то кричит, что надо скорей звонить по телефону во все воинские части и, прежде всего, в Измайловский полк.

Не могу, однако, забыть фигуры нового сенатора Н. Д. Соколова, избитого за два дня перед тем юнкерами, который с повязанной головой и трясущимся подбородком бегал в сопровождении соглядатая Нахамкеса от телефона к телефону, старался кого-то вызвать и в панике восклицал:

— Неужели Переверзев позволит дискредитировать целую политическую партию?!

Уже около 9 часов вечера, по собственной инициативе, узнав об измене большевиков, прибыли первыми на защиту Таврического дворца вооруженные солдаты ближайшей к нам воинской части — гвардейского саперного батальона. Затем явился давно ожидаемый Измайловский полк. Члены исполнительного комитета встречали приходившие войска громкими речами.

Всякий раз они начинали так: «Временное правительство имеет сведения, что Ленин продался немцам!»

Таврический дворец гудел от восторга.

Войска кричали «Ура!». Обещали поддерживать Верховную Власть. Солдаты все прибывали (На стр. 33 второго тома «Моя жизнь» — «большевицкий историк» Троцкий, игнорируя факты, рассказывает, как прекратилось июльское восстание: «Волынский полк прибыл с фронта ... после чего все переменилось, и делегаты большевиков были изгнаны». Где Троцкий, где был Волынский полк и где история?).

Наконец, около 11 часов вечера, мне явились казаки, входившие в состав отряда с которым шел Цагурия. Мне было ясно, что восстание кончено. Я поблагодарил казаков от имени Половцова и за поздним временем отпустил конные части по домам (Заметим, что в эмиграции некоторые руководители событий 1917 года пытаются вычеркнуть из моего точного конспекта вышеприведенные фразы советских лидеров: «Временное правительство имеет сведения, что Ленин продался немцам», так как считают их вообще для них — для марксистов — неудобными. Конечно, я особенно и твердо настаиваю на абсолютной точности записанных мною фраз. Все они начинались с того, что именно Временное правительство, а не кто иной, располагает сведениями, что деньги Ленина немецкие. Эти непосредственные возгласы были совершенно искренни и естественны для людей, которые вдруг убедились, что их не подымут на штыки. Тогда они ухватились за протянутое им оружие. Теперь за дальностью лет и расстояний — страх заметно прошел.).

Около полуночи — телефон Балабина:

— Временное правительство спешно требует тебя в Штаб округа. Приезжай немедленно.

— А кому же сдать вверенный мне Совет? — смеюсь я в телефон.

— Пошли его к ч-р-у, — отвечает Балабин.

Найти автомобиль, шофер которого согласился бы везти меня в Штаб, было не так легко, так как из города все доносятся выстрелы. Советские машины отказываются сдвинуться с места под всевозможными предлогами, пока мне не посчастливилось разыскать того шофера, вместе с которым я отбивал утром его автомобиль у большевиков. Этот соглашается. Мы усаживаемся; машина несется стрелой к Дворцовой площади. По дороге — ни одного фонаря; город погружен во мрак. Навстречу проскакивают грузовики с большевицкими солдатами. Где-то постреливают, изредка проносятся какие-то шальные пули.

Штаб округа не узнать: заставы, караулы, юнкера, патрули: в окнах пулеметы. Эк, счастливые! А у меня не было ни одного. Подымаясь по лестнице, я встретил Козьмина, который сообщил, что два раза ездил спасать контрразведку, но что все ее помещение разгромлено.

Когда я спешил на вызов правительства, то думал, что оно хочет ориентироваться или преподать какие-нибудь указания в отношении Совета.

То, что я услышал и увидел в действительности, было очень далеко от моих предположений.

Войдя в комнату, отведенную Временному правительству, я застал в ней трех министров: направо от двери стоял багровый Переверзев; налево, лицом к двери, за небольшим столом задыхался Некрасов, против него, бледный, как полотно, — Терещенко. Говорил со мной один Терещенко.

Он спросил: У вас достаточно данных, чтобы обвинить большевиков в связи с немцами?

Я ответил: Более чем достаточно.

Терещенко: В таком случае приступите к аресту.

Я: Это уже сделано.

Своим мне приказанием Терещенко, в сущности, санкционировал от имени Временного правительства мои распоряжения и ордера, отданные именем Главнокомандующего 1 июля, а также и приказ генерал-прокурора Переверзева, данный перед тем непосредственно Штабу округа.

Весть об измене большевиков вмиг облетела всех и вся до объявления в газетах. Она встряхнула население, как от разряда электричества. Петроградские солдаты перешли на нашу сторону только после того, как узнали об измене Ленина! Только после этих сведений солдаты вышли на улицу и стали на защиту Таврического дворца.

После жуткого обвинения главари сразу попрятались по своим норам. Отдаленные одиночные раскаты восстания раздавались еще двое суток. То были бессвязные короткие стрельбы, преимущественно по ночам на окраинах, а в центре города — на Адмиралтейской набережной и у Александровского парка.

Причин неудачи восстания было несколько.

Прежде всего, нельзя упускать из виду, что народ в массе еще не озлобился до братоубийственной войны. Его раскачивали, и июльские дни являлись лишь первым большим размахом. Отсюда всякого рода ошибки большевиков и случайности оказывались много сильнее, чем это было, например, впоследствии. Не забудем также, что военная наука неумолимо карает за дурную подготовку операции.

Восстание произошло экспромтом; оно не было подготовлено, что видно положительно из всех действий противника. Полки и большие отряды не знали своих ближайших задач даже на главном пункте. Им говорили с балкона дома Кшесинской: «Идите к Таврическому дворцу, возьмите власть» (Точно установлено дальнейшим расследованием). Они пошли и пока ждали обещанного дополнительного приказания, ряды их смешались между собой. Наоборот, 10— 15 человек на грузовиках, броневики, маленькие команды на автомобилях сохраняли полную свободу действий, имели господство в городе, но также не получили конкретных задач, чтобы захватить опорные пункты, как вокзалы, телефонные станции, продовольственные магазины, арсеналы, все двери которых были открыты настежь (От нас караул был только на центральной телефонной станции: у нас не было людей). Улицы заливались кровью, но руководства не было, а случайности приходили нам на выручку.

На решительном пункте толпа завязла. Можно допустить, что до поры до времени ее удерживали бутафорские винтовки, которые изредка показывались из дверей дворца. Вероятно, некоторое влияние, но не у дворца, а на руководителей в доме Кшесинской, оказал маневр отряда у Литейного моста, точнее — выстрел Цагурия; он показал, что мы еще не отказались от борьбы. Но в решительном месте большевики потерпели тактическую неудачу от своих собственных выстрелов, которые вызвали панику. Случайный дождь окончательно определил перерыв осады, привел к тактической неудаче дня на главной позиции. Но все эти факторы отнюдь не давали нам победы: мы сидели в яме, а большевики продолжали стрелять по улицам, владели городом, и достаточно было залпа десяти винтовок в Таврическом дворце, чтобы объявить новую власть.

Вот при этой обстановке свалился на большевиков тяжелый молот — обвинение в измене, от удара которого они побежали без оглядки, а мы выскочили на поверхность. Многие из нас уже понимали одинаково — или теперь, или никогда.

 

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова