Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Бертран Рассел

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ФАШИЗМА

Статья написана в 1935 г.

При сравнении нашего века с веком, скажем, Георга I мы наблюдаем основательные изменения интеллектуального порядка, которые являются следствием изменения общей атмосферы в политике. В определенном смысле мировоззрение двухсотлетней давности может быть названо «рациональным», а мировоззрение, наиболее характерное для нашего времени, может быть названо «антирациональными». Но я бы хотел использовать эти слова, не подразумевая полного принятия одного мировоззрения или полного неприятия другого. Кроме того, важно помнить, что на политические события очень часто влияют теории прежних времен: существует обычно значительный интервал между появлением теории в виде книги и ее практическим воздействием. Английская политика в I860 г. находилась под влиянием идей, высказанных Адамом Смитом в 1776 г.; немецкая политика сегодня – это реализация теорий, изложенных Фихте в 1807 г.; русская политика с 1917 г. – это воплощенные (в жизнь) идеи Манифеста Коммунистической партии 1848 г. Таким образом, чтобы понять современную эпоху, необходимо обратиться к более раннему времени.

Широко распространенная политическая доктрина имеет, как правило, два различных истока. С одной стороны, существуют интеллектуальные предшественники: люди, которые выдвинули теории, основанные, благодаря развитию или реакции, на предшествующих теориях. С другой стороны, существуют экономические и политические условия, которые предрасполагают людей принимать взгляды, соответствующие определенным настроениям. Это не единственное обстоятельство, объясняющее часто встречающееся пренебрежение интеллектуальным наследием. В особых случаях, которые нас и интересуют, в различных странах послевоенного мира существуют определенные основания для недовольства, которые располагают людей, живущих в этих странах, к восприятию определенной общей философии, выработанной в более раннее время. Я предлагаю сначала рассмотреть эту философию, а затем проанализировать причины ее сегодняшней популярности.

Бунт против разума начинался как бунт против рассуждения. В первой половине XVIII в., когда умами людей правил Ньютон, существовало широко распространенное мнение, что познание представляет собой открытие простых общих законов, из которых посредством дедукции могут быть выведены заключения. Многие забывали, что ньютоновский закон гравитации основывался на столетних тщательных наблюдениях, и полагали, что общие законы могут быть просто открыты в природе. Существовала естественная религия, естественное право, естественная мораль и так далее. Предполагалось, что эти отрасли знания состоят из убедительных выводов, сделанных на основании очевидных аксиом в стиле Евклида. Политическим итогом распространения этого мнения стала доктрина Прав Человека в том виде, в каком она проповедовалась во время Американской и Французской революций.

Но в тот самый момент, когда Храм Разума, казалось, был почти завершен, под него была подложена бомба, и в результате все сооружение взлетело на воздух. Человеком, подложившим эту бомбу, был Давид Юм. Его «Трактат о человеческой природе», опубликованный в 1739 г., имел подзаголовок «Попытка распространить экспериментальный метод рассуждений на моральные проблемы». Этот подзаголовок целиком объясняет его намерение, но только наполовину – его исполнение. Намерением была замена наблюдения и индуктивного метода на дедукцию, происходящую из кажущихся самоочевидными аксиом. По складу ума он был законченным рационалистом, хотя скорее бэконианского, чем аристотелевского толка. Но почти беспримерное сочетание проницательности с интеллектуальной честностью привели его к несомненным и разрушительным заключениям: индукция – это логически необоснованная привычка, а вера в причинность немногим лучше, чем суеверие. Из этого следовало, что наука, наряду с богословием, должна быть разоблачена как собрание несбыточных надежд и иррациональных убеждений.

В учении Юма рационализм и скептицизм мирно сосуществовали. Скептицизм предназначался только для исследований и был забыт в делах практических. Кроме того, практическая жизнь управлялась, насколько это было возможно, именно теми методами науки, которые ставил под сомнение его скептицизм. Такой компромисс был возможен только для человека, который был в равной степени и философом, и земным человеком; есть также и оттенок аристократического торизма в сохранении эзотерического неверия для посвященных. Мир отказался принять доктрины Юма во всей их полноте. Последователи Юма отвергали его скептицизм, тогда как немецкие оппоненты Юма подчеркивали скептицизм как неизбежный результат исключительно научного и рационального мировоззрения. Таким образом, в результате знакомства с учением Юма британская философия стала поверхностной, а немецкая философия – антирациональной; и в том и другом случае из-за боязни невыносимого агностицизма. Европейская мысль никогда не возвратит себе свою прежнюю искренность; среди преемников Юма здравомыслие означало поверхностность, а глубина – некоторую степень сумасшествия. Старые споры, начатые в свое время Юмом, продолжаются в большинстве недавних философских дискуссий по проблемам квантовой физики.

Философия, характерная для Германии, начинается с Канта и начинается как реакция против философии Юма. Канту было предопределено верить в причинность, Бога, вечность, моральный закон и так далее, но он сознавал, что философия Юма сделала это довольно сложным. Поэтому он придумал разницу между «чистым» и «практическим» разумом. «Чистый» разум касался всего, что может быть доказано, а таких вещей не так много; «практический» разум имел отношение к тому, что необходимо для добродетели, а таких вещей очень много. Конечно, очевидно, что «чистый» разум был просто разумом, тогда как «практический» разум был предрассудком. Таким образом, Кант вернул в философию обращение к чему-то осознанному как явление, находящееся вне сферы теоретической рациональности, что изгонялось из школ с самого зарождения схоластики.

Даже более важной фигурой, чем Кант, с нашей точки зрения, был его непосредственный преемник – Фихте, который, пройдя путь от философии к политике, дал жизнь новому движению, ставшему национал-социализмом. Но прежде чем начинать разговор о нем, следует добавить кое-что еще о концепции «разума».

Ввиду неудачи найти ответ на проблемы, поставленные Юмом, «разум» не мог более рассматриваться как нечто абсолютное, и любое рассуждение, сделанное на разумных основаниях, осуждалось с теоретической точки зрения. Тем не менее, очевидна разница, к тому же очень существенная, между настроением, скажем, философских радикалов и таких людей, как ранние мусульманские фанатики. Если мы называем первый склад ума разумным, а второй безрассудным, то становится очевидным, что за недавнее время имел место рост неразумности.

Я думаю, то, что мы на практике имеем в виду, когда говорим о разуме, можно определить с помощью трех характеристик. Во-первых, разум полагается скорее на убеждение, чем на силу; во-вторых, он стремится убедить с помощью аргументов, которые, по мнению человека, использующего их, являются совершенно обоснованными; и в-третьих, при формировании определенного мнения он использует в наибольшей степени наблюдение и индукцию, а интуицию – в наименьшей степени. Первая из этих характеристик берет начало в практике Инквизиции; вторая – в таких методах, как британская военная пропаганда, которую хвалил Гитлер на том основании, что пропаганда «должна тем глубже опускаться с интеллектуальных высот, чем больше количество людей, вниманием которых она должна овладеть»; третья запрещает использование предпосылки типа той что сделал президент Эндрю Джексон относительно Миссисипи: «Господь Всемогущий предполагал, что эта великая долина будет принадлежать одному народу», которая была очевидной для него и его слушателей, но не было столь легко доказуемым для того, кто сомневался в нем.

Опора на разум, охарактеризованный таким образом, предполагает определенную общность интересов и взглядов между кем-либо и его аудиторией. Миссис Бонд действительно пыталась опереться на разум, когда кричала своим уткам: «Подойдите и вы будете убиты, чтобы быть нафаршированными и понравиться моим покупателям», но, в общем, обращение к разуму – вещь неэффективная в отношении тех, кого мы собираемся уничтожить. Любители мяса не пытаются найти аргументов, которые казались бы вескими для овцы, и Ницше не пытается убедить массы населения, которые он называет «неумелыми и неприспособленными». Не делает этого и Маркс, пытаясь заручиться поддержкой капиталистов. Как показывают эти примеры, взывать к разуму легче, когда власть полностью подчинена олигархии. В Англии XVIII в. важны были мнения только аристократов и их друзей, а эти мнения всегда могли быть представлены в рациональной форме другим аристократам. Когда количество политических избирателей становится больше и разнообразнее, все сложнее обращаться к их разуму, поскольку уменьшается число общепризнанных принципов, лежащих в основе возможного согласия. Если невозможно найти таких предпосылок согласия, то люди склонны полагаться на собственную интуицию; а поскольку интуиция у разных групп разная, то опора на нее ведет к борьбе и власти политиков.

В этом смысле выступления против разума– феномен, время от времени повторяющийся в истории. Ранний буддизм был разумным, его поздние формы и индуизм, заменивший буддизм в Индии, не были таковыми. В Древней Греции орфики восстали против гомеровской рациональности. От Сократа и до Марка Аврелия выдающиеся люди в древнем мире были в основном рационально мыслящими. После Марка Аврелия даже консервативные неоплатоники были полны предрассудков. За исключением мусульманского мира, требования разума были в забвении вплоть до XI в., после которого, благодаря схоластике, Возрождению и науке, они стали господствующими. Противодействие началось с Руссо и Уэсли, но было сдержано триумфом науки и техники в XIX в. Вера в разум достигла своего максимума в 60-е гг.; потом она стала постепенно уменьшаться и уменьшается до сего дня. Рационализм и антирационализм сосуществовали с начала греческой цивилизации, и каждый раз, когда один из них, казалось бы, становился господствующим, начинался новый виток развития его противоположности.

Современное выступление против разума в значительной степени отличается от большинства предшествующих. Начиная с движения орфиков, обычной целью в прошлом было спасение – сложное понятие, включающее в себя и добродетель, и счастье, и достигалась эта цель, как правило, благодаря трудному самоотречению. Целью иррационалистов нашего времени является не спасение, а власть. Они, следовательно, развивают этику, которая противоположна этике Христианства и Буддизма, и из-за своей страсти к господству они неизбежно включаются в политическую деятельность. Их представители среди писателей – это Фихте, Карлейль, Мадзини, Ницше, при поддержке таких авторов, как Трейчке, Редьярд Киплинг, Хьюстон Чемберлен и Бергсон. Противопоставлены этому движению сторонники Бентама и социалисты, которые могут рассматриваться как два крыла одной партии: оба космополитические, оба демократические, оба призывают к экономической независимости. Они отличаются inter se по средствам, но не по целям, тогда как новое движение, которое достигло своей кульминации уже в идеях Гитлера, не только отличается Целями от обоих указанных выше движений, но отличается и от всей традиции христианской цивилизации.

Цель, которую, по мнению почти всех иррационалистов, на основе учений которых сформировался фашизм, должен преследовать государственный деятель, наиболее ясно выразил Ницше. Сознательно противопоставляя себя христианству, а также утилитаристам, он отвергает доктрины Бентама относительно счастья и «наибольшего счастья для наибольшего числа людей». «Человечество, – говорит он, – несомненно, скорее средство, чем цель… человечество – просто материал для опыта» (Ницше Ф. Воля к власти). Цель, которую он предлагает, – это величие исключительного человека: «Цель – достигнуть этой огромной энергии величия, которая может создать человека будущего средствами дисциплины и также посредством уничтожения миллионов неумелых и неприспособленных, который тем не менее может избежать разрушения в виде страданий, созданных вследствие этого, подобных которым никогда прежде не видели». Следует заметить, что эта концепция цели не может считаться сама по себе противоположной разуму, так как вопросы целей не подвержены рациональному обсуждению. Нам это может не нравиться – мне лично это не нравится, – но мы не можем опровергнуть это после того, как Ницше смог доказать это. Существует, тем не менее, естественная связь с иррациональностью, поскольку разум требует беспристрастности, тогда как культ великого человека всегда имеет в качестве меньшей предпосылки утверждение: «Я великий человек».

Все основатели той школы мысли, из которой вырос фашизм, имеют определенные общие характеристики. Они ищут добро скорее в воле, чем в чувстве или знании; они ценят силу больше, чем счастье; они предпочитают принуждение дискуссии, войну – миру, аристократию – демократии, пропаганду – научной беспристрастности. Они поддерживают спартанскую форму аскетизма в противоположность христианской форме, т. е. они рассматривают аскетизм как средство достижения господства над другими, а не как самодисциплину, которая способствует добродетели и дает счастье только в другом мире. Позднее некоторые из них прониклись популярным дарвинизмом и считали борьбу за существование источником появления высших существ; но это скорее борьба между расами, чем между личностями, такая, которую поддерживали апостолы свободной конкуренции. Удовольствие и знание, рассматриваемые в качестве целей, кажутся им чрезмерно пассивными. Удовольствие они подменяют славой, а знания – прагматическим утверждением, что то, чего они желают, истинно. У Фихте, Карлейля и Мадзини эти доктрины еще окутаны мантией традиционного моралистического ханжества; у Ницше они впервые выступают неприкрыто и бесстыдно.

Фихте получил меньшую, чем ему надлежит, долю кредита в открытии этого великого движения. Он начинал как абстрактный метафизик, но затем показал даже определенно деспотичный и эгоистичный характер. Вся его философия развивалась из предположения «Я – это Я» или, как он говорит:

«Эго само себя постулирует, и оно есть в результате этого простого утверждения себя, это и действующая сила, и результат действия, активность и то, что является результатом действия, Я есть выражает делодействие (Tathandlung}. Эго есть, потому что оно само себя постулировало».

Эго, согласно этой теории, существует потому, что оно выражает волю к существованию. Теперь представляется, что нон-Эго также существует потому, что этого желает Эго, но нон-Эго, порожденное таким образом, никогда не станет действительно внешним по отношению к Эго, которое определяет его постулирование. Людовик XIV говорил: «Государство – это я», Фихте говорил: «Вселенная – это я». Как заметил Гейне, сравнивая Канта и Робеспьера, «в сравнении с нами, немцами, вы, французы, банальны и посредственны».

Позднее Фихте действительно объяснял, что когда он говорит "Я", он имеет в виду «Бог», но это не вполне убеждает читателя.

Когда, в результате битвы при Йене, Фихте пришлось бежать из Берлина, он начал думать, что слишком энергично утверждал нон-Эго в лице Наполеона. По возвращении в 1807 г. он представил свое знаменитое «Обращение к немецкому народу», в котором впервые была изложена доктрина национализма. Это обращение начинается с объяснения того, что немцы выше всех остальных современников, потому что только они имеют чистый язык (язык без примесей). (Русские, турки и китайцы, не говоря уже об эскимосах и готтентотах тоже имеют чистые языки, но они не упоминаются в исторической книге Фихте.) Чистота немецкого языка делает немцев исключительно способными к глубоким размышлениям. Фихте заключает, что «иметь характер и быть немцем, без сомнения, значит одно и то же». Но если немецкий характер нужно ограждать от иностранного развращающего влияния и если немецкий народ должен быть способен действовать как единое целое, то должен быть новый тип образования, который будет «формировать немцев в единое тело». Новое образование, говорит он, «должно состоять существенным образом в том, чтобы полностью уничтожить свободу воли». Он добавляет, что воля – «это неотъемлемая сущность человека».

Не нужно внешней торговли помимо того, что является абсолютно необходимым. Нужна всеобщая военная служба: каждый обязан сражаться не за материальное благосостояние, не за свободу, не в защиту конституции, но под влиянием импульса «жадного пламени высшего патриотизма, которым объята нация, как покровом вечности, за который благородный человек радостно пожертвует собой, а подлый человек, который существует единственно ради других, тем более должен пожертвовать собой».

Эта доктрина, говорящая, что «благородный» человек – цель человечества и что «неблагородный» человек не может предъявлять свои права на что-либо, – это суть современных нападок на демократию. Христианство учило, что каждый человек имеет бессмертную душу и что в этом отношении все люди равны. Теория «прав человека» была только развитием христианской доктрины. Утилитаризм, несмотря на то, что он не допускал абсолютных «прав» для личности, придавал одинаковое значение счастью как одного человека, так и другого; таким образом, он приводил к демократии, так же, как и доктрина естественных прав. Но Фихте, являясь своего рода политическим кальвинистом, выделял определенных людей как избранных и признавал негодными всех остальных.

Сложность, конечно, состояла в том, чтобы узнать, кто является избранным. В мире, в котором доктрина Фихте была бы повсеместно принята, каждый человек думал бы, что он «благородный», и присоединился бы к определенной партии людей, подобных ему самому, чтобы разделить часть своего величия. Эти люди могут принадлежать к его нации, как в случае с Фихте, или к его классу, как это происходит у коммунистического пролетариата, или к его семье, как у Наполеона. Не существует объективного критерия «благородства», кроме успеха в войне, поэтому война – необходимый результат этой доктрины.

Мировоззрение Карлейля, в основном, выводимо из мировоззрения Фихте, который имел на него сильное и единовластное влияние. Но Карлейль добавил нечто, что с тех пор стало характерной чертой всей школы: разновидность социализма и заботу о пролетариате, в основе которой на самом деле лежала неприязнь к капитализму и нуворишам. Карлейль делал это так хорошо, что ввел в заблуждение даже Энгельса, чья книга об английском рабочем классе 1844 г. упоминает его с наилучшей похвалой. Учитывая это, мы едва ли можем удивляться тому, что множество людей поверили в социалистический фасад национал-социализма.

Карлейль, на самом деле, все еще продолжает одурачивать людей. Его «культ героя» звучит очень возвышенно. Мы нуждаемся, говорит он, не в выборах парламента, а в «королях-героях, да и весь мир не без героев». Чтобы понять это, нужно изучить воплощение данных идей в действительности. Карлейль в книге «Прошлое и настоящее» показывает аббата XII в. Самсона как пример, но любой человек, не желающий принимать это на веру, прочитав «Хроники Жослина Бракелонда», обнаружит, что аббат был беспринципным негодяем, сочетавшим в себе пороки деспотичного лендлорда с недостатками мелочного крючкотворца-стряпчего. Другие герои Карлейля, по меньшей мере, так же сомнительны. Кромвелевская резня в Ирландии подвигла его на следующее замечание: «Но во времена Оливера (Кромвеля) продолжала существовать вера в Божью кару, во времена Оливера не было еще безумной тарабарщины „упразднения Главного наказания“, жан-жаковской филантропии, и всеобщая притворная чувствительность в этом мире все еще так же полна греха… Только в последнем декадентском поколении…, может быть, такая беспорядочная мешанина Добра и Зла во всеобщую слащавость окажет воздействие на нашу землю». О большинстве других его героев, таких как Фридрих Великий, Д-р Франсиа и губернатор Ирландии, необходимо сказать, что их общей характеристикой была жажда крови.

Те, кто все еще думают, что Карлейль был в некотором смысле более или менее либералом, должны прочесть его главу о демократии в книге «Прошлое и Настоящее». Большая ее часть занята восхвалением Вильгельма Завоевателя и описанием славной жизни, которой наслаждались крепостные в его время. Затем следует определение свободы: «Истинная свобода человека состояла в том, чтобы понять правильный путь (или его силой заставляли понять этот путь) и идти по нему». Затем он переходит к утверждению, что демократия «означает отчаяние найти героев, чтобы управлять народом, и довольствуется только желанием иметь их». Глава заканчивается утверждением, сделанном красноречивым пророческим языком, о том, что когда демократия исчерпает свое существование, все равно останется проблема, а именно «поиск правительства вашими Истинными Руководителями». Есть ли во всем этом хоть одно слово, под которым бы не подписался Гитлер?

Мадзини был более умеренным человеком, чем Карлейль, с которым он расходился во мнениях по поводу культа героев. Не отдельный великий человек, но нация была объектом его поклонения, и, несмотря на то, что он ставил Италию выше всех, он отводил определенную роль и каждой европейской нации, за исключением ирландской. Тем не менее, Мадзини, как и Карлейль, полагал, что долг должен быть превыше счастья, даже всеобщего счастья. Он думал, что Бог открыт для любого человека, что правильно; необходимо только, чтобы каждый подчинялся закону морали так, как он его чувствует в своем собственном сердце. Мадзини никогда не сознавал, что разные люди могут искренне по-разному понимать предписания морального закона или что он на самом деле требует того, чтобы другие действовали в соответствии с его откровением. Он ставил мораль над демократией, говоря: «Простое голосование большинства не утверждает верховную власть, если оно очевидно противоречит высшим моральным заповедям… воля людей священна, когда она толкует и применяет моральный закон, она недействительна и бессильна, когда отделяет себя от закона и только представляет капризы». Это также мнение и Муссолини.

Один-единственный важный элемент был с тех пор добавлен к доктрине этой школы, а именно: псевдодарвинистская вера в «расу». (Фихте сделал немецкое превосходство вопросом языка, а не биологической наследственности.) Ницше, который, в отличие от своих последователей, не был националистом или антисемитом, применял теорию только в отношении различных индивидуумов: он хотел, чтобы неполноценным людям препятствовали иметь детей, и надеялся, с помощью методов собаковода, вывести расу сверхлюдей, у которых будет вся власть и для чьей только пользы будет существовать остальное человечество. Но в дальнейшем писатели с похожими взглядами пытались доказать, что все превосходное связано с принадлежностью к их собственной расе. Ирландские профессора пишут книги, чтобы доказать, что Гомер был ирландцем; французские антропологи предоставляют свидетельства того, что кельты, а не тевтоны, были источником цивилизации в Северной Европе; Хьюстон Чемберлен доказывает во всех подробностях, что Данте был немцем и что Христос не был евреем. Подчеркивание расы было повсеместным среди англо-индусов, от которых империалистическая Англия подхватила эту заразу благодаря Редьярду Киплингу. Вместе с тем антисемитские настроения никогда не были значимы в Англии, хотя англичанин Хьюстон Чемберлен был по большей части ответственен за создание фальшивого исторического базиса для этих настроений в Германии, где они существовали еще со времен Средневековья.

О расе, если в это понятие не вмешивать политику, достаточно было бы сказать, что ничего политически важного о ней не известно. Как вероятность можно принять то, что существуют генетические психические различия между расами, но определенно можно сказать, что мы еще не знаем, в чем эти различия заключаются. Во взрослом человеке влияние окружающей среды скрадывает наследственность. Более того, расовые различия среди различных европейцев не столь явны, как между белыми, желтыми и черными людьми. Не существует отчетливых физических характеристик, по которым можно было бы с уверенностью выделить представителей различных современных европейских наций, так как все мы произошли в результате смещения различных племен. Если даже какой-то один народ и достигнет умственного превосходства, каждая цивилизованная нация сможет выставить вполне обоснованное утверждение, которое докажет, что все притязания одинаково необоснованны. Возможно, что евреи стоят ниже немцев по развитию, но также возможно, что немцы по своему развитию находятся ниже евреев. Использование же в таком вопросе псевдодарвинистского языка совершенно антинаучно. К чему бы мы ни пришли в будущем, в настоящем у нас нет достаточных оснований для того, чтобы отдавать предпочтение одной нации в ущерб Другой.

Все это движение, начиная с Фихте, служит методом поддержания чувства собственной исключительности и жажды власти посредством утверждений, в пользу которых не говорит ничего, кроме того, что они тешат чье-то самолюбие. Фихте нуждался в доктрине, которая заставила бы его чувствовать превосходство над Наполеоном;

Карлейль и Ницше были слишком болезненны, поэтому искали компенсации в мире фантазии; британский империализм эпохи Редьярда Киплинга возник из-за стыда за потерю промышленного лидерства; а гитлеровское безумие нашего времени – это паутина мифа, в котором немецкое Эго пытается противостоять Версалю. Ни один человек не рассуждает здраво, когда его самолюбие жестоко задето, и те, кто умышленно унижают нацию, должны быть благодарны только сами себе, если она становится нацией безумных.

Это навело меня на мысль о тех причинах, которые лежат в основе широкого распространения иррациональной и даже антирациональной доктрины, анализируемой нами в данной статье. Во все времена существуют всевозможные теории, проповедуемые всевозможными пророками, но популярными становятся те, которые учитывают настроения, создаваемые обстоятельствами времени. Доктрины современных иррационалистов, как мы видели, характеризуются следующим: подчеркиванием воли как противоположности мысли и чувству; прославлением силы; верой в интуитивное «постулирование» предположений в противовес наблюдениям и индукции. Это состояние ума – естественная реакция тех, кто имеет привычку управлять современными механизмами, такими как аэропланы, а также тех, у кого меньше власти, чем прежде, и нет возможности найти какое-либо рациональное основание для восстановления своего прежнего превосходства. Индустриальное общество и война, создавая привычку к механической силе, становятся причиной огромных перемен в экономической и политической власти, и поэтому приводят большие группы людей в состояние практического самоутверждения. Отсюда и рост фашизма.

Сравнивая мир 1920 г. и 1820 г., мы обнаруживаем, что увеличилась власть у части крупных промышленников, наемных рабочих, женщин, еретиков и евреев. (Под «еретиками» я подразумеваю тех, чья религия не принадлежала к господствующей в их стране.) Соответственно, происходила утрата власти монархов, аристократии, священнослужителей, нижней прослойки среднего класса и мужчин в противоположность представительницам женского пола. Крупные промышленники, хотя и стали сильнее, чем в любой другой предыдущий период, чувствуют себя небезопасно из-за угрозы социализма, и особенно из-за страха перед Москвой. Заинтересованные в войне – генералы, адмиралы, авиаторы и фирмы, производящие оружие, – находятся в сходной ситуации: сильные в настоящий момент, но под угрозой «отвратительной шайки» большевиков и пацифистов. Некоторые слои общества уже потерпели поражение: короли и знать, лавочники, люди, оппонирующие религиозной терпимости и сожалеющие о днях мужского господства на женщинами. Похоже, они определенно потерпели крушение, экономическое и культурное развитие не оставило им места в современном мире. Естественно, они были недовольны, а в количественном отношении их было довольно много. Ницшеанская философия была психологически искусно приспособлена к их душевным потребностям, и очень мудро, что капиталисты и милитаристы использовали ее для сплочения поверженных в партию, которая должна поддерживать средневековую реакцию в отношении всего, за исключением промышленности и войны. Что касается промышленности и войны, то здесь все должно было быть современно в техническом отношении, но не в распределении сил и власти после достижения мира, который сделал социалистов опасными для существующих магнатов.

Таким образом, иррациональные элементы в нацистской философии существуют, говоря политическим языком, благодаря необходимости заручиться поддержкой той части населения, у которой больше нет никакого raison d'etre (средство или смысл к существованию (франц.), в то время как относительно разумные элементы привносят промышленники и военные. Первые элементы – «иррациональные», потому что едва ли возможна ситуация, когда мелкие торговцы, например, смогут реализовывать свои надежды, и фантастические верования – это их единственное прибежище от безысходности. Per contra (напротив (лат,), надежды промышленников и военных могут быть реализованы фашистскими методами и едва ли каким-либо другим путем. Тот факт, что их надежды могут осуществиться только через разрушение цивилизации, делает их не просто иррациональными, но сатанинскими. Эти люди составляют лучшую, с интеллектуальной точки зрения, и худшую, с моральной точки зрения, часть данного движения; остальные, ослепленные блеском славы, героизма и самопожертвования, становятся невосприимчивыми к своим настоящим интересам и, охваченные эмоциями, позволяют использовать себя для достижения чужих целей. Такова психопатология нацизма.

Я беседовал с промышленниками и военными, поддерживающими фашизм как разумное учение, но их здравомыслие весьма относительно. Тиссен полагает, что посредством нацистского движения он может уничтожить социализм и одновременно невероятно расширить свой рынок сбыта. Однако сейчас, кажется, нет достаточных оснований полагать, что он прав, так же как думать, что были правы его предшественники в 1914 г. Ему нужно раздуть немецкую самоуверенность и националистические чувства до очень опасной степени, наиболее возможным результатом чего будет еще одна неудачная война. Даже начальный огромный успех не принес бы окончательной победы; сегодня, как и двадцать лет назад, немецкое правительство забывает о существовании Америки.

Есть один очень важный элемент, говорящий против нацизма, хотя он может рассматриваться как поддержка реакции, – я имею в виду организованную религию. Философия движения, получившего наивысшее выражение в нацизме, является в некотором смысле логическим развитием протестантизма. Этика Фихте и Карлейля – кальвинистская, и у Мадзини, который всю свою жизнь находился в состоянии оппозиции к Риму, была совершенно лютеровская вера в непогрешимость индивидуального сознания. Ницше страстно верил в ценность индивида и считал, что герой не должен подчиняться власти; в этом он развивал протестантский дух бунта. Можно было бы ожидать, что протестантская Церковь поддержит нацистское движение, и до определенной степени она так и сделала. Но во всех пунктах, общих для протестантизма и католицизма, оно противоречит новой философии. Ницше – явный антихристианин, и по прочтении сочинений Хьюстона Чемберлена создается впечатление, что христианство – это деградировавший предрассудок, появившийся среди полукровок-космополитов Востока. Отказ от смирения, любви к ближнему, кротости противоречит учению Госпела; и антисемитизм, как теоретический, так и практический, с трудом согласуется с религией еврейского происхождения. По этим причинам нацизм и христианство вряд ли будут друзьями, и вполне вероятно, что их антагонизм может привести к падению нацизма.

Существует еще одна причина, по которой современный культ безумия, будь то в Германии или еще где-нибудь, несовместим с традиционной формой христианства. Вдохновленное иудаизмом, христианство приняло понятие Истины, связанное с добродетелью Веры. Понятие и добродетель уцелели, подвергнувшись «искреннему сомнению», и, как все христианские добродетели, сохранились среди викторианских атеистов. Но постепенно влияние скептицизма и рекламы сделало безнадежным делом поиски истины, но очень выгодным – защиту лжи. Интеллектуальная честность, таким образом, была уничтожена. Гитлер, объясняя нацистскую программу, говорит:

«Национальное государство смотрит на науку, как на средство увеличения национальной гордости. Именно с этой точки зрения должна преподаваться не только мировая история, но и история цивилизации. Изобретатель должен быть великим не просто как изобретатель, но даже более – как соотечественник. Восхищение любым великим деянием должно совмещаться с гордостью, потому что его успешный создатель – это представитель нашей собственной нации. Мы должны выделять величайших из массы великих имен в немецкой истории и ставить их в пример молодежи таким впечатляющим образом, чтобы они смогли стать опорой непоколебимых националистических чувств».

Концепция науки как поиска истины настолько полностью исчезла из сознания Гитлера, что он даже не спорит с этим. Как мы знаем, теория относительности считалась плохой, так как была придумана евреем. Инквизиция отвергала доктрину Галилея, потому что считала ее неверной, но Гитлер принимает или отвергает доктрины по политическим причинам, не принимая во внимание их истинность или ложность. Бедный Уильям Джеймс, который придумал эту точку зрения, был бы в ужасе от того, как ее используют; но если однажды отказываются от понятия объективной истины, то ясно, что вопрос «во что я должен верить?» будет решаться, как я писал в 1907 г., «обращением к военной силе и суду больших батальонов», а не методами теологии или науки. Государства, чья политика основывается на выступлении против разума, должны, следовательно, оказаться в состоянии конфликта не только с образованием, но и с церковью, везде, где уцелело истинное христианство.

Важным элементом в причинах бунта против разума является то, что многие способные и энергичные люди не имеют выхода для своего властолюбия и поэтому становятся опасны. В прошлом маленькие государства давали возможность осуществлять политическую власть большему количеству людей, а небольшой бизнес давал большему количеству людей почувствовать экономическую власть. Рассмотрим вопрос о громадном населении, которое спит в пригородах и работает в больших городах. Добираясь в Лондон на поезде, человек проезжает мимо огромных районов маленьких деревень, населенных семьями, которые не чувствуют никакой солидарности с рабочим классом. Мужчина в семье не участвует в местных делах, так как он отсутствует весь день, подчиняясь приказам своих работодателей; единственный выход для его инициативы – это возделывание садика по выходным. В политическом плане он завидует всему, что делается для рабочего класса, но, хотя он чувствует себя бедняком, снобизм мешает ему принять методы социализма и профсоюзов. Его предместье может быть таким же густонаселенным, как какой-нибудь известный город античности, но его социальная жизнь апатична, и у него нет времени интересоваться ей. Для такого человека, если у него достаточно духа для выражения недовольства, фашистское движение может явиться освобождением.

Уменьшение разумности в политике – это результат двух факторов: с одной стороны, существуют классы и типы людей, для которых мир не предоставляет никаких возможностей, но которые не видят надежды, и в социализме, потому что они не являются наемными рабочими; с другой стороны, существуют талантливые и могущественные люди, чьи интересы противоречат интересам общества в целом и которые поэтому могут сохранить свое влияние при помощи поощрения разного вида истерии. Антикоммунизм, страх перед иностранной военной мощью и ненависть к иностранной конкуренции – этим пугают чаще всего. Я не имею в виду того, что ни один рационально мыслящий человек не может испытывать эти настроения; я говорю о том, что эти настроения используются таким образом, чтобы устранить разумное обсуждение практических вопросов. Две вещи, в которых мир нуждается больше всего, – это социализм и мир, но обе они противоречат интересам наиболее могущественных людей нашего времени. Не сложно сделать шаги, ведущие к ним (миру и социализму), кажущиеся противоположными интересам большей части населения, и простейший путь это сделать – вызвать массовую истерию. Чем больше опасность социализма и мира, тем больше правительства развращают душевную жизнь подвластных им людей; чем сильнее экономическая нужда в настоящем, тем больше желание страдающих уйти от интеллектуально трезвого взгляда на жизнь в объятья чего-то иллюзорного и обманчивого.

Лихорадка национализма, которая возрастала, начиная с 1848 г., представляет собой одну из форм культа безумия. Отказались от идеи универсальной истины: есть английская истина, французская истина, немецкая истина, черногорская истина и истина княжества Монако. Сходным образом, существует истина для наемных рабочих и истина для капиталистов. Единственно возможными средствами выбора между этими разными «истинами», если рациональное убеждение будет безнадежно, является война и соперничество в пропагандистском безумии. Пока глубокие конфликты между нациями и классами, поразившие наш мир, не будут разрешены, трудно ожидать, что человечество вернется к рациональному складу ума. Сложность в том, что пока преобладает безумие, решение наших проблем может быть достигнуто только случайно. Если разум, будучи безличным, делает возможным всеобщее сотрудничество, то безумие, представляя обычно страсти индивидов, делает неизбежной борьбу. Именно по этой причине рациональность, в смысле обращения к универсальному и безличному понятию истины, имеет первостепенную важность для благосостояния человечества не только тогда, когда она господствует, но также, и даже больше, в те менее счастливые времена, когда она презирается и отвергается, как напрасная мечта людей, у которых не хватает мужества убить в тех случаях, когда они не могут согласиться с оппонентом.

 

 

 

ДЕТСКАЯ ЛЮБОВЬ ПРОТИВ ЖАДНОСТИ И ЖЕСТОКОСТИ

 

Бертран Рассел (1872-1970), мыслитель из Англии, напряженно думал о правильном образовании, много писал о воспитании в семье, вместе с женой создал свою особую школу, очень интересную. Короче, был настоящим педагогом. Увы, он остается малоизвестным русскому читателю. Я перевел несколько страниц из его бестселлера "О воспитании, особенно в раннем возрасте" — Russell, Bertrand. On education especially in early childhood. 12th ed. — London, 1957. — PP. 117, 119—120, 122—124, 150—166.

Бим-Бад Борис Михайлович

 

 

Перехожу к проблеме, тем сходной с проблемой страха, что и там и здесь мы сталкиваемся с детским импульсом, сильным, отчасти бессознательным и в высшей степени нежелательным, — к проблеме эгоизма.

Предоставленный самому себе, ребенок может схватить игрушки другого, особенно более слабого и меньшего по возрасту. Он может требовать непомерно много внимания к себе у взрослых; часто исполнять свои желания, не считаясь с недовольством и нуждами окружающих.

Цель воспитания в антиэгоистическом духе состоит в выращивании соответствующих идей, привычек и действенной способности к сочувствию в собственной душе дитяти, а не в "изгнании беса эгоизма"… Здесь нужно взрастить идею справедливости, а не жертвенности.

Я не верю, что чувство справедливости — врожденное, но я изумляюсь скорости, с которой оно образуется в детской душе. Конечно, при условии, чтобы справедливость была подлинной — без скрытого подтекста.

Всё рушится, если взрослый позволяет себе проявлять свою заведомо неравную любовь к детям в распределении удовольствий между ними. … Если взрослые устанавливают честную очередь детей на удовольствия, обновки, подарки и т. п., малыши довольно охотно соглашаются со справедливым ожиданием. Им нередко хочется получить удовольствие для себя за счет других, но этот импульс быстро, как правило, преодолевается благодаря правдивости и искренности взрослых. А вот их попытка насильственно дисциплинировать малышей только усугубляет трудности при выращивании справедливости в чувствах, поступках и мыслях ребят.

Тесно связано с эгоизмом чувство собственности. Здесь очень нужны радости от творчества, а не от потребления; ощущение подлинного благополучия не от владения вещами, а от владения мастерством, искусством, добротой и другими достоинствами.

Желание собственности глубоко укоренено в людях, и с ним важно обращаться осторожно. Более тоге, в собственности есть и отдельные положительные стороны: она может воспитывать аккуратность, опрятность, бережное отношение к плодам человеческого труда; она ограничивает и разрушительные склонности, когда она имеют место. Особенно полезно для ребенка, чтобы он распоряжался вещами, которые сделал сам…

Часть игрушек должна быть личной собственностью каждого ребенка, а часть — общей. Если игрушка может быть в равной мере приятна всем, но пользоваться ею можно только по одиночке, например, большая лошадь-качалка, она становится предметам общего владения.

С другой стороны, более "избирательные" (например, из-за возрастных различий) игрушки должны быть личной собственностью. Старший ребенок распоряжается игрушкой, требующей умения и аккуратности в обращении с собой, младший компенсирует эту потерю обладанием менее сложной в обращений своей собственной игрушкой…

Хорошо практиковать "владение", ограниченное арендой, — временное, "одолженное" пользование. А также — обладание частью материала (например, кубиков) для общего строительства. Дети постарше могут становиться полными хозяевами нескольких хороших книг. Это усилит любовь к книгам, будет стимулировать чтение…

Профилактика собственнических чувств, жадности, потребительства включают в себя, во-первых, предупреждение разрушительных чувств и упрямства из-за лишения ребенка прав на какую-либо собственность: этим путем получают скупердяев. Во-вторых, владение личной собственностью полезно, если оно усиливает творчество, конструктивные и иные желательные виды деятельности, а также когда учит аккуратности и ответственности в обращении с продуктами труда. Как можно чаще обращайте внимание ребенка на наслаждения, не связанным с личным, "частным" владением вещами! Не поощряйте жадность или скупость, учите радости делиться своим достоянием. Но только добровольно. Щедрость и справедливость нетрудно взрастить в счастливом ребенке. Если же он обделен радостями, он будет склонен к "мертвой хватке" — упрямого присвоения всего, что можно урвать. Не через страдание дети учатся добродетели, а через счастье и здоровые наслаждения.

… [Теперь о любви]. Правильный, желательный вид детской любви может быть только продуктом, естественно вырастающим на почве общения с растущим человеком, а не чем-то вытребованным, вымогаемым у него… Любовь не может существовать как обязанность. Совсем, совсем бесполезно, если не вредно, сказать ребенку, что он должен любить своих родителей, братьев и сестер…

Но не только нельзя приказать любить своих родителей, — ничего не должно делать такого, что имело бы этот результат (ответную любовь) в качестве самоцели. Любовь родительская — высшего, наилучшего порядка — именно этим отличается от любви половой. Сущность половой любви — жажда ответного отклика. Родительской любви не свойственно искать взаимности. Нормальный родитель ощущает своего ребенка как внешнюю часть своего существа. Если у вас заболит большой палец, вы лечите его, не ожидая от него благодарности. Вы заботитесь о нём из глубоко эгоистических побуждений. Я думаю, что первобытная женщина должна была испытывать нечто подобное к своему дитяти.

Мать желает ребенку благополучия в точности так же, как она желает своего собственного, особенно когда он еще очень мал. Здесь нет самоотречения. Нет и ожидания награды в виде благодарности, любви и т. п.

Сыновья любовь и почтение к родителям, вмененные людям в обязанность пятой заповедью Ветхого Завета, суть исторические, искусственные, культурные образования. Они были вызваны к жизни необходимостью кормить и защищать старых и больных родителей сыном — сильным воином (вспомните историю Энея и Анхиза ). С развитием собственности у имущих классов эта обязанность вышла из моды и осталась только у людей, живущих скудно и трудно. Но и здесь происходят серьезные изменения по мере роста пенсионного обеспечения. В любви детей к родителям есть даже свои опасности, связанные с привязанностью к одному из родителей. Частенько эти чувства настолько сильны, что юноша или даже взрослый ребенок не в состоянии самостоятельно принять решения. Излишнее влияние того или иного родителя имеет место там, где матери (это обычно матери) приходится проводить с ребенком гораздо больше времени, чем отцу, или наоборот. Конечно, бывает, что дочь, недолюбливающая свою мать и редко видящая отца, идеализирует его; но в этом случае влияние оказывает воображаемый, а не действительный отец. Взрослый, находящийся в постоянном контакте с ребенком, может занять настолько большое место в его жизни, что ребенок станет, даже до седых волос, духовным рабом. Рабство это может быть или умственным, или эмоциональным, или одновременно и тем и другим.

В известной мере умственная неволя детей — всеобщее явление: очень немногие взрослые способны к мнениям и взглядам, радикально отличающимся от тех, что исповедовали их родители (за исключением случаев, когда происходит некий сдвиг в воззрениях всего общества, увлекающий их за собой). Этой формы чрезмерного влияния следует всячески избегать. Оно чрезвычайно опасно и для самого человека, и для всего нашего быстро меняющегося мира. Однако, я подробнее остановлюсь на зависимости эмоциональной и волевой: её легче избежать в настоящих исторических условиях, чем умственной подчиненности…

Многие родители втайне боятся растущей независимости и самостоятельности ребенка. Ведь они лишаются при этом приятной беззащитности дитяти, его нужды в их всемогуществе, помощи, обороне и пище. Отсюда — стремление продлить период беспомощности ребенка, отдалить время, когда он сможет обходиться без родительского "руководительства"… Эта ситуация отражена, в частности, в фольклорных анекдотах и поговорках о "тещах". Девочка, воспитанная в духе зависимости от своей матери, не может по этой причине войти со временем в то безраздельное духовное партнерство с мужем, которое составляет сущность счастливого брака.

Да! Очень тонка грань между пользой и вредом. Нелепо утверждать, как это делают некоторые фрейдисты, что родителям совсем не следует целовать и ласкать детей. Дети не только имеют право на тепло и ласку, и любовь родителей, но все это необходимо для их здорового психического развития, для становления бодрого мировоззрения. Опасно другое — ожидание ответной реакции детей на поцелуи и ласки!

Созидательную, а не разрушительную родительскую любовь дети должны воспринимать, как дыхание, как нечто само собой разумеющееся и не требующее отклика. Ответное чувство со стороны ребенка будет здоровым только если родительская ласка остаётся фоном ребячьей жизни, а не актами взаимного удовлетворения. Наслаждение родителей заключено в рамках роста, успехов, прогресса ребенка.

Всё, что родителя получают в ответ на их заботы и любовь, должно восприниматься ими с благодарностью — как сюрприз, как премия, как чистая неожиданность, как теплый "летний" день ранней весной, а не как закон, не как неотъемлемая часть природы вещей.

… Если родительская любовь здорова и проста, то и взаимность детей всегда будет желательной по своему содержанию и проявлению. Дети обрадуются возвращению родителей и огорчатся их уходу из дома, если только они не поглощены каким-нибудь важным занятием. Они прибегнут к помощи родителей в любой своей беде и тревоге — физической или духовной. Они будут уверенными в жизни, ибо станут полагаться на родительскую защиту, — но едва ли осознанно (разве что только в минуты крайней опасности, ставящей его на грань гибели, ребенок осознает свою "родственность" с родителями, а не зависимость от них). Они будут в свою очередь любить своих детей. Здорова только та любовь детей, которая возникает в ответ не на ласки, а на игры родителей с ними, на обучение делать новые вещи, на рассказы о мире... Когда моему мальчику было два года четыре месяца, я уехал в Америку, и меня не было три месяца дома. Он был совершенно счастлив пока я отсутствовал, но обезумел от радости, когда я вернулся. Он с нетерпением ждал меня у калитки; он схватил меня за руку и пустился показывать мне все, что его особенно занимало.

Я желал его слушать, а он хотел рассказывать; у меня не было желания рассказывать, а он не хотел слушать. Оба стремились к разному, но стремления обоих были гармоничными. Когда дело доходит до сказок, он желает слушать, а я повествовать, так что опять возникает гармония.

Только однажды мы поменялись ролями. Когда ему было три с половиной, его мать сообщила ему, что у меня сегодня день рождения и для меня надобно делать все-все самое приятное, "Истории" были его высшим блаженством, К нашему удивлению, когда пришло время рассказов, он объявил, что собирается сам рассказывать мне сказки, поскольку сегодня — день моего рождения. Он поведал чуть ли не дюжину "историй", затем спрыгнул с колен, говоря: "Все! На сегодня хватит". Это произошло три месяца тому назад, и с тех пор он никогда не баловал меня своими рассказами.

Мне очень не хотелось бы, чтобы меня поняли так, что я предлагаю уменьшить количество любви в семье или непосредственность ее проявлений. Нет, я говорю о другом. Я имею в виду различные виды, типы любви. Влечение мужа и жены друг к другу — это одно; привязанность родителей к детям — иное, а детей к родителям — совсем не то, что первое и второе. Мы вредим детям, если смешиваем эти виды любви.

Мужчина и женщина, любящие друг друга и своих детей, не обязаны сдерживать себя; они поступают, как им велит сердце. Конечно, им понадобится много ума и знаний, но они приобретут их только благодаря их любви. Они не должны требовать от своих детей того, что они получают друг от друга, но, если они счастливы, у них и не возникает желания требовать этого.

Если же дети воспитываются правильно, они будут испытывать к родителям ту естественную привязанность, которая не станет препятствием, барьером к самостоятельности.

Что действительно нужно, так это свобода и открытое выражение чувств, достаточно просвещенных разумом и знаниями. А не аскетическое самоотречение, вечное самоограничение.

Теперь я подхожу к более широкому пониманию любви, сочувствия, доброжелательства в целом. Перед рассмотрением этой общей проблемы нужно было остановиться на трудностях, возникающих в отношениях между поколениями в семье, чтобы избежать злоупотреблений родительской властью. Принудить ребенка быть любящим и добрым нельзя. Можно только одно: понять, при каких условиях эти чувства возникают, и затем учитывать эти знания в ходе воспитания. Сочувствие, как я уверен, отчасти неосознанно.

Дети тревожатся, когда их братья или сестра плачут и часто начинают плакать "за компанию"... Когда мой сынишка увидел, что его мама вынимает иголкой занозу из своей подошвы, он обеспокоено произнес: "Это не больно, мамочка". Она возразила, что больно, желая преподать ему урок мужества. Он настаивал на том, что не больно, а она — на том, что все-таки здорово больно. Тогда он разрыдался и притом с такой силой, как если бы это была его собственная подошва.

На фундаменте такой почти инстинктивной эмпатии и вырастают более сложные формы сочувствия. Совершенно очевидно, что здесь нет нужды ни в каком особом воспитании, кроме как доводить до сознания ребенка, что и другие, кроме него одного, люди и животные могут страдать и испытывают боль при определенных обстоятельствах.

Но, конечно, ребенок не должен быть свидетелем никаких злобных или жестоких действий, совершаемых людьми, которых он ценит и уважает. Если отец стреляет (охотится с ружьем), а мать грубо разговаривает с домработницей, малыш легко переймет эти пороки...

Разумеется, дети трущоб рано всё узнают о пьянстве, о скандалах, о драках и т.п. Если этим впечатлениям противостоят другие, лучшие влияния, то все это, может, и не развратит детей. Но ни один ответственный родитель в здравом уме и твердой памяти не станет специально — в "воспитательных" целях — показывать маленькому ребенку подобные сцены.

Ребёнок так живо и глубоко воспринимает страшное, что его ужас может омрачить ему всю последующую жизнь. Будучи беззащитным, ребенок не может не испытывать ужаса, когда он впервые осознает, что на свете существует жестокость, в частности, по отношению и к детям.

Мне было около четырнадцати лет, когда я в первый раз прочитал "Оливера Твиста", и он наполнил меня эмоциями такого страха, которого я едва ли перенес бы в более раннем возрасте.

Страшного и ужасного дети не должны знать до того индивидуально варьируемого возраста, когда они в силах взглянуть им в лицо и пересилить муку.

Этот момент столкновения с миром ужасного и с ужасом мира должен придти позже для робкого ребёнка, для ребёнка с особенно ярким воображением, чем для тех, кто уже приобрел и моральное здоровье, и безбоязненность. Но во всех случаях сначала необходима прочная духовная привычка к бесстрашию — благодаря ожиданию ребенком доброты, и только потом возможна встреча его с существованием жестокосердия.

Трудно, очень трудно выбрать момент, в который дети могут осознать зло в мире и не погибнуть духом. Но само это осознание нужно, как дыхание. Невозможно вырастать, не ведая о войнах, и погромах, и нищете, и болезнях, которые можно предотвратить, но которые не предотвращают. И это знание должно слиться в сознании ребенка с абсолютной уверенностью, что на свете нет прощения тому, кто навлекает на кого бы то ни было какое бы то ни было страдание, коего можно избежать, или даже позволяет его навлечь, или смиряется с ним.

Грош цена непрочной "добродетели монастыря", основанной на неведении о жестокости, разлитой в мире. Дряблая добродетель боится фактов, истинно же мужественная нравственность только укрепляется благодаря самому полному знанию того, что действительно творится людьми.

Не избежать риска, что молодые люди, вырастающие в неведении, не обратятся к злу со всем удовольствием, которое открывает знание о чем-то скрываемом, утаиваемом: ведь это обманутые души. Если в них не взрастить отвращения к злу, они не воздержатся от него; а не бывает отвращения к тому, о существовании чего не подозреваешь.

Сказки типа "Синей бороды" и "Джека — победителя великан" совершенно не дают представления о жестокости и не имеют отношения к обсуждаемым нами вопросам. Для ребенка они чистая выдумка, и дитя не связывает с ними действительности. Всё это по преимуществу игра, и по мере взросления впечатления от подобных сказок забываются. Когда же маленький человек впервые знакомится с жестокостью как с реалией невыдуманного мира, самое главное — чтобы он влез в шкуру жертвы, а не мучителя, не палача, не тирана. Однажды ребенком я слушал проповедь — целый час! — полностью посвященную доказательству, что пророк Елисей был прав, прокляв детей. По счастью, я был достаточно взрослым, чтобы подумать: "А ведь проповедник-то глуп". В противном случае всё это было бы очень страшно. Елисей не должен выглядеть добродетельным в рассказах для детей. Такие сказания могут быть только введением в человеческую злобу, и в этом случае они полезны, поскольку живо изложены и отдалены от нас большим временным пространством. Той же цели может служить и история о Губерте, вырывающем глаза у маленького Артура в "Короле Джоне" (У Шекспира). А потом — обучение истории. Чтобы ни говорили некоторые пацифисты, в преподавании истории должны присутствовать все войны. Здесь самое главное — сочувствие несправедливо пострадавшим. Я должен начать со сражений, рассказ о которых наиболее естественно связывает симпатии слушателей с побежденными — например, с битвы при Гастингсе (при обучении английского ребенка). Я должен живописать страдания, раны, гибель, ужас и позор войны, должен осудить ее поджигателей и всех, кто наживается на войне. Сочувствие, как и другие человеческие чувства, не обходятся без участия интеллекта в своем становлении и проявлении.

Возьмите, например, описание Наполеона Львом Толстым, когда тот объезжает поле битвы при Аустерлице после своей победы. Большинство учебников истории покидают поле сражений как только битва окончилась; между тем простой прием — оставить читателя не нем еще на двенадцать часов создает совершенно иную картину войны.

Здесь нет нужды в сильно действующих на нервы, подавляющих воображение фактах, надобно просто давать как можно больше фактов, как можно больше правды.

Это относится и к другим формам жестокости. Во всех случаях не обязательно взрослому выводить мораль, для нужного впечатления достаточно правдиво рассказать соответствующую историю. Пусть факты сама выработают мораль в душе ребенка…

Если же малыш случайно заметит какой-либо действительный акт злобы или насилия, случившийся на его глазах, то совершенно необходимо подробно и эмоционально обсудить это событие. Надо показать, что жестокие люди неразумны, что они не знают, как правильно поступать, поскольку были дурно или недостаточно воспитаны.

Но намеренно я не стану привлекать внимание ребенка ни к чему злому, пока он не познакомится в достаточной мере с историей и с историями. Наконец, я начну его постепенно вводить в постижение зла окружающего его мира. Я всегда, всегда буду при этом показывать ему свои чувства и стараться заразить его ощущением того, что со злом можно бороться, что зло — от невежества и от неумения владеть собой, от дурного воспитания.

Я не стану поощрять его ненависть к носителям зла, но скорее — рассматривать таковых как великих путаников, как заблудших в пути, не ведающих, в чем состоит их собственное благо.

[Так вырабатывается сочувствие]. В отличие от сочувствия, любовь неизбежна и по сути своей избирательна. Мы уже говорили о любви между родителями и детьми. Теперь несколько слов о симпатиях между сверстниками. Симпатию нельзя сформировать. Ее можно лишь высвободить. Существуют виды любви, отчасти коренящиеся в страхе и в надежде на освобождение от него. Такая симпатия нежелательна, хотя в ребенке и естественна. Лучший род любви — любовь равных по силе. Равенству очень идёт присутствовать в любви. Но она с наибольшей вероятностью проснется там, где нет страха, а есть много радости. Страхи же легко порождают как раз ненависть.

Другое препятствие к любви — зависть. Зависть можно предотвратить тоже только счастием ребенка. Дисциплина здесь бессильна. А для счастья необходимо мужество.

Поэтому воспитание обязано дать счастье и мужество, открыть артезианские колодцы любви: не на словах, на деле. Если вы велите детям быть добрыми, они легко могут стать ханжами, притворщиками, неискренними. Но если вы сделаете их счастливыми и свободными, окружите их добротой, вы обнаружите, что они и не могут не быть приветливыми, доброжелательными с каждым и что почти все окружающие будут дружественными по отношению к ним.

Хорошее воспитание и не может дать большего.

О ЮНОШЕСКОМ ЦИНИЗМЕ

Написано в 1929 г.

 

Всякий, посетивший университеты Запада, вероятно, будет поражен тем фактом, что современная интеллигентная молодежь цинична гораздо в большей степени, чем это было прежде. Этого не скажешь о России, Индии, Китае или Японии; полагаю, что иная ситуация в Чехословакии, Югославии и Польше; в Германии это, по крайней мере, не столь распространено; но это, несомненно, отличительная характеристика молодежи в Англии, Франции и Соединенных Штатах. Чтобы понять, почему молодежь цинична на Западе, мы также должны понять, почему она не цинична на Востоке.

Молодежь в России не цинична потому, что она разделяет, в целом, коммунистическую философию, и у нее есть великая страна, обладающая природными ресурсами, готовыми к разработке с помощью интеллигенции. Следовательно, у молодежи есть будущее, есть возможность сделать карьеру, которую она полагает ценной. Вы не задумываетесь о целях жизни, когда, созидая Утопию, прокладываете трубопровод, строите железную дорогу или учите крестьян работать на тракторах Форда на четырехмильном фронте одновременно. Поэтому русская молодежь энергична и преисполнена страстной веры.

В Индии молодежь глубоко убеждена в безнравственности Англии: из этой предпосылки, как из понятия существования Декарта, можно вывести целую философию. Из того факта, что Англия является христианской страной, следует, что индуизм или, возможно, магометанство — единственные истинные религии. Из того факта, что Англия — капиталистическая и индустриальная страна, следует, соразмерно темпераменту рассуждающего, что все либо должны прясть при помощи прялки, либо необходимо введение защитных мер для развития местного капитализма и индустриального общества как единственный способ победы над капитализмом типа английского. Из того факта, что Англия завладела Индией при помощи физической силы, следует, что только моральная сила является достойной. Преследования националистической активности в Индии вполне достаточно для того, чтобы эта активность выглядела героической, но недостаточно, чтобы она выглядела бесполезной. Таким образом англо-индусы спасают интеллигентную молодежь Индии от пагубного влияния скептицизма.

В Китае ненависть к Англии тоже заметна, но гораздо меньше, чем в Индии, потому что Англия никогда не покоряла эту страну. Китайская молодежь сочетает патриотизм с искренним энтузиазмом по отношению к обычаям западных народов в том виде, какой был распространен в Японии пятьдесят лет назад. Она хочет, чтобы китайский народ был просвещенным, свободным и процветающим, и она делает все, чтобы добиться этого результата. Ее идеалы в целом принадлежат XIX столетию, но еще не начали казаться старомодными в Китае. Цинизм в Китае ассоциировался с крупными чиновниками императорского режима и сохранился среди непримиримых милитаристов, разрушающих страну с 1911 года, но он отсутствует в мышлении современных интеллектуалов.

В Японии мировоззрение молодых интеллектуалов не слишком отличается от того, что было распространено в Европе между 1815 и 1848 годами. В силе остаются лозунги либерализма: парламентское правление, свобода личности, свобода мысли и свобода речи. Борьбы за них против традиционного феодализма и самодержавия вполне достаточно, чтобы сохранять молодежь занятой делом и преисполненной энтузиазма.

Для искушенного молодого человека Запада весь этот пыл кажется пустой тратой времени. Он твердо убежден, что беспристрастно изучая все, он видел все и обнаружил, что "ничто не ново под луной". Конечно, этому есть много оснований в учениях старших поколений. Не думаю, что эти основания исчерпывают суть вопроса, ибо при других обстоятельствах молодежь выступает против поучений старших и вырабатывает собственные убеждения. Если современная западная молодежь отвечает только цинизмом, для этого должна существовать некая особая причина. Кажется, что молодые люди не только не способны верить в то, что им говорят, но также что они не способны вообще верить во что-либо. Это странное положение дел заслуживает пристального внимания и изучения. Давайте сначала возьмем по очереди некоторые прежние идеалы и посмотрим, почему они больше не внушают доверия. Можно перечислить несколько таких идеалов: религия, родина, прогресс, красота, истина. Что в них неверно на взгляд молодежи?

РЕЛИГИЯ. Здесь проблемы отчасти интеллектуального плана, отчасти — социального. В интеллектуальном плане некоторые талантливые люди еще способны верить столь же страстно, как, например, Св. Фома Аквинский. Бог большинства современных молодых людей более абстрактен. Идея такого Бога способна выродиться в идею Жизненной Силы или "внеличностной энергии, способствующей праведности". Даже верующие гораздо больше озабочены последствиями своей веры в этом мире, чем тем иным миром, веру в который они исповедуют; они не столько уверены в том, что этот мир создан во славу Божию, сколько в том, что идея Бога является удобной гипотезой для улучшения этого мира. Подчинение ими Бога нуждам подлунного мира вызывает подозрение относительно подлинности их веры. Кажется, они думают, будто Бог, как и Воскресение, был создан для человека. Существуют также социологические причины непризнания Церкви за основу современного идеализма. Церкви через пожертвования стали тесно связаны с защитой собственности. Более того, они связаны с жесткой этикой, осуждающей множество удовольствий, которые кажутся молодежи невинными и запрет на которые причиняет множество мучений, которые для скептика представляются излишне тяжелыми. Я знаю убежденных молодых людей, которые искренне разделяют учение Христа, но они осуждаются официальным христианством и стали изгнанниками и жертвами преследования, словно являются воинствующими атеистами.

РОДИНА. Патриотизм практически всегда и везде был страстной верой, разделяемой лучшими умами. Так было в Англии во времена Шекспира, в Германии во времена Фихте и в Италии во времена Мадзини. То же самое сейчас в Польше, в Китае и в отдаленных частях Монголии. В западных странах патриотизм остается чрезвычайно сильным: он контролирует политику, общественные расходы, военные приготовления и т. п. Но интеллектуальная молодежь не способна принять его как адекватный идеал; она понимает, что патриотизм хорош для покоренных наций, но как только покоренная нация добивается свободы, национализм, который до этого был героическим, становится деспотическим. Поляки, симпатизирующие идеалистам с тех пор, как Мария Тереза "плакала, но брала", использовали свою свободу для организации притеснений на Украине. Ирландцы, которым Британия навязывала цивилизацию в течение восьмисот лет, использовали свою свободу, чтобы провести законы, запрещающие публикацию многих хороших книг. Зрелище поляков, убивающих украинцев, и ирландцев, уничтожающих литературу, делает национализм, как кажется, не вполне адекватным идеалом даже для маленькой нации. Но когда речь идет о могущественной нации, аргумент становится еще сильнее. Версальский договор не очень поощрялся теми, кто имел счастье не быть убитым при защите идеалов, которые предало правительство. Те, кто в ходе войны доказали, что сражаются с милитаризмом, стали, после заключения Версальского договора, ведущими милитаристами в своих странах. Подобные факты делают очевидным для всех интеллигентных молодых людей, что патриотизм является главным проклятием нашего века и что он покончит с цивилизацией, если не будет усмирен.

ПРОГРЕСС. Это идеал XIX столетия, о котором слишком много болтали с точки зрения утонченной молодежи. Умеренный прогресс необходим в мелочах, таких как количество производства легковых автомобилей или потребления земляных орехов. Действительно необходимые вещи неизмеримы и, следовательно, к ним неприменимы подобные методы. Более того, многие современные изобретения стремятся сделать людей глупее. Я имею в виду радио, звуковое кино и отравляющий газ. Шекспир измерял величие века стилем его поэзии (см. сонет 32), но эта форма измерения несовременна.

КРАСОТА. Существует некое представление о красоте, которое кажется устаревшим, хотя трудно сказать, почему. Современный художник будет возмущен, если его обвинят в поисках красоты. Большинство современных художников, кажется, воодушевляется некиим видом неистовства против мира, так что они более хотят причинить сильную боль, нежели доставить безмятежное удовольствие. Более того, некоторые типы прекрасного требуют того, чтобы человек держался более серьезно, чем это возможно для современной интеллигенции. Выдающийся гражданин своей страны в небольшом городке, таком как Афины или Флоренция, мог без труда почувствовать себя значимым. Земля была центром Вселенной, человек был целью творения, его родной город раскрывал его лучшие качества, и он сам был одним из лучших в своем городе. При таких обстоятельствах Эсхил или Данте могли всерьез переживать свои печали и радости. Они могли чувствовать, что и личные переживания человека, и трагические происшествия заслуживают того, чтобы быть отмеченными в бессмертных стихах. Но современный человек, когда его настигает несчастье, сознает себя как единицу статистического целого; прошлое и будущее вытягиваются перед ним в мрачную процессию обыденных поражений. Человек сам по себе кажется нелепым, напыщенным животным, рыдающим и суетящимся по пустякам в течение краткой интермедии между бесконечными периодами молчания. "Неприспособленный человек — не более чем жалкое, голое, раздвоенное животное", — говорит король Лир, и эта идея ведет его к сумасшествию, потому что она непривычна. Но для современного человека эта идея привычна и ведет его только к тривиальности.

ИСТИНА. В старые времена истина была абсолютной, вечной и сверхчеловеческой. Я сам, будучи юношей, соглашался с этим взглядом и посвятил неразумно растраченную молодость поискам истины. Но целый сонм врагов восстает для того, чтобы убить истину: патриотизм, бихевиоризм, психологизм, релятивистская физика. Галилей и инквизиция расходились во взгляде на то, вращается ли Земля вокруг Солнца, или Солнце вращается вокруг Земли. Обе стороны были едины в том, что это две совершенно разные вещи. Однако пункт, по которому они соглашались, был ошибочен: разница только в словах. В старые времена истине действительно можно было поклоняться; в самом деле искренность поклонения демонстрировалась практикой распятия людей. Но трудно поклоняться чисто человеческой и относительной истине. Закон гравитации, согласно Эддингтону, суть только условная конвенция о системе измерения. Она не более истинна, чем другие, не более, чем метрическая система более истинна, чем система измерения в футах и ярдах.

 

Был мраком этот мир окутан.

"Да будет свет!" —

И вот явился Ньютон.

 

Кажется, этому сентименту не достает возвышенности. Когда Спиноза верил во что-либо, он полагал, что был вдохновлен интеллектуальной любовью к Богу. Современный человек верит либо вместе с Марксом, что он управляем экономическими мотивами, либо вместе с Фрейдом, что в основе его веры в экспоненциальную теорему или в распределение фауны в Красном море лежит некий сексуальный мотив. Ни в том ни в другом случае он не может насладиться восторгом Спинозы.

Постольку, поскольку мы рассматриваем современный цинизм с рационалистической точки зрения, мы рассматриваем его как нечто, имеющее интеллектуальные причины. Однако вера, как неустанно твердят нам современные психологи, редко определяется рациональными мотивами, но то же справедливо и для неверия, хотя скептики часто не обращают внимания на этот факт. Причины любого широко распространенного скептицизма, похоже, скорее социологические, чем интеллектуальные. Основная причина всегда состоит в удобстве без власти. Власть имущие не циничны до тех пор, пока они способны проводить в жизнь свои идеалы. Жертвы угнетения не циничны, пока они преисполнены ненависти, а ненависть, как и любая другая сильная страсть, приводит с собой цепочку сопутствующих верований. До широкого распространения образования, демократии и массового производства интеллектуалы везде имели значительное практическое влияние, и это влияние никоим образом не уменьшалось, даже если им отрубали головы. Современный интеллектуал обнаруживает себя в совершенно иной ситуации. Ему нетрудно получить тепленькое местечко и обеспеченный приличный доход, если он пожелает продать свои услуги глупому богачу или в качестве пропагандиста, или в качестве придворного шута. Воздействие массового производства и начального образования таково, что глупость занимает более прочное положение, чем в любое другое время, начиная с истоков цивилизации. Когда царское правительство убило брата Ленина, это не превратило Ленина в циника, поскольку ненависть стимулировала всю его жизненную деятельность, в которой он наконец-то преуспел. Но в большинстве стабильных стран Запада редко бывает такая убедительная причина для ненависти или такой удобный случай для эффектной мести. Работа интеллектуалов заказывается и оплачивается правительствами или богатыми людьми, чьи цели, возможно, кажутся абсурдными, если не пагубными, для работающих на них интеллектуалов. Но захлестнувший их цинизм позволяет им приспособить свои взгляды к ситуации. Правда, есть некоторые виды деятельности, в которых власти хотели бы наблюдать выдающиеся результаты; лидером здесь является наука, следом за ней в Америке идет общественная архитектура. Но если человек имеет литературное образование, то часто случается так, что в двадцатидвухлетнем возрасте он, обладая значительным мастерством, не может развивать это мастерство в направлении, которое представляется важным ему самому. Ученые на Западе не циничны потому, что они могут разрабатывать свои лучшие идеи при полном одобрении сообщества, но в этом они исключительно удачливы по сравнению со всеми современными интеллектуалами.

Если этот диагноз верен, то современный цинизм нельзя вылечить одной лишь проповедью или путем демонстрации молодым людям более совершенных идеалов, чем те, которые пасторы и учителя выуживают из заржавевшего арсенала устаревших предрассудков. Излечение наступит только тогда, когда интеллектуалы смогут найти себе работу, в которой смогут осуществить свои творческие замыслы. Я не вижу иного предписания, за исключением старого рецепта, пропагандируемого Дизраэли: "Воспитывайте наших учителей". Но это должно быть более реальное воспитание, чем то, которое повсеместно дается в настоящее время пролетариями или плутократами. И это должно быть воспитание, принимающее во внимание настоящие культурные ценности, а не только утилитарное желание производить так много товаров, что ни у кого не будет времени насладиться ими. Человеку не позволяют практиковаться в медицине, пока он не узнает что-либо о человеческом теле, но финансисту позволяют свободно оперировать деньгами без какого-либо знания разнообразных последствий его действий, за единственным исключением — действий, за которые отчитывается его банк. Как прекрасен был бы мир, в котором ни один человек не имел бы права работать на бирже, пока не сдаст экзамен по экономике и греческой поэзии, и в котором политики будут обязаны иметь компетентное знание истории и современной поэзии! Вообразите магната, поставленного перед вопросом: "Если бы Вам пришлось совершить крупную спекуляцию с пшеницей, какое воздействие это оказало бы на германскую поэзию?"

Каузальность в современном мире является наиболее сложной и разветвленной, чем когда бы то ни было раньше вследствие увеличения числа больших организаций; но те, кто контролируют эти организации, суть невежественные люди, не знающие и сотой части последствий своих Действий. Рабле опубликовал свою книгу анонимно, из страха потерять университетский пост. Современный Рабле никогда не напишет книгу, потому что будет осознавать, что его анонимность будет раскрыта с помощью совершенных методов гласности. Правители мира были глупы всегда, но никогда в прошлом они не были так могущественны, как в настоящем. Следовательно, нет более важного пути к поиску безопасности, чем их обязанность быть интеллигентными. Является ли эта проблема неразрешимой? Я так не думаю, но я буду последним, утверждающим, что это легко.

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова