Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая историяПомощь

Яков Кротов. Путешественник по времени. Вспомогательные материалы.

 

Мария Романушко

Художник Валерий Каптерев.

Гений, которого пора открыть

 

Москва «Гео» 2013

АВТОР ВЫРАЖАЕТ БЛАГОДАРНОСТЬ

Якову Кротову и Виктору Кротову за помощь в работе с архивами.

Галине Сырлыбаевой и Назипе Еженовой, искусствоведам из Алма-Аты, огромная благодарность за то, что помогли прояснить судьбу картин Валерия Каптерева в Музее искусств им. А. Кастеева (Казахстан).

Виктору Кротову спасибо за внимательное прочтение рукописи и ценные замечания.
А также отдельное спасибо за вёрстку.

Александра Виханского и Петра Чевельчу благодарю за предоставленные фотографии В.Каптерева.

Художник

Валерию Каптереву

Несоразмерен, непонятен,
Презрев ненужный возраст свой,
Он цветовым смещеньем пятен
Творил немое волшебство.

Не мудрствуя и не лукавя,
Не путаясь в добре и зле,
Он оживлял цветы и камни
На жаждущей чудес Земле...

И, робостью высокомерье
Своё не в силах обуздать,
Он создавал, превысив меру,
Не образы, но – образа...

Не знающий тоски и сплина,
Ребёнок леса и горы,
Писал он властно, дико, дымно –
В размах космической игры.

И – мимо догм, и – мимо правил,
Невеждой века укорён,
Он своевольничал и правил
В разливах судеб и времён...

Людмила Окназова


ОТ АВТОРА: ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ

По вечерам, когда солнце заглядывает в мою комнату, его лучи падают на картину, висящую на стене.

Закат за окном в эти минуты сливается с закатом на картине, на которой пышно цветёт сирень, купола маленькой колокольни раскачиваются от вечернего звона, и птицы летят сквозь жар заката... Инок замер, склонив голову перед Божественной красотой...

Картина так и называется – «Вечерний звон». Её написал Валерий Каптерев.

Художник Валерий Каптерев... Имя притягательное в своей загадочности. Почему мы так мало знаем о нём? Хотя он жил не так уж давно. Жизнь прожил долгую. За границу не уезжал. И всю жизнь, с ранней юности и до последнего дня, писал картины...

А знаем мало о нём потому, что Каптерев был опальным художником. На протяжении более чем сорока лет. Дважды его исключали из Союза художников. А в прежние (советские) времена, в которые выпало ему жить, это означало – полный запрет на участие в выставках.

Даже и после того, как Каптерева в Союзе художников восстановили, запрет на выставки остался. Потому что своим творчеством он никогда не стремился угодить властям и «воспеть эпоху».

При этом он не входил и в группировку скандальных, эпатажных, диссидентствующих художников.

Каптерев был совершенно особый художник. Не похожий ни на кого. Как одинокий утёс в океане суеты...

* * *

Эта книга – о художнике Каптереве, а значит, эта книга – о свободе.

Главное, что было в жизни Каптерева, – это путь к свободе. Обретение свободы. И – осуществление свободы в творчестве. В то время, когда об этом измерении человеческой жизни вообще не могло быть и речи. Какая свобода в тоталитарном государстве?..

Но при этом она всё же существовала. Свобода была личным достижением и подвигом каждого, кто к ней стремился, и кто её обрёл.

Итак, эта книга – о свободе. И о творчестве, которое в силах сделать человека свободным, счастливым и богатым – при любых внешних обстоятельствах.

А ещё эта книга о любви. О любви почти невозможной в земной жизни. Однако это было...

* * *

Я много лет знала их – Валерия Каптерева и его жену – поэта Людмилу Окназову. Мы дружили. Ровно сорок лет назад я впервые вошла в их дом. Мне необычайно повезло в жизни. Они стали моими духовными учителями.

Хотя мы никогда не произносили таких высоких слов. И никогда в наших отношениях не было ничего пафосного. Всё было просто, сердечно и тепло. Но при этом – в потаённой глубине наших отношений – происходила передача драгоценного духовного опыта. Да, они были моими учителями. И остаются ими.

Валерия Каптерева и Людмилы Окназовой давно уже нет на земле. Но продолжают жить его картины и её стихи. Они живут в большом мире и – в моём внутреннем мире. Не было за эти годы дня, чтобы я мысленно не обратилась к нему, к ней...

Моё ученичество продолжается.

Я расскажу о них так, как подсказывает мне моё сердце, переполненное любовью и благодарностью.

ЧЕЛОВЕК-ЗАГАДКА, ЧЕЛОВЕК-МАГНИТ

Это был потрясающе красивый человек, с античным профилем и могучим лбом Сократа. Он казался высоким, хотя был среднего роста, от его фигуры исходили энергия и мощь. Взгляд прищуренных светло-голубых глаз – всегда внимательный и острый, порой ироничный, иногда по-детски простодушный и озорной... Он мог без слов, одним лишь взглядом выразить своё отношение к человеку или к ситуации.

Да, Каптерев имел внешность необычную. Что особо подчёркивала его шкиперская короткая борода. А вот усов он не носил. Он говорил: «Борода – краса мужей. А усы и у кошки есть!».

Казалось, этот человек только что сошёл с борта корабля, избороздившего моря и океаны... В его облике не было ничего типично славянского, хотя его предки издавна жили в Москве. Как предки Каптерева оказались в Москве? Валерий Всеволодович определённо что-то знал... К сожалению, после 1917 года в нашем отечестве настали такие времена, когда о своём происхождении распространяться было опасно. За «неправильное» (не пролетарское и не славянское) происхождение можно было поплатиться свободой, а то и жизнью.

И только близкие люди слышали от Валерия Каптерева рассказ о происхождении его рода от греческих пиратов... Кто-то думал, что это – обычная каптеревская шутка. Но было такое ощущение, что в этой шутке есть доля истины.

Каптерев определённо был по своей природе греком! Его внешность свидетельствовала об этом очень ярко. И фамилия его – от греческого корня: «каптурка» по-гречески означает «вместилище». Валерий Каптерев и был таким вместилищем – тайны.

Внутренне он чувствовал себя мореплавателем, Одиссеем. В нём бушевали могучий темперамент и любовь к свободе духа. Он всю жизнь искал свою Итаку...

* * *

Многие, кто приходили к Каптеревым в 60-70-е годы (уже прошлого столетия) посмотреть картины, полагали, что жизнь этого старого художника ничем особым не примечательна. Войны его обошли: на первую мировую не попал по молодости, на вторую мировую не попал опять же по возрасту, уже далеко не юному, и по состоянию здоровья. Никаких геройских поступков не совершал. Был эвакуирован в Алма-Ату, куда запах пороха не долетал...

Чем занимался во время войны? Тем же, чем до войны и после неё, тем же, чем всю жизнь, с самой юности – рисовал. Какие тут могут быть драмы и трагедии?

Ещё и жену судьба ему подарила замечательную: талантливую, умную, красивую, и что очень важно – страстную ценительницу его живописи. Такая понимающая жена – большая редкость в жизни. Каптереву, можно сказать, сказочно повезло.

Ну да, бедность... обшарпанные полы, колченогие табуреты... Этого нельзя было не заметить в их доме. Но многие в те годы жили просто и неприхотливо. Да и никогда не жаловались Каптеревы на бедность. Так что предельный аскетизм их быта воспринимался многими как художественная особенность жизни двух творцов, сосредоточенных исключительно на духовном.

* * *

Гостей Каптеревы всегда встречали свежим, крепко заваренным чаем, потчевали новыми картинами Валерия Всеволодовича, на которых порой ещё не успела обсохнуть краска, и новыми стихами Людмилы Фёдоровны, написанными, бывало, сегодня ночью. (Она всегда писала по ночам).

Картины производили в головах зрителей настоящий взрыв – настолько всё было в этом живописном мире неожиданно! А стихи погружали в глубины философского осмысления жизни...

За столом всегда был разговор – свободный, остроумный, искрящийся юмором хозяйки дома и полный розыгрышей хозяина дома, – Валерий Всеволодович ну просто обожал разыгрывать гостей!..

В доме у Каптеревых всегда было ярко, эмоционально насыщенно, по-настоящему интересно. И весело! К ним приходили, чтобы «подзарядиться» энергией. Так было, когда Каптереву было шестьдесят, и когда семьдесят, а потом и восемьдесят... Людмила Фёдоровна была всего на пять лет младше мужа. Но Каптеревы никогда не казались людьми «преклонного возраста», о нет! Они были удивительно молодыми.

Каптеревский дом и всё, чем он меня одарил, – это был для меня чудесный подарок судьбы...

* * *

При всём своём радушии, при всей своей детской непосредственности, любви к игре и шутке, Каптерев был человеком, поразительно сдержанным в проявлении глубинных эмоций. Часто молчаливым и даже замкнутым.

Он никого не подпускал к себе слишком близко. Вокруг него как будто был очерчен магический круг, переступить за который было нельзя, невозможно. Даже самые близкие друзья знали о нём очень мало.

Каптерев никогда не говорил о прошлом. Ничего не рассказывал о своём детстве, юности. То, что я слышала от него о прошлых временах, о родителях, было сказано коротко, как бы вскользь, – и тема разговора тут же резко менялась.

Порой он задумывался о чём-то своём, среди общего оживлённого разговора, уходил мыслями куда-то далеко, и взгляд его в эти минуты был не просто грустным, – а скорбным. Видно было, что этот человек глубоко одинок. Даже в окружении друзей. Даже рядом с любящей женой.

Он как будто дал себе зарок, принял обет молчания.

Однажды я спросила его: есть ли у него родственники? «Родственников у меня нет», – ответил он. И я никогда больше не касалась этой темы.

Валерий Всеволодович ценил в людях это умение – не задавать лишних вопросов, не произносить лишних слов.

* * *

Он не любил, когда за чаем кто-то из гостей заводил разговор о религии, да к тому же – с экзальтированным придыханием. Валерий Всеволодович мог встать из-за стола и молча уйти в свою комнату. Некоторые считали его атеистом.

Но на самом деле так выражалось его целомудрие в этом вопросе. Для него вера, религия – это было что-то глубоко внутреннее, потаённо-интимное. А не тема для щебета за чаепитием.

«Терпеть не могу религиозников!» – с раздражением говорил он, остро чувствуя фальшь и неискренность.

* * *

Мы были не просто друзьями. Через полгода нашего знакомства я крестилась, и Людмила Фёдоровна стала моей крёстной матерью. А Валерий Всеволодович сказал мне вскоре после этого события: «Я понял, кем ты мне приходишься. Ты – моя сестра. Я всю жизнь мечтал иметь сестру. И вот, я тебя нашёл...» «А я – всю жизнь мечтала иметь брата», – ответила я.

С тех пор мы чувствовали себя единым целым – семьёй.

* * *

Когда Валерия Всеволодовича не стало, Людмила Фёдоровна сказала мне: «Обещай, что напишешь о Валерии книгу. Чтобы люди узнали и полюбили его».

Она показала мне пачку писем Валерия Всеволодовича. И сказала: «Эти письма возьмёшь потом себе. В них – весь Валерий, искренний и трогательный, как ребёнок...»

Я обещала. Что возьму эти письма. И что непременно напишу о Валерии такую книгу, чтобы его узнали и полюбили люди, которым не довелось знать его при жизни.

* * *

Но в то время я была ещё очень молода. И до этой книги мне надо было дорасти...

Я написала со временем роман-трилогию «Побережье памяти». В этой книге я рассказала об удивительных людях 60-80-тых годов ХХ века, с которыми была знакома, с которыми дружила. Множество страниц моего романа посвящено Каптеревым, их дому, их окружению. Мои читатели узнали и полюбили Каптеревых. Некоторые из них просили показать каптеревский дом, их окна, – и я водила желающих в Газетный переулок...

Но, к сожалению, в моей книге не нашлось места для каптеревских писем – это был не совсем тот формат.

* * *

Прошли годы, сменилась эпоха, многое тайное стало явным. Благодаря интернету, благодаря тому, что сегодня открыты и доступны многие архивы, – можно прочесть трагические страницы жизни страны после 1917-го года. Стали известны и драматические подробности художественной жизни 20-30-х и 40-50-х годов прошлого столетия. Только теперь можно в полной мере осознать эпоху, которая вошла в историю как «эпоха большого террора», только теперь можно в полной мере оценить личность художника Валерия Каптерева – величие и духовную мощь этого человека.

* * *

И лишь совсем недавно я, наконец, поняла, какую именно книгу я должна написать о художнике Каптереве...

К тому же, такое ощущение, что я уже доросла до неё.

Более того – некуда больше откладывать.

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
К РАССКАЗУ О ХУДОЖНИКЕ КАПТЕРЕВЕ

Существуют в природе такие растения, которые, предчувствуя свою скорую гибель, начинают бурно цвести, необычайно пышно и ярко...

То же самое было с Россией в начале двадцатого века. Такого расцвета всех искусств – музыки, философии, живописи, литературы, театра – не знала, может быть, ни одна страна за всю историю человечества. Но случился октябрьский переворот 1917-го года...

Погибая, Россия одаривала своими талантами весь мир. Их срывало с её ветвей бурями социальных потрясений и уносило – кого в Европу, а кого за океан... Рахманинов, Стравинский, Бердяев, Сергей Булгаков, Дягилев, Шаляпин, Михаил Чехов, Коровин, Цветаева, Бальмонт, Шагал, Бунин, Набоков, Куприн...

Длить этот список можно очень долго, почти бесконечно. Потому что уезжали не только уже известные всему миру писатели, артисты, художники и композиторы, уезжали учёные и представители технических профессий, уезжали военные, уезжала ещё никому не известная талантливая молодёжь, раскрыться которой суждено было уже там, на Западе.

Прежняя Россия гибла на глазах у всего человечества, и многие, кто с ужасом и отвращением, а кто с горечью и печалью её покидали... Это был великий исход – первый в истории России.

К сожалению, не последний...

Многие между тем оставались на родных ветвях, искалеченных войнами, революциями и репрессиями. У кого-то просто не было возможности уехать. А кто-то и не собирался уезжать, ибо активно участвовал в революциях, войнах и репрессиях. Были ведь такие, кто истово верили в то, что преобразования в России – во благо и самой России, и всему миру.

Жаждой всемирной революции были охвачены не только пролетарии, матросы и солдаты, но и творческая интеллигенция, поэты и режиссёры, например, громогласный Маяковский и эпатажный Мейерхольд. Если бы не было этих, истово верящих, то октябрьского переворота с его последствиями и не случилось бы...

А кто-то не сразу осознал всю трагичность случившегося. А когда осознал – то уезжать уже было поздно, потому что к тому времени опустился «железный занавес», отгородив Россию от всего мира. И произошло это очень скоро после октябрьской революции – к концу 1920-го года занавес был уже «железный», и выехать по своей воле из страны было практически невозможно: отныне для выезда за рубеж нужно было «благословение» НКВД (комитета внутренних дел). Выпускали только тех, кто был верен советскому режиму, доказал это своим примерным поведением, и было ясно, что человек с благодарностью вернётся обратно – за этот самый занавес. А кого-то высылали насильно, чтобы не портили картину всеобщего благоденствия.

Большинство из оставшихся в стране художников, писателей и музыкантов, чтобы выжить в новых, коммунистических, условиях, срочно мимикрировали, перекрасившись под безопасный – красный цвет. Слились с окружающей действительностью...

Лишь некоторые продолжали цвести ярко и самобытно. И это было личным подвигом каждого, кто сохранил в себе свободное творческое начало.

К счастью, или к сожалению, страна наша слишком огромна, а в отечественной истории ХХ столетия столько искажений и пробелов, что мы до сих пор не знаем всех своих гениев и всех своих героев...

* * *

Русский художник Валерий Каптерев был одним из тех, кто остался в России. Потому, что не каждый может покинуть свою родину. Кому-то мысль об эмиграции даже не приходит в голову. У каждого – свой путь.

Каптерев сумел сохранить свою личность и осуществить своё призвание, когда это было сделать в нашей стране чрезвычайно трудно. Он – один из тех, кого со временем назовут гением и героем. Хотя человеком он был удивительно скромным. Даже застенчивым.

Признать и оценить в полной мере этого уникального художника смогут, может быть, только в будущем. Как это было со многими художниками.

Кто-то называет Каптерева русским Ван-Гогом. Да, эти два художника в чём-то родственны. Но всё же Каптерев – это Каптерев. Он никогда и никому не подражал, даже себе. Каждая его картина – это новое открытие мира. Божественного мира, который неисчерпаем в своей новизне...

* * *

Да, как часто случается с гениями, Каптерев жил в бедности. Порой – в крайней бедности. Но жить в бедности – это ещё само по себе не подвиг.

Подвиг – это когда живёшь в бедности, но при этом не ропщешь и не завидуешь.

Подвиг – это когда между кормушкой и бедностью – выбрал бедность, потому что это – свобода. Духовная и творческая.

Подвиг – это когда живёшь в бедности и при этом – искренне радуешься каждому дню. И благодаришь всем сердцем. И делишься радостью с другими. И учишь других этому редкому умению – радоваться чистой, бескорыстной радостью...

* * *

Жизнь Валерия Каптерева совершенно уникальна. Я не знаю ещё одного такого художника, который бы, несмотря на все удары судьбы, которые обрушились на него, несмотря на болезни, бедность и полную невозможность выставлять свои картины, не только не сломался, не опустил руки, – но обрёл в себе Нового Художника. Абсолютно свободного.

Из всех испытаний и потрясений Каптерев вышел не сломленный духом, – а сильный и молодой. И это – в шестьдесят лет!

Часть 1
РОД КАПТЕРЕВЫХ

О ЧЁМ МОЛЧАЛ ВАЛЕРИЙ КАПТЕРЕВ

И вот я пишу ту книгу, которую стало возможно написать сегодня.

Я уже ввела в компьютер письма Валерия Всеволодовича.

Написала о том, что он учился во ВХУТЕМАСе у Александра Шевченко.

Написала о его влюблённости в Среднюю Азию.

Написала о его встрече с Людмилой Окназовой.

И при этом меня не оставляет ощущение, что я упустила что-то очень важное...

Понимаю, что должна вернуться к самому началу и попробовать разгадать его тайну. Разгадать то, о чём он молчал... А молчал Валерий Каптерев о прошлом.

МНОГО ВОПРОСОВ

Чтобы написать о Каптереве настоящую книгу, я должна разобраться очень во многих вопросах. Должна понять его истоки, потому что личность человека закладывается в детстве. И для художника очень важны его первые детские впечатления.

Должна понять, в какой среде он был воспитан, потому что умение противостоять ударам судьбы и тяготам быта, не утрачивая при этом философского спокойствия, творческой энергии и юмора, – такие качества характера должны иметь под собой очень крепкие основания.

И, безусловно, должна понять время, в которое формировался художник Каптерев. Значит, необходимо будет сделать экскурс в 20-30-е годы прошлого столетия, без этого никак не обойтись – потому что это – время молодости Каптерева, время его творческого и жизненного поиска и выбора. А время то было эпохой великих и страшных перемен...

Итак,

– Кто предки Каптерева? Кем были его дед, прадед?

– Кто его семья, которая воспитала его? Что я могу сегодня узнать о его родителях?

– А что я знаю о русской живописи начала XX века?

– Почему после октябрьской революции 1917 года Валерий Каптерев с родителями не уехали в эмиграцию? Ведь они были явно не пролетарского и не крестьянского происхождения. А какого происхождения они были?

– Что для художника Каптерева означала Средняя Азия? Или, как её тогда называли, – Туркестан. Почему Каптерев на протяжении почти двадцати лет стремился в этот отдалённый край?..

– История ВХУТЕМАСа – тоже особый вопрос.

Много, много вопросов...

И – один из самых острых: как художники выживали в советские времена? Что помогало выжить? Но выжить физически – это ведь ещё не значило выжить духовно. На какие компромиссы готовы были идти художники? Чем – и во имя чего – жертвовали?

И – чем оборачивалось нежелание идти на компромиссы?..

ГДЕ ИСКАТЬ ОТВЕТЫ?

Я думала, что узнаю о Каптереве что-то новое для себя из книги искусствоведа Ольги Ройтенберг «Неужели кто-то вспомнил о том, что мы были...», вышедшей в издательстве «Галарт» в 2008 году.

Ройтенберг много лет собирала сведения о забытых и мало известных художниках 20-30-х годов ХХ века. Она их называла «художники плеяды». Разумеется, Ройтенберг не могла обойти своим вниманием Валерия Каптерева, ведь он был один из немногих художников, кто начинал в ту далёкую эпоху, и в 1980 году был жив и активно работал.

Но – в книге Ройтенберг только уже известные мне сведения о Каптереве: учился во ВХУТЕМАСе у Александра Шевченко; был одним из учредителей и председателем «Цеха живописцев» практически все годы существования этого общества; любил Среднюю Азию, на протяжении многих лет ездил туда; дважды исключался из Союза художников «за формализм»; работ раннего периода практически не сохранилось...

Для человека, только начинающего изучать творчество русского живописца Валерия Каптерева, этих сведений, может быть, вполне достаточно, – они могут явиться отправными точками в исследовании. К тому же, в монументальной книге Ройтенберг мы находим прекрасные репродукции пяти каптеревских картин – работы тридцатых годов, которые не могут не привлечь внимание искусствоведов и просто любителей живописи.

Ройтенберг признаётся, что разговорить Каптерева, выудить из него какую-то дополнительную биографическую информацию было совершенно невозможно. Очень, очень жаль... Потому что о многих других художниках Ройтенберг написала развёрнуто и объёмно, – хотелось ей дать очерк жизни и художника Валерия Каптерева, но сам же он ей в этом и воспрепятствовал. Почему?.. В книге Ройтенберг ответа нет.

* * *

Не нашла я ответа на этот вопрос и в книге «Валерий Каптерев», составленной и изданной Еленой Колат, в том же издательстве «Галарт» в 2011 году. Но зато в этой книге можно прочесть замечательный очерк научного сотрудника Музея искусств им. А. Кастеева в Алма-Ате Галины Сырлыбаевой «Последователь Ван Гога, Матисса, Врубеля в Казахстане», посвящённый многолетней среднеазиатской эпопее Валерия Каптерева, этот очерк содержит множество интереснейших сведений об этом периоде его жизни. Ещё здесь опубликованы воспоминания жены Каптерева – Людмилы Окназовой-Пиотровской, краткая автобиография Валерия Каптерева, большая статья искусствоведа Елены Грибоносовой-Гребневой и многое другое, что приподымает завесу над личностью художника. Но многие вопросы всё равно остаются без ответа.

* * *

Тогда я решила сама провести историческое расследование. Чтобы понять: откуда явилась такая сильная и яркая личность? Куда он уходил своими мыслями?.. О чём молчал?.. Почему ничего не хотел (или не мог) рассказать о себе?..

На начальных этапах моего расследования мне пришлось с головой окунуться в живописную эпоху на рубеже XIX – XX веков, в эпоху Серебряного века, в эпоху зарождения русского авангарда. И далее – в эпоху убиения русского авангарда... И далее – в эпоху становления соцреализма... Время многочисленных драм и трагедий. Время подкупов деятелей науки и культуры – об этом ярко свидетельствует история «Сталинской премии». И не только она – самых разных кормушек было создано много...

Пришлось заглянуть в историю ВХУТЕМАСа – Всероссийских художественно-технических мастерских, в которых учился Каптерев. А затем, выписав пропуск в Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), пришлось погрузиться в пожелтевшие архивы МОССХа – Московского отделения союза советских художников. И многому ужаснуться...

Там же, в РГАЛИ, находится фонд Каптерева-Окназовой, в изучении которого мне помог мой муж, писатель Виктор Кротов. В каптеревском архиве обнаружились документы, которые Валерий Всеволодович не показывал в советские времена никому. И эти драгоценные свидетельства потрясли меня.

Пришлось ознакомиться с историей «русских» греков – с историей их прихода в Россию, а так же прочесть трагические страницы их гонений во время сталинских репрессий. Пришлось погрузиться в жуткие годы Большого Террора – с острой болью в сердце прочесть бесконечные, бесконечные списки репрессированных...

Списки растрелянных священников...

История Туркестана. История русского патриаршества. История старообрядчества. История русского воздухоплаванья. Столыпинские реформы. Еврейские погромы в России. Жизнеописание Феофана Грека. Воспоминания Павла Милюкова. Биографии Павла Флоренского, Владимира Фаворского, Ивана Сытина, Николая Рериха и многих, многих людей той эпохи. Первая мировая война. История Февральской революции, октябрьского переворота и гражданской войны...

Трудно даже перечислить все пласты и аспекты моего исследования. Но без понимания всего этого, я не могла бы написать книгу о художнике Валерии Каптереве. Потому что, как это ни удивительно, но все эти измерения действительности, так или иначе, касались его жизни, влияли на формирование его личности, его судьбы, его характера, его творчества. Не разобравшись во всем этом, я не смогла бы понять его жизнь во всей полноте.

* * *

На одном из начальных этапов моего расследования мне оказал большую помощь Яков Кротов, священник и историк, за что я ему сердечно благодарна. Он помог найти дореволюционные адресные книги Москвы, архивы Московской Духовной академии и Вифанской семинарии, архивы Императорского Высшего технического училища (ныне Бауманского). Мы искали Каптеревых повсюду, включая старые московские кладбища.

И все Каптеревы, которых мы обнаруживали, к нашему удивлению и к нашей радости, оказывались в близком родстве.

Я благодарна интернету – точнее, всем тем людям, которые закачали в него океан информации, до недавних пор совершенно недоступной. Я благодарна сменившейся эпохе, точнее – людям, которые помогли ей смениться. Эти перемены позволили заглянуть в архивы, до недавних пор закрытые.

Отдельное спасибо – неутомимым краеведам-энтузиастам, раскапывающим интереснейшие сведения о людях, живших на этой земле до нас. Именно в интернете мы нашли ссылки на статьи историков-краеведов, в которых рассказывалось о деде Валерия Каптерева и даже о его прадеде!..

Благодаря всем этим факторам, нам с Яковом Кротовым удалось восстановить родословную Валерия Каптерева до четвёртого колена. Мы отыскали более двадцати его близких родственников (и это только мужчины).

Открылась картина, от которой просто захватывает дух...

ТАК О ЧЁМ ЖЕ МОЛЧАЛ ВАЛЕРИЙ КАПТЕРЕВ?

Найден, наконец, ответ на вопрос: почему Валерий Каптерев молчал о прошлом? Точнее: почему он вынужден был молчать. Молчать практически всю жизнь. Которая совпала с эпохой гонений на веру, на религию...

Выяснилось, что Валерий Всеволодович Каптерев – родом из духовного сословия. Высокого, просвещённого, почитаемого в обществе (до 1917 года) сословия.

Из двадцати четырёх Каптеревых, которых нам удалось найти, – семнадцать оказались священниками, богословами, историками церкви, философами... Да, удивительно, но факт: многие родственники Валерия Каптерева, в том числе близкие родственники, были или священниками, или богословами. А кто-то выбрал светскую профессию: врача, педагога, инженера. Был в XIX веке и художник-баталист – ученик Вилевальде – Александр Павлович Каптерев, он проживал в Петербурге.

XX век дал миру ещё одного художника из этой семьи – Валерия Каптерева.

Большой и талантливой семье Каптеревых, много потрудившейся для России, хорошо бы посвятить большую монографию.

А чтобы читатель мог лучше понять внутренний мир семьи, которая воспитала Валерия Каптерева, я должна хотя бы коротко сказать о некоторых представителях рода Каптеревых.

ПРАДЕД

Фёдор Каптерев, прадед Валерия Всеволодовича, закончил в 1938 году Вифанскую семинарию в Сергиевом Посаде. И всю жизнь прослужил священником в селе Клёново Подольского уезда, Московской губернии. Семья была очень многодетной.

Дети сельского священника росли на природе, на воле – как обычные деревенские дети. Они были крепкими, выносливыми, отличались смелостью и самостоятельностью. Речка Мóча, довольно холодная и быстрая, которая протекала недалеко от их дома, и в которой дети Фёдора плескались с весны до осени, дала детям физическую закалку, мощь – мочь. Оттого и гоняли мальчишки Каптеревы по Клёнову во всю мочь и никогда не болели...

Воспитывались дети Фёдора в вере и в любви, не зная излишней строгости и наказаний. Отец Фёдор отличался небыкновенной душевной мягкостью и чадолюбием, никогда не лишал детей свободы выбора, но учил их этот выбор делать и отвечать за него. И дети его росли разумными и дружными, неся ответственность за себя и друг за друга.

Семеро сыновей Фёдора Каптерева (а в будущем почти все его внуки) закончили духовное училище, как и полагалось в ту пору мальчикам из духовного сословия. А затем учились в Вифанской Духовной семинарии в Сергиевом Посаде. После чего одни начинали церковное служение, а другие – продолжали учёбу в Московской Духовной академии.

НИКОЛАЙ КАПТЕРЕВ

Один из семерых сыновей Фёдора – Николай Каптерев – после обучения в Московской Духовной академии, был оставлен в академии и много лет преподавал студентам историю.

С годами Николай Каптерев стал известным церковным историком, занимался изучением эпохи патриарха Никона, его реформами, которые раскололи Россию на два лагеря. А также писал исследования о многовековых связях русской церкви с греческой церковью и со всем христианским Востоком.

Николай Фёдорович Каптерев был профессором Московской Духовной академии, членом-корреспондентом Российской Академии Наук и членом IV Государственной Думы (как беспартийный).

ПЁТР КАПТЕРЕВ

Другой сын Фёдора – Пётр Каптерев, закончив Московскую Духовную академию, стал педагогом и психологом, можно сказать – первым, кто в России начал серьёзно изучать детскую психологию и просвещать в этом вопросе педагогов и родителей.

В основе его педагогической системы лежали те самые семейные ценности, которые были в его родном отчем доме: разумная любовь, внимание к нуждам ребёнка, уважение его личности с самого рождения. «Энциклопедия семейного воспитания», которую издавал Пётр Каптерев, была необычайно востребована в начале прошлого века.

Замечательный психолог уделял много внимания вопросам обучения детей самого разного возраста. Он считал большой ошибкой обучать ребёнка предметам механически – натаскивать его, дрессировать. Пётр Каптерев был убеждён: «с помощью предметов» надо раскрывать личность, способности и призвание ребёнка. К каждому ребёнку надо подходить индивидуально. Пётр Фёдорович ратовал за то, чтобы образование было доступно всем российским детям, независимо от сословия, пола ребёнка и от достатка его семьи.

Пётр Каптерев преподавал в институтах и на многочисленных педагогических курсах, читал лекции по всей стране, организовал в Петербурге родительский кружок, который считался одним из лучших в Европе.

* * *

Представителей семьи Каптеревых отличали свободомыслие, невероятное трудолюбие, настойчивость в достижении цели и бесстрашие. Когда они касались какой-то темы, они вгрызались в неё и копали очень глубоко. И страстно желали донести до общества плоды своих открытий.

* * *

Один из сыновей отца Фёдора – Алексей Каптерев, будучи вдохновлён биографией «святого доктора Гааза», решил стать врачом. Работал Алексей Фёдорович в Мариинской больнице – первой в Москве больнице для бедных, всего себя отдавая страждущим.

Трое сыновей отца Фёдора стали так же, как он, – священниками: Михаил, Сергей и Александр.

Надеюсь в дальнейшем узнать что-то и о других детях отца Фёдора.

АЛЕКСАНДР КАПТЕРЕВ

Дед Валерия Каптерева – протоиерей Александр Фёдорович Каптерев – служил настоятелем Богоявленского собора в городе Богородске, Московской губернии. И был благочинным всего Богородского уезда.

Богородск (нынешний Ногинск) – город знаменитых Морозовских мануфактур, а Морозовы, из поколения в поколение, оставались убеждёнными старообрядцами.

Естественно, что на мануфактурах работало много старообрядцев. Так что Богородск был городом их плотного проживания.

Во времена служения в Богородске протоиерея Александра Каптерева, мануфактурами управлял внук Саввы Морозова – Арсений Иванович Морозов, тоже, как и его легендарный дед, старообрядец.

Старообрядцев называли раскольниками, хотя вовсе не они раскололи русскую церковь, а как раз реформы патриарха Никона. Со времён Никона старообрядцы-раскольники были изгоями в обществе. Старообрядцев отлавливали, ссылали, пытали, убивали... Вспомним хотя бы трагическую судьбу протопопа Аввакума.

Царь Пётр I, которого принято считать просвещённым, особым указом ввёл обязательную исповедь для каждого жителя страны – да, именно он, и именно для того, чтобы легче было вычислять старообрядцев: кто не приходит на исповедь к попу-никонианцу, тот и есть старообрядец, то бишь – раскольник. А священникам не только дозволялось, но даже и предписывалось нарушать тайну исповеди. Конечно, не все священники шли на это. А кто не шёл, наживал на свою голову большие неприятности. Те времена историки справедливо называют «православной инквизицией».

Хотя в конце XIX века со старообрядцами уже не расправлялись так жестоко, но всё равно и в эти, близкие к нам времена, быть старообрядцем было нехорошо, неправильно. Старообрядцев (которых по-прежнему называли раскольниками) принято было обращать в «правильную» веру, и заботы об этом лежали на каждом православном священнике.

Естественно, это вменялось в обязанность и протоиерею Александру Каптереву. Но, вместо этого, Каптерев дружил с Арсением Ивановичем Морозовым и, вообще, очень сочувственно относился к старообрядцам. Так же, как и его младший брат – историк Николай Каптерев.

Очерки Николая Каптерева, посвящённые истории Русской Православной церкви, а именно – истокам глубочайших духовных проблем, возникших после реформ Никона, буквально взрывали общество, и публикация их периодически оказывалась под запретом. Так наказывали за вольнодумство Николая Каптерева.

А «неправильного» протоиерея Александра Каптерева взяли да и лишили прихода! Старого, уважаемого священника, который, к тому же, много лет был законоучителем Серпуховской Александровской гимназии и пожизненным почётным (по избранию) членом Сергиевского общества хоругвеносцев. Изгнали его из храма, где он прослужил более тридцати лет, где был настоятелем и имел большую паству. Это был 1901 год.

А на место Александра Каптерева в Богоявленский собор прислали другого – ярого и непримиримого борца со старообрядчеством Константина Голубева. Которому самому вскоре предстояло пострадать и принять мученическую смерть от большевиков. Но это уже другая история... Хотя – почему другая? Это – история об отсутствии в России свободы совести, свободы выбора. Её как не было в нашей стране, так и нет: не было её ни при царизме, ни при коммунизме, с большим трудом пробиваются её ростки в наше время. Будут жить, или будут затоптаны? Время покажет...

Почему-то всегда в этой стране её гражданам полагалось быть подстриженными под одну общую гребёнку!

ТРИ СЫНА АЛЕКСАНДРА КАПТЕРЕВА

У протоиерея Александра Фёдоровича Каптерева было три сына: Борис, Владимир и Всеволод. Все трое учились сначала в духовном училище, а потом получили образование в Вифанской духовной семинарии.

Борис и Владимир после семинарии закончили Московскую Духовную академию и стали богословами. Владимира Каптерева направили преподавать в Уфимскую семинарию, а Борис Каптерев много лет преподавал богословие в Императорском Высшем Техническом училище. Куда и поступил на учёбу их младший брат – Всеволод, будущий отец Валерия Каптерева.

ВСЕВОЛОД КАПТЕРЕВ – ОТЕЦ ВАЛЕРИЯ КАПТЕРЕВА

Когда Всеволоду Каптереву было лет шестнадцать, и он ещё учился в Вифанской семинарии, он прочёл очерк Николая Жуковского «О парении птиц», в котором был исследован механизм парения с набиранием высоты. В частности, было дано объяснение, почему голубь, лишённый хвостового оперения, всё же способен парить, управляя своим полётом только с помощью крыльев...

Всеволод буквально заболел воздухоплаваньем. Он твёрдо решил после семинарии получить светское образование и стать инженером-механиком. В то время это была редкая и престижная профессия.

Выбор его, естественно, пал на Императорское Высшее Техническое Училище, в котором старший брат Борис преподавал богословие. А великий русский учёный в области механики, основоположник аэро- и гидромеханики Николай Егорович Жуковский, так поразивший юного семинариста своей работой «О парении птиц», преподавал в Училище математику и механику. Вскоре в Училище под руководством Жуковского будет создана первая в России аэродинамическая лаборатория...

На преддипломную практику Всеволода Каптерева, как будущего инженера-механика, направили в Варшавский гарнизон – в автомобильную часть.

В то время Польша была частью Российской империи, и в Александровской крепости в Варшаве стоял русский полк. Русские покинут Варшаву только во время Первой мировой войны, в 1915 году. Но в 1899 году до ухода русских из Польши было ещё далеко.

С Всеволодом Каптеревым в Варшаву уехала его юная жена Александра...

ИХ ВСТРЕЧА

Судьба устроила им встречу там, где пересеклись их увлечения. В Одессе. Куда Всеволод Каптерев приехал в гости к товарищу, такому же увлечённому воздухоплаваньем, как и он.

Одесса была вторым российским городом, который рвался в небо. Будучи темпераментной южанкой, Одесса это делала даже более страстно и напористо, чем Москва.

Воздухоплаванье в пору своего зарождения считалось исключительно спортом. Безусловно, самым экстремальным. В Одессе увлечению воздухоплаваньем, как ни странно, предшествовало повальное увлечение одесситов велосипедным спортом. В конце XIX века вся Одесса села на велосипед – Одесса всё делает страстно! В городе вскоре появились специальные дорожки для велосипедистов и площадки для их тренировок, даже в самом центре города, недалеко от знаменитого Оперного театра.

А для состязаний велосипедистов решили использовать беговые дорожки Ипподрома, который не так давно был построен в районе 4-ой станции Большого Фонтана. Теперь на его кругах проводились бега, скачки, а также соревнования по велосипедному спорту. В которых зачастую побеждал Сергей Уточкин – тот самый Уточкин, который через несколько лет, оторвавшись от земли, взмоет в голубое небо над любимой Одессой на аэроплане...

А пока вся Одесса сходила с ума от велосипедов. Велосипед, если присмотреться, – это ведь почти самолёт! Ветер свистит в ушах... А если к велосипеду приделать ещё и крылья!.. В Одессе было много молодёжи, мечтающей о полётах на воздушных шарах, они назывались аэростатами, но ещё больше одесская молодёжь мечтала о полётах на аэропланах, так в ту пору называли самолёты.

Первые бипланы, или «летающие этажерки», как их окрестили юмористы, уже появились во Франции. Париж в конце XIX века только и говорил, что о полётах на аэропланах. А Париж – это ведь, как известно, старший брат Одессы, и Одесса от Парижа отставать никак не хотела. Было ясно, что в Одессе это событие может произойти гораздо раньше, чем в Москве. Одесская и московская молодёжь, заражённая идеей воздухоплаванья, была в тесном знакомстве и дружбе. Так Всеволод Каптерев во время каникул оказался в гостях у одесского товарища, а в одно воскресное утро – на Одесском Ипподроме...

* * *

...Было лето, шпиль Ипподрома вонзался в бездонную голубизну южного неба, разноцветные тенты трепыхались на ветру, ветер дул с моря, солнце, публика в ложах и на трибунах вся в белом, весёлые шляпки и зонтики барышень и дам, пышные платья с кринолинами, разгорячённые лица, горящие глаза... Всё-таки Одесса – удивительный город, лёгкий, воздушный... Кажется, что это город вечного праздника. Здесь люди приветливо улыбаются и легко заговаривают друг с другом, создаётся впечатление, что все одесситы – родственники. Может, так оно и есть? И тебя втягивает в этот родственный, тёплый круг...

...Они стояли в толпе молодёжи, у барьера бегового круга, глядя на проносящихся по дорожкам велосипедистов... Они даже не могли потом вспомнить, кто из них сказал первое слово, обращённое к другому... Всё произошло так естественно, по-домашнему, как будто они были давным-давно знакомы – стеснительный, молчаливый Всеволод и весёлая хохотушка Сашенька...

Внешне и по характеру они были полной противоположностью друг другу. Он был высок и худощав, немного нескладен, не очень знал, куда девать длинные руки. Большой лоб особо выделялся на худом, бледном, удлинённом лице, на лоб то и дело падали прямые пряди светлых волос. А голубые глаза смотрели удивительно мягко и тепло, и этот внимательный, глубоко серьёзный взгляд сразу проник ей в душу. Молодой человек резко отличался от бойких одесских молодых людей. То, что его главным качеством является доброта, а главным увлечением – чтение умных книг, можно было почувствовать уже через минуту общения.

А Сашенька была роста небольшого, едва достигала его плеча, каштановые непокорные кудри весело окаймляли румяное, смуглое лицо, золотисто-карие глаза и яркие губы смеялись... Она, казалось, была соткана из солнечных лучей и жарких энергий этого удивительного города. Скорее всего, она была гречанкой, и в этом не было ничего удивительного – в Одессе проживало много греков, была здесь даже Греческая улица, одна из красивейших в городе. В Сашеньке чувствовался сильный характер, задор и веселье души, и это его пленило...

Она была дочерью одного из членов Общества конезаводчиков, которое и построило этот красавец-ипподром. Сашенька страстно любила лошадей. Не пропускала ни бегов, ни скачек. А на велосипедные соревнования пришла только потому, что они проводились на её любимом Ипподроме.

А ещё потому, подумал Всеволод, что настал час им встретиться... Ему – из семьи потомственных священников, увлечённому воздухоплаваньем, и ей – из семьи потомственных конезаводчиков.

Кроме лошадей, Сашенька обожала театр, с детства играла в домашних спектаклях, и теперь участвовала в любительских театральных студиях, которые в Одессе – на любом углу. Одесса – это сплошной театр!.. Но стать профессиональной актрисой Сашеньке не позволил отец, который считал профессию актрисы неприличной. Семья была глубоко верующей, и ослушаться отца Сашенька не могла, несмотря на свой упрямый и задорный характер...

...Через год Всеволод и Александра обвенчались. Ему в ту пору было двадцать пять лет, ей – семнадцать.

А через полгода молодые уехали в Варшаву. Сашенька уже ждала их первенца...

В МИР ПРИШЁЛ ХУДОЖНИК. НА СТЫКЕ ВЕКОВ И ЭПОХ

Его приход в этот мир совпал с началом бурного и трагического ХХ века.

Валерий Каптерев родился 5 февраля (23 января по старому стилю) 1900 года, в Варшаве. Но никогда не считал Польшу своей родиной, потому что Польша, как известно, была в то время не отдельным государством, а всего лишь провинцией бескрайней Российской империи...

Валерию было три месяца, когда Каптеревы вернулись домой – в Москву. И поселились на небольшой съёмной квартире, улица Мясницкая, дом Гапена, № 5, в двух шагах от Лубянской площади.

Спустя годы, Валерий Каптерев напишет в автобиографии, что родился в Москве. Напишет так по нескольким причинам.

Во-первых, своё физическое появление на свет в Варшаве он считал чистой случайностью (бывает же, что люди рождаются в поездах или в самолётах, но вряд ли поезд или самолёт можно назвать родиной).

Вторая причина, по которой он изменил место своего рождения, – более серьёзная: Польша после Первой мировой войны отделилась от нашей империи и стала заграницей, а в СССР было опасно иметь местом своего рождения «заграницу».

И – третья причина, глубинная, духовная: местом своего истинного рождения, своей родиной Валерий Каптерев считал Москву. Ибо здесь он осознал себя. Первое яркое впечатление младенчества – это сияющие на закате купола московских соборов...

Именно в Москве Каптерев сложился как личность. Здесь осознал живопись как своё призвание.

СЛУЖБА ОТЦА

По возвращении с семьёй в Москву, в мае 1900 года, Всеволод Каптерев успешно защитил диплом и получил звание инженера-механика.

Всеволод решил делать военную карьеру, потому что армия в то время активно оснащалась новой техникой – автомобилями и даже самолётами! Армия остро нуждалась в специалистах. Именно здесь более всего могли пригодиться его знания.

В сентябре того же года он был записан рядовым вольноопределяющимся в 4-й Гренадёрский Несвижский полк. На собственное довольствие. Это означало, что жил он не в казарме, а дома, с семьёй, а в полк ходил просто на работу.

Но всё же армейская служба, с её казарменным духом, претила его душе. Через два года Всеволод Каптерев расстанется с армией, выйдя в отставку прапорщиком запаса.

После чего он устроился на работу в «Общество взаимного страхования», где нужны были профессиональные эксперты. Здесь он и прослужит до начала Первой мировой войны...

ДЕТСТВО НА МЯСНИЦКОЙ

ВСТРЕЧА С ЛЬВОМ ТОЛСТЫМ

Стояла поздняя осень 1900 года, Валерию было девять месяцев, и он прогуливался по Мясницкой, на руках у своей няни. Прохожие обращали внимание на красивого мальчика, глаза которого смотрели не по возрасту умно и пытливо. Валерий был голубоглаз и лобаст – в отца. А от матери унаследовал каштановые кудри и озорную улыбку.

Навстречу им шёл высокий худой старик, с растрёпанной бородой и колючим, пронзительным взглядом. Это был писатель Лев Толстой.

Поравнявшись с ними, Толстой приостановился, внимательно посмотрел на маленького Валерия и неожиданно сказал:

– Этому ребёнку нужно дать как можно больше свободы!

Великий старик не шутил. Он сказал это без тени улыбки, требовательно и строго. Это было похоже на приказ.

Оставив няньку в полном ошеломлении, он пошёл дальше, широко и размашисто, в развевающемся пальто...

Валерий был уже отроком, когда услышал эту историю от своего отца. Но ничуть не удивился. Потому что он помнил об этой встрече. И помнил эти слова. Как помнил и другие ранние впечатления своего детства.

Каптерев помнил слова Толстого всю жизнь. Он их воспринял как завет. Они были ему поддержкой в самые трудные времена...

ВПЕЧАТЛЕНИЯ ДЕТСТВА

Да, Валерий Каптерев родился в ту пору, когда на улицах Москвы можно было встретить быстро идущего Льва Толстого, который, как известно, любил ходить пешком.

Впрочем, многие москвичи предпочитали тогда ходить пешком. Хотя в городе были извозчики, конка и даже трамваи. Трамваи в ту пору Москву буквально заполонили!.. Паутина трамвайных линий на площадях, особенно на Лубянке, смешные заторы из трамваев, не могущих разминуться... Трамваи в начале прошлого века ехали со скоростью пешехода, а в таких местах, как горка на Трубной площади, и того медленнее. Именно по этой причине на недлинные расстояния многие предпочитали ходить пешком.

А на трамвае хорошо было проехаться по Садовому кольцу – но не для скорости, а для удовольствия! Для маленького Валерия каждая поездка на трамвае – настоящее приключение. Однажды, возвращаясь с родителями уже в темноте, видели починку трамвайных путей. Мальчика это просто заворожило... Пути чинили ночью, чтобы утром по ним уже опять звенели трамваи...

* * *

С раннего детства Валерий полюбил птиц – посредников между землёй и небом.

Когда был маленьким, то думал, что птицы – это и есть ангелы. Он им завидовал, хотя больше не завидовал, пожалуй, никому.

Почему-то его особо привлекали маленькие птички. Казалось непостижимым, что такая маленькая кроха способна преодолевать земное тяготение и рассекать своими нежными крылышками тугое воздушное пространство. Когда он смотрел на летящего стрижа, или ласточку, или простого воробья, у него захватывало дух от восхищения...

И всю жизнь, с детства, он обожал кормить птиц, сыпать им золотистое пшено и хлебные крошки. Любил наблюдать за их повадками, за их характерами и взаимоотношениями...

* * *

Валерий ещё застал старую Москву, с печными трубами на крышах, пахнущую зимними утрами уютным печным дымком... Тротуары в гололёд посыпали чёрной золой, а вовсе не солью, соль в то время была дорогим продуктом, а золы из печек в каждом дворе – хоть отбавляй, и дворники в белых длинных фартуках с утра пораньше разбрасывали золу, спасая жителей от падений.

На московских окраинах светили ещё газовые фонари, а в центре уже электрические.

Подворотни на ночь запирались. За этим следили всё те же строгие дворники.

* * *

Новомодное увлечение молодёжи – коньки! Но было это развлечение только для молодёжи из высших сословий.

Зимой на бульварах сверкали катки, в них отражались огни фонарей, играли духовые оркестры... Валерий обожал духовые оркестры. Звук наточенных полозьев веселил его душу. Музыка, искристость снега, смех...

«Как всё чудесно в этом мире!» – думал он.

* * *

Он родился в ту пору, когда в Москве ещё были булыжные мостовые, на центральных улицах – плиточные тротуары, а кое-где – уже европейское новшество – гладкий, как лёд на зимнем катке, асфальт!

Улицы и мостовые тщательно убирались дворниками, а летом их, к тому же, поливали из деревянных бочек, которые возили на телегах. Но в начале XX века из Европы были привезены в Москву две удивительные машины! Одна из них чистила мостовые вертящимися метёлками под брюхом, а другая поливала улицы двумя фонтанами, бьющими прямо из морды авто! На эти две диковинные чудо-машины сходился поглазеть народ, а мальчишки норовили, чтобы поливальная машина окатила их фонтаном! То-то было радости...

Когда Валерий был маленьким, ему казалось, что самые важные в городе люди – это дворники в белых фартуках, с медными бляхами, с огромными мётлами...

Москва со времён Петра I стремилась быть чистым, цивилизованным городом.

* * *

В начале XX века Москва – один из крупнейших городов Европы. Не так давно была перепись жителей, в которой принимал активное участие неугомонный старик Лев Толстой, – в Москве уже более миллиона жителей! Когда к родителям приходят гости, и обсуждаются новости, у Валерия буквально захватывает дух от изумления и восторга: более миллиона!..

Он слышит разговоры взрослых, многого не понимает, но чувствует важность того, о чём говорят, особенно часто звучит фамилия издателя Ивана Сытина, который основал на Пятницкой улице в Замоскворечье – крупнейшую в Европе типографию. Она печатает огромное количество книг, газет, журналов, учебников, разных приложений и календарей, книг для самообразования по всем отраслям знаний! И всё это стремительно раскупается, не только в Москве, но и по всей России. Книги недорогие, доступные всем желающим.

Иван Сытин и Лев Толстой большие друзья, вместе они разработали много серий для детей самого разного возраста.

* * *

У маленького Валерия много книг – ярких, замечательно иллюстрированных. И мать, и отец не устают читать любознательному сыну. Особенно он любит, когда отец читает ему о странствиях Одиссея...

Ему едва исполнилось четыре года, когда он легко, без усилий овладел грамотой, и книги стали его лучшими друзьями.

Одной из любимых книг подрастающего Валерия была книга, написанная его дедом Александром Фёдоровичем Каптеревым – «Уроки по Закону Божиему Ветхого и Нового завета». «Уроки» написаны простым и в то же время образным языком. Книга вышла, когда Валерию было пять лет, а потом ещё дважды переиздавалась, потому что расходилась очень быстро.

ДЕД АЛЕКСАНДР ФЁДОРОВИЧ

...Когда Валерию исполнился год, деду исполнилось шестьдесят лет, но Александр Фёдорович не был похож на старика – он был высокий, крепкий и удивительно молодой.

Дед подхватывал внука на руки, подбрасывал его к потолку – и Валерий ощущал блаженное чувство полёта... это были считанные мгновения – но это было, было!.. В эти мгновения он был ПТИЦЕЙ! Он распахивал руки в стороны, как крылышки, его лицо сияло ликующей улыбкой! Сердце сладко замирало... а потом, когда он приземлялся в большие, сильные руки деда, сердце начинало бурно колотиться. И он опять хотел вверх – ещё и ещё!..

Дед дарил ему одни из самых сильных и незабываемых переживаний.

* * *

Дед Александр был священником, всегда ходил в чёрном подряснике. Но в храме почему-то не служил. Когда Валерий был маленький, он не мог понять: почему?

Понял это только когда подрос: деда не любило церковное начальство – потому что дед дружил со старообрядцами. И тогда у любознательного мальчика возник новый вопрос: «А почему нельзя дружить со старообрядцами?» Со старообрядцами дружить можно, – объяснили ему родители. – Старообрядцы – такие же христиане, как и мы. «Тогда почему деда наказали за то, что он с ними дружит?»

А вот на этот вопрос никто внятно ответить ребёнку не мог. Но он с детства очень сильно невзлюбил слово «начальство». Начальство (как он понял) – это непонятные и недобрые люди, которые не дают человеку делать то, что он любит.

* * *

Во времена детства Валерия дед Александр Фёдорович жил в подмосковном Серпухове, где преподавал закон Божий в мужской гимназии. Довольно часто он приезжал в Москву. Приезд деда – для Валерия всегда был великим праздником!

У деда были молодые, смеющиеся глаза, он никогда не жаловался на здоровье, и вообще никогда ни на что не жаловался, и ходил так быстро, что Валерию приходилось вприпрыжку бежать рядом с ним. А когда они переходили улицу, дед легко подхватывал его одной рукой, как пёрышко...

Валерий с детства запомнил слова деда: «Старость – это вовсе не старость! Если ты не стар душой».

Дед до глубокой осени ходил в подряснике, без пальто, и никогда не болел. Он говорил, что здоровье ему дала речка М?ча, в которой он купался, когда был ребёнком и жил в селе Клёново, со своим отцом – тоже священником, заботливой матушкой и многочисленными братьями и сёстрами... И никто из Каптеревых никогда не болел!

Дед первым открыл внуку, что их род идёт от греков, а греки всегда были крепки телом и духом. И Валерий мечтал, что когда вырастет, тоже будет до глубокой осени ходить без пальто...

Наверное, дед был самым сильным человеком на свете. Для него – своего внука.

ПРОГУЛКИ С ОТЦОМ

По вечерам, когда отец приходил со службы, они любили гулять вдвоём по Мясницкой, доходя то до Лубянской площади, то до Сретенского бульвара. Валерий обожал огромный дом на углу Сретенского бульвара, сказочный дом с башнями, с часами, мансардами, с балкончиком... Дом страхового общества «Россия». Они с этим домом были ровесники.

Хотелось ему иногда быть птицей и жить на высоком, лёгком балконе на самой высокой башенке – и видеть оттуда всю Москву...

Часто они шли по бульвару до Сретенки и углублялись в тихие, уютные сретенские переулки...

Во время прогулок отец рассказывал ему о том, какой Москва была раньше.

Валерий гордился, что их приходская церковь святого Евпла – самая удивительная в Москве. Она – единственная, которая никогда не закрывалась, даже когда Москву захватил Наполеон. Эта маленькая церковь была крепким орешком. «Как это чудесно!» – думал мальчик.

Прогулки с отцом – это всегда потрясающе интересные рассказы о прошлом. У всех Каптеревых – обострённый интерес к истории, можно сказать: это у них семейное.

Маленький Валерий с волнением слушал рассказ о том, как в Москву пришли греки...

Греки! Они пришли в Россию после того, как пал под ударами османских полчищ Константинополь – второй Рим на берегах сияющего Босфора... Это был XIV век.

Православные греки ушли под спасительное крыло православной и сильной России. Большинство греков, переплыв Чёрное море, осели на тёплых черноморских берегах юга России. Так, например, поступили предки Cашеньки. Но многие, в том числе и предки Каптеревых, добрались до Москвы и были здесь весьма желанны.

Греки – красивый, талантливый, трудолюбивый и глубоко верующий народ. Ремесленники, иконописцы, торговцы, священники – они внесли в московскую духовную жизнь и в её быт особый колорит. Москвичи копировали быт греков, им хотелось походить на просвещённых братьев-христиан. Именно тогда Москва объявила себя третьим Римом, желая наследовать дух и славу Константинополя...

Валерия необычайно взволновал рассказ о художнике Феофане Греке. Грек по происхождению (потому и получил такое прозвище), Феофан снискал славу русского христианского художника, наравне с Андреем Рублёвым и Дионисием...

А ещё Валерий очень любил слушать о прадеде Фёдоре, о деде Александре, о детстве отца в городе Богородске, о братьях деда, о братьях отца... Он чувствовал себя частицей чего-то большого и крепкого, и от этого ему было радостно и спокойно.

Благодаря рассказам отца, Валерий познавал историю своего города, своей страны, своей семьи...

* * *

Валерия заворожил рассказ о цирке на Лубянской площади, который был первым в Москве. Как жаль, что на Лубянке уже нет этого цирка. А как было когда-то чудесно!..

В детстве Валерий придумал для себя такую игру: глядя на какое-нибудь место в городе – площадь, дом, переулочек – воображать, что здесь могло быть раньше – когда-то давным-давно?.. И представлял себя в том далёком времени: кем бы он был тогда?..

А ещё они вместе с отцом кормят голубей на бульварах! Отец тоже любит птиц. Он рассказывает сыну о парении, о воздухоплаванье, о том, что любой человек скоро, очень скоро, как птица, сможет летать в небе...

Отец так много знает, с ним всегда захватывающе интересно! Прогулки с отцом – это как путешествия во времени: в прошлое, или в будущее... Это всегда работа души маленького Валерия. Это развитие его интеллекта и памяти.

Отец был первым и самым главным учителем для своего сына.

ПРОГУЛКИ С МАМОЙ

А прогулки с мамой Сашенькой – это хохот, взаимные розыгрыши и шутки. Обсыпание друг друга снегом, бросание снежками, обдувание друг друга одуванчиками... Беготня, догонялки...

Мама совсем ещё молодая, хотя знакомые называют её Александрой Ивановной, и только отец, неизменно, – Сашенькой. Она родила Валерия в восемнадцать лет и кажется почти девочкой: худенькая, небольшого роста. У неё густые каштановые кудри, золотисто-карие ласковые глаза и чудесный румянец на смуглых щеках. Она так заразительно смеётся!.. С мамой всегда весело.

И тоже обязательная кормёжка птиц. И наблюдение за их повадками, и копирование этих повадок... Маленькие спектакли друг для друга. А самая любимая игра Сашеньки и Валерия – это «что на что похоже». Гуляя после дождя, они рассматривали лужи на тротуарах. И со смехом рассказывали друг другу, что они видят в их очертаниях. Сидя на любимой скамье на Сретенском бульваре, мать с сыном заворожённо смотрели на пушистые облака – и фантазии их не было предела...

Сашенька могла остановиться перед домом с облупленной стеной и с лукавой улыбкой спросить сына: «А это на что похоже?» – «На двух верблюдов!» – тотчас отвечал он. Или: «На страуса!» И им обоим от этого было очень весело – оттого, что по стенам московских домов разгуливают верблюды и страусы!

Прогулки с мамой Сашенькой – это восхитительная игра, озорство и веселье души. Это – постоянная работа воображения, развитие внимательности и образного мышления будущего художника...

* * *

Валерий унаследовал от отца страсть к чтению, пытливость ума, цепкую память и ненасытную любознательность.

А от матери ему щедро достались – живость воображения, созерцательность, богатая фантазия, чувство юмора, любовь к шуткам и розыгрышам...

Оба родителя наградили сына всем лучшим, что у них было от природы, от Бога.

* * *

Валерий с раннего детства был лёгок на подъём, легко просыпался, стремительно собирался на прогулку. Был терпелив к боли, если случалось ушибиться, практически никогда не плакал. Был радостен, хотя при этом часто задумчив...

Он смотрел на мир и на окружающих так пристально, что взрослые зачастую не выдерживали его взгляда. В этом взгляде чувствовался некий вопрос, идущий из глубин детской души, и даже порой непонятная печаль... Это был необычный ребёнок.

Сашенька полагала: причина в том, что Бог не дал им с Всеволодом больше детей, и сын их растёт без брата, без сестры, мало общается с детьми, и по этой причине слишком внимателен к миру взрослых.

Хотя родители избегали говорить при ребёнке о проблемах взрослого мира, но всё равно ожидания близких перемен и потрясений носились в самом воздухе... Мир взрослых на рубеже веков был наэлектризован предчувствиями революции, войны, конца света... О близком конце света, о страшных еврейских погромах, которые прокатывались, один за другим, по южным губерниям России, писали во всех газетах, и на улицах мальчишки-разносчики газет громко выкрикивали названия статей, иногда шокирующие...

ПЕРВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Когда Валерию было пять лет, произошла первая революция – 1905-го года.

Ей предшестовало страшное Кровавое воскресенье 9 января, когда мирная демонстрация питерских рабочих, которых вёл к царю священник Георгий Гапон, была расстреляна... В обеих столицах начались сильные волнения и стачки. Царь вынужден был пойти на уступки, на реформу правительства. Премьер-министром был назначен Пётр Столыпин, прогрессивный и деятельный экономист и политик.

И Пётр Столыпин начал проводить свои радикальные реформы. Общество раскололось на два лагеря: кто-то называл Столыпина гением, а кто-то – извергом.

Столыпин дал крестьянам землю и возможность обживать богатейшие пустынные земли на востоке России. С отменой общинной формы ведения хозяйства, крестьянин получил реальную свободу. Наконец-то он мог сам распоряжаться своей жизнью, своей землёй и плодами своего труда. Были созданы все условия для расцвета и укрепления русского крестьянства. Крестьянские семьи, если они хотели обосноваться в новых местах, получали большие денежные ссуды. Были сконструированы даже специальные железнодорожные вагоны для перевозки домашнего скота – к месту нового проживания. Эти вагоны назывались «столыпинскими».

А в армии Столыпин ввёл жёсткую дисциплину и военно-полевые суды: солдаты за преступления жёстоко карались, вплодь до повешения, именно в те годы родилось выражение «столыпинские галстуки» – так в народе называли петлю.

На Столыпина, одно за другим, совершались покушения. Но это был абсолютно бесстрашный человек. Его слова «Не запугаете!» и «Нам нужна сильная Россия!» надолго остались в памяти тех, кто видел необходимость перемен в стране, и гениальность того, что делал Столыпин.

Не смотря на радикальность проводимых реформ, а может быть, именно благодаря этой радикальности, жизнь в стране явно разворачивалась в лучшую сторону...

ДЕТСТВО ДОЛЖНО БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ

И мать, и отец Валерия понимали, как много значит для человека детство. Они делали всё, чтобы детство их единственного сына было счастливым.

В Москве у Валерия было много любимых мест. Одно из них – Зоосад на Пресне!

Умные и задумчивые животные в клетках... Хотя ему больше нравились те, кто был в открытых вольерах – лошади, жирафы, верблюды. Ему нравились большие и сильные животные. Особенно тигры – огромные кошки с горящими глазами...

Он часто представлял себя тигром – как он мчится по диким зарослям и делает вот такие – резкие, и, одновременно, плавные, длинные прыжки тигра!.. Ведь это уже почти полёт!..

При каждом удобном случае мальчик тренировался в «тигриных прыжках». Взрослым это было забавно видеть, мама Сашенька смеялась и называла его «мой тигрёнок».

* * *

А ещё был цирк на Цветном бульваре! Любовь Валерия с детства – и на всю жизнь.

Впервые он побывал в этом сказочном мире года в четыре, с родителями. В цирк с детства была влюблена Сашенька и по наследству передала эту любовь сыну.

...Будоражащий запах цирка вскружил ему голову, а полёты гимнастов под куполом потрясли впечатлительного ребёнка до глубины души. Конечно, и наездники ему очень понравились, и силачи. Но гимнасты, подобные птицам, – больше всего!..

Потом, подростком, он уже бегал в цирк сам. Можно сказать, что Валерий был в цирке завсегдатаем. Цирк говорил ему о том, что человек свободен. Не только в том, чтобы сняться с этого места и уехать в своей кибитке куда глаза глядят, (хотя и об этом ему порой мечталось!) – но, прежде всего, человек свободен в духе. Свободен в своей дерзости – летать под куполом, идти по канату, или, надев красный нос и смешной клоунский наряд, – быть смешным! Быть смешным – и не стыдиться этого. Быть смешным – и этим дарить радость другим...

Валерию страстно хотелось путешествовать, странствовать по миру, играть на какой-нибудь смешной дудочке, дарить людям радость и смех...

ЕГО ПЕРВЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Все трое обожали путешествия, большие и маленькие.

В начале ХХ века, в Москве, наконец, начинают строить окружную железную дорогу, о необходимости которой говорилось уже давно. На окраинах Москвы было много фабрик и заводов, и дачных посёлков, а с добиранием туда – большие проблемы.

За пять лет всё было сделано: вокруг Москвы, окольцевав её сверкающими рельсами, пролегла дорога, с множеством небольших уютных станций из красного, с белым, кирпича, и побежали поезда, их тащили паровозы с чёрными дымами... За каждым паровозом – три вагончика...

Долгое время кольцевая железная дорога считалась границей Москвы. За ней – леса и болота... Многие участки дороги прокладывались в густых зарослях...

Однажды в тёплый летний день Валерий совершил с родителями путешествие вокруг Москвы, как будто вокруг света, и был в полном восторге. Они проехали по шести мостам! Четыре раза – через Москву-реку, один раз через Яузу и один раз через Лихоборку. Вышли на главной станции – Лихоборской, и долго гуляли там, по зелёным, крутым берегам речки Лихоборки, спускались к воде, любовались на камушки под прозрачными, быстрыми струями, кормили смешных уток... Птицы Валерия очень веселили.

А потом они поехали дальше уже на следующем поезде...

Из этой поездки Валерий привёз несколько красивых камушков и очень дорожил ними. Можно сказать, что эти камушки с Лихоборки положили начало его коллекции красивых камней. Он решил, что из каждого своего путешествия будет привозить что-нибудь на память...

КАПТЕРЕВСКИЙ КРУГ

Город как семья...

Гуляя субботними вечерами, они иногда заходят в церковь Николы на Земляном валу, где служит протоиереем Василий Каптерев – двоюродный брат деда Александра. Отец Василий всегда угощает маленького Валерия большой просфоркой.

Заходят они порой и в храм на Пятницком кладбище, где служит диаконом ещё один дядюшка отца – Сергий Каптерев. То, что храм стоит на кладбище, это не пугает Валерия – он не верит в смерть.

* * *

А когда они бывали воскресным днём в цирке на Цветном бульваре, то после представления непременно заглядывали «на огонёк» к Алексею Фёдоровичу Каптереву – ещё одному дяде отца, который работал в Мариинской больнице на Божедомке.

Это совсем близко от цирка, и они шли на Божедомку бульварами – заснеженными, или опушёнными тополиным пухом...

Жил дядюшка-доктор при больнице, в правом флигеле. А в левом флигеле родился в своё время писатель Фёдор Достоевский, отец которого работал когда-то в этой же больнице.

Алексей Фёдорович тоже бывал у них в гостях, особенно часто – осенью и зимой, когда маленький Валерий болел ангинами.

Тут же на пороге их дома появлялся Алексей Фёдорович – со своим коричневым чемоданчиком, в котором были разные волшебные зеркала... Одно он надевал себе на лоб, другое брал в руку, а прохладную серебряную плоскую ложечку засовывал Валерию в рот, отчего тому было щекотно, и он кашлял и смеялся, и Алексей Фёдорович смеялся тоже... Алексей Фёдорович был весёлый, всё время шутил, и потому Валерий никогда в детстве не боялся врачей.

С раннего детства в сознании отпечаталось: доктор – это друг, которому доверяешь. Он всю жизнь потом завязывал дружбу со всеми докторами, которым приходилось лечить его.

* * *

Был и ещё один дядюшка-доктор – Павел Васильевич Каптерев, троюродный брат отца, он жил со своей женой Елизаветой Алексеевной на Страстном бульваре, дом 4.

Елизавета Алексеевна и мама Сашенька были близки по возрасту и дружили.

* * *

А ещё они ходили в гости к старшему брату отца – Борису Александровичу, который преподавал в Императорском Техническом Училище. Борис Александрович с женой Любовью Васильевной скромно жили в меблированных комнатах на Садово-Черногрязской. Они тоже частенько заходили к ним, пожалуй, чаще, чем кто-либо другой, ибо своих детей не имели, и очень были привязаны к маленькому племяннику, просто души в нём не чаяли...

Братья, Борис и Всеволод, говорили о столыпинских реформах, о том, что это может принести России...

Валерию в детстве казалось, что Москва – это такая большая дружная семья.

И не только Москва...

СЕРПУХОВ

Летом они ездили иногда всей семьёй в Серпухов, где дед Александр Фёдорович жил с бабушкой, Татьяной Дмитриевной.

Бабушка была почему-то старенькая. Дед – молодой, а бабушка – старенькая, хотя по возрасту была моложе деда. Она о чём-то всё время грустила, иногда даже плакала и жаловалась родителям Валерия на то, что с Александром Фёдоровичем обошлись несправедливо. А дед старался её утешить и развеселить. Дед считал, что великий Божий подарок – жизнь – дана вовсе не для сетований и не для грусти. И Валерий был с ним согласен! Он с детства невзлюбил, когда кто-либо жаловался на жизнь. Разве можно жаловаться на Божий подарок?..

Зато бабушка умела варить удивительно вкусное варенье, и оно каждый раз получалось у неё какое-то неожиданное, потому что бабушка смешивала разные фрукты. И внук-сластёна это оценил и запомнил.

Так что, будучи уже взрослым, Валерий пользовался бабушкиными рецептами. Точнее – бабушкиным подходом: не бойся экспериментировать!

* * *

Валерий любил гулять с дедом по Серпухову. Из рассказов деда он узнавал, что Серпухов – старинный и сильный город, что возник он в XIII веке на южных границах государства Московского, ещё в те времена, когда постоянно существовала угроза нашествия с юга крымских татар. Поэтому в городе всегда было сосредоточено много военных сил. Здесь даже был свой Кремль, он стоял на Красной горе и был обнесён толстой кирпичной стеной, почти как Московский Кремль. А город одно время был обнесён высокой дубовой стеной! Буквально на каждом углу в Серпухове были церкви – очень много красивых церквей! В городе жили богатые купцы, и многие из них щедро жертвовали на постройку храмов. Серпухов – богатый и красивый город.

Идя по берегам речки Серпейки, бегущей под Красной горой, Валерий с дедом доходили до впадения Серпейки в Нару, и шли дальше – до слияния Нары с Окой...

Они могли долго стоять на берегу и любоваться на спокойно струящиеся чистые воды... Почему так приятно смотреть на воду? Почему так спокойно и радостно на душе, когда смотришь на струящуюся воду? О чём они говорят нам – эти ручейки, речушки и реки, неутомимо, без устали бегущие и бегущие куда-то в даль?.. Они говорят нам о быстротечности человеческой жизни. Но ещё они дарят нам мысль о непрерывности, неостановимости жизненного потока...

Это дед говорил с ним? Или говорила Сама Река?..

Потом, через годы, на многих картинах Валерия мы увидим то тут, то там символ воды, реки, движения, метафору быстротекущей жизни и, в то же время, – непрерывности жизненного потока...

* * *

Каптеревы обязательно приезжали в Серпухов на именины деда – день Александра Невского. В этот день собирались все сыновья Александра Фёдоровича: Всеволод Александрович с Сашенькой и Валерием, Борис Александрович со своей женой Любовью Васильевной и Владимир Александрович со своим семейством: женой и тремя дочерьми: Ниной, Ксенией и Верой. Двоюродные сёстры были года на три-четыре старше Валерия. Нина, Ксения и Верочка были большими хохотушками, любили подтрунивать над младшим братом, и Валерий немного стеснялся юных барышень.

Заходил в гости и дядя Игорь – дальний родственник, который тоже жил в Серпухове. Дядя Игорь страстно увлекался фотографией.

Так что за праздничным столом всегда собиралось много родственников, было тепло и весело...

* * *

А в апреле 1905 года царь Николай II издал «Указ об Укреплении Начал Веротерпимости». Впервые в русской истории законодательно утверждалось право человека на свободу вероисповедания. Объявлялось равноправие христианских конфессий, утверждалось равноправное существование на просторах Российской империи христианства и мусульманства, и даже буддизма. И только евреи по-прежнему оставались людьми второго сорта... Но, прежде всего, конечно, Указ касался старообрядчества.

Отныне старообрядцы – не враги и не изгои. Они больше не должны подвергаться преследованиям. Старообрядчество отныне – часть Русской Православной церкви. Это – великая радость для всей семьи Каптеревых. Вполне может быть, что именно труды Николая Фёдоровича Каптерева, его страстные очерки внесли свою лепту в решение этой наболевшей проблемы.

Однако мировоззрение церковного начальства, несмотря на царский Указ, менялось не быстро. Так что вернуться к церковному служению в родной Московской епархии протоиерею Александру Каптереву было не суждено...

СЕРГИЕВ ПОСАД

Весной, на Пасху, родители всегда ездили с Валерием в Сергиев Посад, где жил со своей семьёй на казённой квартире при Московской Духовной академии Николай Фёдорович Каптерев – младший брат деда, родной дядя отца. Николай Фёдорович был профессор, преподавал в Духовной Академии гражданскую историю и работал в Лавре с архивами, писал книги. Он был большой учёный.

Маленькому Валерию, который приходился ему внучатым племянником, Николай Фёдорович всегда уделял много внимания и был ему ещё одним любящим дедом – мудрым и ласковым, с большой серебристой сказочной бородой. Когда Валерий был совсем малышом, Николай Фёдорович казался ему добрым волшебником...

* * *

Иногда родители Валерия снимали на всё лето дачу в Сергиевом Посаде, недалеко от Лавры. И для Валерия это было очень счастливое время...

У Николая Фёдоровича, как и у его старшего брата Александра Фёдоровича, было три сына: Сергей, Пётр и младший из них – Павел.

Павел был на одиннадцать лет старше Валерия, он приходился Валерию дядей, но Валерий воспринимал его как старшего брата. Павел любил играть с маленьким племянником. Иногда к их играм подключался Николка Голубцов, который приходился Павлу – двоюродным братом, а Валерию – опять же дядей, и это было смешно, потому что Валерий и Николка были одногодки.

Отец Николки – Александр Петрович Голубцов также был профессором Духовной академии, преподавал литургику. Николай Фёдорович Каптерев и Александр Петрович Голубцов породнились через своих жён, будучи женаты на родных сёстрах – Вере Сергеевне и Ольге Сергеевне – дочерях ректора Духовной академии протоиерее Сергее Смирнове. Сергей Смирнов имел шесть дочерей и одного сына. Ещё одна из его дочерей, Анна Сергеевна, была женой лидера партии кадетов – Павла Николаевича Милюкова.

Таким образом, кроме семьи, где все носили фамилию «Каптеревы», существовала ещё большая, расширенная семья. Фамилии «Голубцовы» и «Милюковы» были для Валерия с детства хорошо знакомы и тоже означали близких родственников.

ПАВЕЛ КАПТЕРЕВ

Подросток Павел, сын Николая Фёдоровича, имел в лице Валерия и Николки Голубцова благодарную аудиторию. Он рассказывал им об устройстве пчелиных гнёзд и муравьиных поселений, объяснял, зачем нужны цветам тычинки и пестики, и какую работу делают пчёлы, осы и всякая летающая мелюзга...

Он рассказывал им о давних временах, когда вся европейская часть России была бескрайним Московским морем, которое простиралось до самого Урала. Но море было чрезвычайно мелким, так что можно было пройти по морю пешком от Москвы, к примеру, до Оренбурга. Хотя, конечно, ни Москвы, ни Оренбурга тогда ещё не было. А череда Уральских гор была чередой вулканов, которые непрерывно извергались...

Все рассказы Павла вызывали у Валерия восторг и ликование в душе.

Павел учился в гимназии и мечтал в дальнейшем стать биологом. И, одновременно, географом. Его увлекали мир малый и мир большой. Но Павел ещё не выбрал окончательно, кем ему стать. Валерий тоже загорелся стать и биологом, и географом...

Павел был его кумиром. Но лучше сказать: обожаемым старшим братом, на которого Валерию страстно хотелось походить!

Часто мальчики строили себе шалаши и играли то в Робинзона Крузо, то в детей капитана Гранта, то в кругосветное путешествие, то в монахов-отшельников...

В ЛОНЕ ЦЕРКВИ

Эти благословенные Богом дети росли в самом лоне церкви, напитываясь светом веры. Их окружали, их воспитывали люди глубоко верующие и, вместе с тем, просвещённые. У которых вера была не слепой, но – зрячей. Чем крепче вера, говорил Николай Фёдорович Каптерев, тем она бесстрашнее смотрит правде в глаза. Чем крепче вера – тем зорче взгляд, тем несокрушимее дух.

Ещё Валерий с детства запомнил: существуют две церкви – Божественная и человеческая. Одна – в другой.

Внешняя, человеческая, – это как сосуд, который может быть несовершенным, или даже уродливым, со многими изъянами – потому что люди, составляющие церковь, несовершенны.

Но внутри этого сосуда живёт дух самого Христа... И это надо чувствовать и понимать. И те, кто это чувствует и понимает, никогда не скажут: я не верю в Бога, потому что попы – дураки. Ну, во-первых, не все попы дураки. А с другой стороны, первые апостолы тоже были не очень образованные, а совсем простые люди, которые проявляли порой непонимание, малодушие, близорукость и даже трусость.

Но Христос пришёл к нам – вот к таким... Если бы мы все были совершенны, то у Бога и проблем с нами не было бы. И не надо было бы Богу посылать на землю Сына своего, чтобы он умирал за нас на кресте...

Внешнее и внутреннее – это не одно и то же. Лоно церкви – это сам Христос...

* * *

Вот играют на зелёной лужайке в Сергиевой Лавре два мальчика, рождённые на рубеже веков: Валерий Каптерев и Николка Голубцов. И того и другого родные ласково называют книгочеями. И тот, и другой обожают сидеть где-нибудь в уголке с книгой, поглощая страницу за страницей... А ещё они обожают валяться в траве, рассматривать насекомых, растения, собирать гербарии... Любят и побегать, поиграть в догонялки.

Валерий и Николка очень похожи: оба пытливы и любознательны, при этом оба обладают чрезвычайной живостью. За что Николке даже достаётся порой от мамы, Ольги Сергеевны, которая своих двенадцать детей воспитывает в строгости.

Зато Валерия, единственного сына, за беготню никогда не наказывали, а даже поощряли. Конечно, большая разница, когда бегает и скачет один ребёнок – или двенадцать!

Ещё мальчики любили лазать по деревьям, и Валерий это делал очень ловко, он запомнил, как мать объясняла кому-то, почему она захотела дать сыну такое имя – Валерий, довольно редкое в ту пору. «Валерий – значит здоровый и сильный. Хочу, чтобы мой сын был здоровым и сильным».

Валерий верил, что его имя придаёт ему силу. Он знал, что у него есть ангел-хранитель. И он хотел быть сильным. Таким, как его дед Александр!

* * *

...Играют на зелёной лужайке в Сергиевой Лавре два мальчика, и только Богу известно, что одному из них, Валерию, уготована судьба художника, великого, но отвергнутого своей эпохой, и при этом к его картинам будут идти люди – как к источникам радости и свободы духа...

А другому мальчику, Николке, сначала предстоит изучать растения, стать агрономом, а в зрелых летах – принять сан священника, и к нему потечёт за светом и утешением река людей – его духовных чад. И среди них – молодой студент-биолог Александр Мень. Который скажет потом, что много почерпнул у отца Николая Голубцова.

...Пройдут годы, Николая Голубцова уже не будет на этом свете, на дворе будет стоять осень 1974 года, и хорошо известный среди московской интеллигенции священник отец Александр Мень придёт в дом к старому художнику Валерию Каптереву, чтобы принять у него исповедь. И, таким образом, круг замкнётся...

Но до тех пор ещё далеко. А пока на дворе – начало ХХ века, «лето Господне благоприятно», и два мальчугана играют беззаботно на зелёной лужайке в Сергиевой Лавре...

* * *

Во дворе Лавры и на подходах к ней всегда было много нищих и калек, родители щедро подавали им, выдавали и Валерию монетки, чтобы он опустил их в заскорузлые руки просящих. Его поразили и запомнились на всю жизнь некоторые лица...

Потом, через много-много лет, они оживут на его картинах – «Странник», «Еретик», «Евангелист», «Святая ведьма», «Монах»...

А однажды, лёжа на лужайке и долго глядя в синее-синее небо, он увидел Христа. Христос низко склонился над землёй, и лицо его было скорбным...

Этот образ тоже появится когда-нибудь на его картине.

И маленький убиенный царевич Димитрий тоже через много лет оживёт на его картине. Рассказ об этом несчастном ребёнке, которого взрослые люди лишили жизни, потряс Валерия в детстве. Взрослые, властолюбивые люди жаждали власти, а мальчик Димитрий стоял у них на дороге...

С ранних лет Валерий невзлюбил не только «начальство», но и «власть». Всю жизнь «начальство» и «власть» вызывали в нём резко отрицательные чувства. Он был убеждён: жажда власти над другими людьми – самое отвратительное и разрушающее душу чувство.

* * *

Запомнился ему в Сергиевом Посаде и Свято-Вифанский монастырь. Его ярко-белые стены, озарённые солнцем... В этом монастыре находилась духовная семинария, она так и называлась – Вифанская. Отец рассказал ему, что в ней учились все Каптеревы, несколько поколений Каптеревых: его прадед Фёдор тут учился, и его дед Александр Фёдорович, и все братья деда тут учились, и братья отца, и сам отец тоже. Здесь они получали хорошее образование. После чего выбирали дальнейший путь.

Наверное, и Валерий тоже будет тут когда-нибудь учиться. Но если захочет, то, как Павел Каптерев, сын Николая Фёдоровича, будет учиться в гимназии.

В роду Каптеревых уважали детей и никогда не подвергали их принуждению. Поэтому все Каптеревы вырастали свободно мыслящими, настойчивыми в достижении цели.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ РОДСТВЕННИКИ

Часто летом в доме у Николая Фёдоровича собирались многочисленные родственники: заходили «на огонёк» Голубцовы, изредка появлялись тут и Милюковы.

Николай Фёдорович Каптерев и Павел Николаевич Милюков состояли в родстве через своих жён (как и с Голубцовым), но были, к тому же, оба членами Государственной Думы IV созыва, так что им было о чём поговорить, и что обсудить.

Всегда за чаем у взрослых были интересные разговоры: Милюков рассказывал о какой-нибудь очередной своей поездке в Нижний Новгород, или в Самару, или Саратов, он неутомимо ездил по всей России с лекциями, залы на его лекциях ломились от желающих услышать его, Павел Николаевич был страстным оратором, он был убеждён, что русский человек должен освободиться от духовного рабства, должен осознать ответственность за свою судьбу, за судьбу своей страны, должен научиться сам решать свои проблемы.

Власти боялись Павла Милюкова и постоянно то сажали его в тюрьму, то высылали из России, но это ничуть не пугало Павла Николаевича и не убавляло его пыла. Выйдя из тюрьмы, вернувшись из ссылки, он продолжал своё дело с той же страстностью...

Павел Милюков был одним из образованнейших людей России того времени. Круг его интересов был необычайно широк, он был членом Общества истории и древностей российских, членом Московского археологического общества, Общества естествознания, географии и археологии. Вёл просветительскую деятельность в Московском комитете грамотности, в Комиссии по самообразованию, был магистром русской истории, его тема – государственное хозяйство России первой четверти 18 века и реформы Петра Великого. Эта работа была удостоена премии им. С. Соловьёва. Основной фундаментальный труд Павла Милюкова – «Очерки по истории русской культуры».

Главным делом своей жизни Павел Николаевич считал пробуждение общественного самосознания в России. Он радел о разумном устройстве Российского государства, он был убеждён, что у России есть все основания пойти по европейскому пути развития, был убеждён, что в России должны быть конституция и демократия. Поэтому он и возглавлял партию кадетов – конституционных демократов – самую прогрессивную на то время партию в стране.

* * *

А Николай Фёдорович Каптерев радел о разумном устроении русской церкви, которая должна просвещать души верующих, а не надевать на них шоры.

При встречах говорили о Никоне, о старообрядчестве, а также об отношениях русской православной церкви со своей старшей сестрой – греческой православной церковью, и, вообще, об отношениях русской церкви с Востоком, откуда и пришло на Русь православие, но со временем обросло ракушками предрассудков...

Николай Фёдорович работал с архивами в Лавре, он был первым человеком, который прикоснулся к ним, узнал о том, что многие русские православные святыни – ложные. И он смело говорил и писал об этом. Он был убеждён: настоящая вера не должна бояться правды. Настоящая вера не может быть зашоренной, она смотрит правде в глаза – и от этого становится только сильнее. Потому что вера не должна быть опутана ложью, страхом и предрассудками.

* * *

Конечно, маленький Валерий не всё понимал, слыша разговоры взрослых, но самое главное он чувствовал и понимал, впитывал умом и сердцем: настоящая вера не боится правды. Человек не должен быть рабом предрассудков. Если человек делает то, во что верит, он не должен бояться. И должен делать своё дело наперекор всему! Если дело праведное, то Бог его не оставит и поможет ему. И – не забывать: человеку дана свобода воли, свобода выбора, и человек должен сам решать свою судьбу.

Его восхищали Николай Фёдорович и Павел Николаевич.

* * *

Маленький Валерий горячо любил закаты в Сергиевом Посаде. Он был уверен, что таких закатов нет больше во всём свете! Когда десятки куполов Лавры и храмов вокруг Лавры полыхают на солнце... И в это самое время на всех колокольнях звонят ко Всенощной... И цветёт в каждом палисаднике лиловая, сиреневая и белая сирень...

Эти закаты, преломлённые в призме его души, эту сирень и птиц, летящих сквозь закат, мы увидим потом на картине «Вечерний звон»....

* * *

А ещё во дворе Лавры всегда было много кошек!.. Валерий гонялся за ними, подкрадывался осторожно, хватал, гладил, щекотал, готов был расцеловать каждую кошачью морду, он обожал этих тёплых, урчащих, свободолюбивых животных!

И было в Лавре много цветов, которые очень веселили его детскую душу. И он мечтал, чтобы в раю, когда он там окажется, было много цветов и много кошек.

Пройдут годы – и цветы, и кошки тоже будут привольно жить на его картинах...

ПЁТР КАПТЕРЕВ

Когда Валерию было семь лет, отец повёз его и Сашеньку в Петербург – в гости к ещё одному своему дядюшке – Петру Фёдоровичу Каптереву.

Перед поездкой они по традиции пошли поклониться Иверской иконе. Это была не только их семейная, это была давняя московская традиция. Многие москвичи приходили к Иверской перед началом важных дел, или перед дальней дорогой. Даже императорская семья, приезжая в Москву из Петербурга, непременно приходила поклониться Иверской, а перед отъездом приходила сюда попрощаться. Маленькая часовня у Воскресенских ворот, на входе на Красную площадь, была, наверное, самым намоленным местом в Москве. Эту часовенку можно было бы назвать сердцем Москвы...

* * *

А Петербург Валерию не очень понравился, он ему показался холодным и слишком правильным. Он любил Москву с её кривыми улочками-переулочками... С сиреневыми зарослями на весенних бульварах...

Но зато ему очень понравилась квартира дядюшки на Лиговском проспекте, забитая битком книгами, понравился сам дядюшка, с тёмной короткой бородой и тёмными сверкающими глазами, понравилась его энергичная, пламенная речь, как он горячо говорил о детях, о семье... Хотя своей семьи не имел, но детей любил всем сердцем и очень хотел научить всех, и воспитателей, и учителей, а в первую очередь родителей – понимать детей, понимать каждого ребёнка, видеть и ценить его уникальность...

На рабочем столе у Петра Фёдоровича лежала табличка, с выгравированными словами, и эти слова врезались в память Валерию на всю жизнь: «Христианин. Гражданин. Педагог. Всё для людей, ничего – для себя». Дядюшка объяснил своему внучатому племяннику, что это слова с могильного камня педагога Песталоцци, и что он, Пётр Каптерев, взял их себе как завет жизни: «Всё для людей, ничего – для себя».

СОН НА ДЕРЕВЕ

Ездили они и в Уфу – в гости к старшему брату отца – Владимиру Александровичу, который в Уфимской семинарии преподавал богословие.

Совсем маленькая, по сравнению с Москвой, зелёная провинциальная Уфа покорила Валерия своими крошечными домишками с резными ставнями и большими буйными садами...

...Пока взрослые сидели в беседке, увитой вьюнком, разговаривали и пили чай из самовара, а сёстры Верочка, Нина и Ксения со смехом бегали по саду, ловя белых бабочек, и сами, в своих белых платьицах, похожие на бабочек, Валерий забрался на большую грушу в глубине дядюшкиного сада, угнездился там, и чуть не уснул под мерное жужжание пчёл... Да, пожалуй, что всё же уснул, коротко, но сладко...

Его душа с детства была пропитана светом христианства. Его никогда не пугали Богом, не говорили, что Бог может «покарать» за шалости, Валерий с первых лет жизни знал от отца и от деда Александра, что Бог – «податель жизни», что Он сотворил весь этот великолепный мир. Валерий верил в победу жизни над смертью. С раннего детства свято верил в то, что Христос воскрес. На Пасху, во время крестного хода, он всегда переживал ни с чем не сравнимое ликование...

Детство его было полно ярких впечатлений, незабываемых встреч, полно общения с удивительными людьми, которые все были его близкими родственниками. Его детство было счастливым – как этот короткий, но сладкий сон – среди добрых могучих ветвей старого дерева, в лучах ласкового солнца, под уютное жужжание пчёл...

Часть 2
ВРЕМЯ ДЕЛАТЬ ВЫБОР

10-Е ГОДЫ:
МЕЖ ТРЁХ РЕВОЛЮЦИЙ И ДВУХ ВОЙН

Надо заметить, что это были совершенно удивительные годы в России, эпоха короткая, но феерически яркая... Если бы не военный октябрьский переворот семнадцатого года, то Россия, с её огромным духовным и интеллектуальным потенциалом, могла бы очень быстро стать вровень с цивилизованными странами Запада. И сейчас не плелась бы в хвосте мирового сообщества, а могла быть мировым лидером. Но то, что с Россией сделали большевики...

Мы все уже знаем, что они с ней сделали. И вот, расхлёбываем последствия повторного рабства – вторичного аутизма, которым болел народ огромной советской империи семьдесят лет, спрятанный от мира за «железным занавесом»...

* * *

И всё же было это короткое, удивительное время – на рубеже веков, меж трёх революций. Теперь, оглядываясь на то время, спустя целое столетие, можно увидеть, что начало XX века было временем свободы. Реальной свободы, которой Россия не знала никогда прежде. И не знала никогда потом...

Фантастический расцвет всех искусств! Немирович-Данченко и Станиславский открывают первый в России общедоступный Художественный театр, который будоражит Москву каждой новой премьерой...

Трудно себе сегодня представить, но было это короткое время, когда они все писали одновременно – эти гении, эти могучие таланты: Толстой и Чехов, Куприн и Бунин, Розанов и Горький, Блок и Андрей Белый, Гумилёв и Ходасевич, Мандельштам, Бальмонт, Волошин, Хлебников, Саша Чёрный, Цветаева, Ахматова...

Россия на рубеже веков дала миру целое созвездие мыслителей! Соловьёв, Булгаков, Лопатин, Лосский, Франк, Бердяев, Флоренский...

Живопись: Врубель, Бенуа, Куинжи, Бруни, Кустодиев, Петров-Водкин, Шагал, Кандинский, Лентулов, Куприн, Фаворский, Кузнецов, Коровин, Фальк, Малевич, Филонов, Борисов-Мусатов...

В музыке блистают три гения: Рахманинов, Стравинский и Скрябин. В опере – Фёдор Шаляпин, в балете – Анна Павлова...

Импрессарио и меценат Сергей Дягилев устраивает в Париже «Русские сезоны», которые производят настоящий фурор. Не только Париж, не только Франция, но вся Европа покорена «этими удивительными русскими». В Европе вспыхивает мода на всё русское.

* * *

В это же время – небывалый расцвет науки, медицины: Циолковский, Пирогов, Сеченов, Павлов, Менделеев, Войно-Ясенецкий...

Не отставала от науки и техника: строятся мощные заводы, железные дороги – до Урала и Средней Азии, вглубь Сибири, строятся мосты через широкие русские реки, в том числе и через сибирские – Обь, Енисей... Россия, благодаря этому, стремительно становится единым экономическим и культурным пространством. Это время вошло в историю России как «серебряный век».

Бурно развивается меценатство. На деньги крупных купцов строятся театры, больницы, типографии. Сытин печатает огромными тиражами дешёвые доступные книги для народа, открываются картинные галереи, молодые талантливые художники на деньги щедрых спонсоров отправляются на учёбу за границу – во Францию, Италию, Голландию...

* * *

В 1906 году парижанам была представлена выставка «Два века русской живописи и скульптуры». Потом она демонстрировалась в Берлине и Вененции. Это был настоящий триумф русского искусства.

Такого яркого расцвета русской живописи не было никогда дотоле в истории русской культуры и, видимо, уже не будет.

На рубеже веков и в начале ХХ века совершенно равноправно и практически одновременно развиваются самые разные живописные направления. Одно только беглое перечисление их может привести в изумление современного читателя. Итак...

Модерн и символизм, эфиризм, пышущий красками фовизм, эпатирующий дадаизм, натурализм и лубок, примитивизм, академический реализм и поэтический реализм, импрессионизм и лучизм, экспрессионизм и пассеизм, сецессионизм, абстракционизм, супрематизм и сюрреализм, аналитизм, кубизм, футуризм... Одним словом, цветут все цветы!

Ещё не обсохла краска на гениальных полотнах Айвазовского и Левитана, Куинджи и Врубеля, ещё не отложили в сторону свои кисти суровые «передвижники» во главе с Ильёй Репиным, работают в полную силу Бакст и Бенуа, пишут яркие жанровые полотна Малявин и Кустодиев, создают свои поэтические пейзажи Борисов-Мусатов и Бялыницкий-Бируля, активно участвуют в выставках непохожие друг на друга Машков и Шемякин, братья Коровины (Константин – импрессионист, Сергей – передвижник), Бакшеев и Лансере, Бродский и Юон, Гончарова и Сарьян, Куприн, Шевченко, Петров-Водкин, Судейкин, Уткин, Фальк, Фаворский...

* * *

Десятки обществ объединяют художников самых разных направлений. Достаточно только беглого перечисления, чтобы увидеть, что художественная жизнь России того времени была необычайно активной и яркой.

«Мир искусства», в него вошла живописная элита России.

«Московское общество любителей художеств» (МОЛХ), оно объединяло художников, меценатов, коллекционеров, издателей, его членами были Третьяков и всё тот же неутомимый Лев Толстой. В задачах общества – организации выставок и создание национальной, общедоступной художественной галереи, а также поддержка молодых художников, забота о бедных и престарелых художниках и их семьях.

Далее...

«Общество русских акварелистов», «Императорское общество поощрения художеств», «Союз русских художников», «Профессиональный союз художников-живописцев», «Союз молодёжи», «Товарищество независимых», «36 художников», «Община художников», «Московское товарищество художников» (МТХ), «Московский салон», «Алая роза», «Голубая роза», «Синий всадник», «Башня», «Венок», «Изограф», «Гилея», «Общество имени Куинджи», «Бубновый валет», «Ослиный хвост...»

Перечислять можно очень долго, ибо художественных обществ в ту пору было великое множество!.. И все эти общества устраивали выставки, пропагандируя и популяризируя свои методы и направления. В России был настоящий выставочный бум!

* * *

Новейшие течения русского искусства начала ХХ века вывели Россию в авангард мировой живописи того времени. Если погрузиться в живописную эпоху России начала XX века, то можно увидеть и почувствовать, что это – ОКЕАН!..

Который теперь принято называть коротко: «русский авангард». Но в океане том было великое множество самых разных направлений и течений, и глубин...

В начале XX века живопись осознала свои безграничные возможности, вырвавшись из рамок реализма и ощутив дивный простор свободы... Живопись обнаружила, что она может быть абстрактной, беспредметной, сюрреалистической – разной!

В понятие по названию «русский авангард» входят: символизм Милиоти, лучизм Ларионова и Кузнецова, модерн Серова и Рериха, импрессионизм Константина Коровина, примитивизм Грищенко и Шагала, кубофутуризм Лентулова, аналитизм Филонова, супрематизм Малевича, экспрессионизм Кандинского, констуктивизм Родченко и Татлина...

Русские художники получают на выставках в Европе самые высокие награды.

* * *

Бенуа и Дягилев, возглавлявшие «Мир искусства», издавали журнал с таким же названием, устраивали выставки по всей России, стремясь приобщить к культуре многие слои населения.

Современный читатель удивится: почему сто лет назад была так востребована живопись? Да по очень простой причине: фотография и кинематограф были ещё в зачаточном состоянии, для широких масс населения их просто не существовало, телевидения не было, о компьютерах даже не мечтали. Радио? Оно тоже едва только зарождалось.

И надо признать, что живопись сто лет назад была действительно одним из самых востребованных видов искусства. Ведь картину может увидеть и воспринять не только образованный, но и неграмотный человек, который книг не читает. Картина наглядна, образна, она доступнее для понимания, чем классическая музыка, опера или балет.

Живопись была окном в большой мир, а так же в мир человеческой души...

* * *

В начале XX века именно живопись выступала инициатором новых движений и направлений в искусстве. Быть в ту пору живописцем – это означало быть на острие жизни!

Живопись стремилась к преобразованию общества, она сильно влияла на умы и настроение зрителей, она бунтовала против всего старого, рушила пропылённые клише и каноны, она была устремлена в будущее...

Наэлектризованная атмосфера меж двух войн и трёх революций высекла этот феномен – русский авангард.

* * *

Одно из самых посещаемых мест в Москве – это Музей современной западной живописи. Сезанн и Матисс, Ван-Гог, Гоген, Фуо...

Сезанн сводит всех с ума. Трудно ему не подражать, и мало кто из художников, особенно молодых, удержался от этого соблазна, мало кто не подпал под влияние гениального француза. Даже возникает течение в русской живописи, которое искусствоведы назовут «московский сезаннизм».

Если посмотреть на живопись самых разных русских художников начала ХХ века, то видишь, что практически никто не избежал влияния Сезанна: Лентулов, Куприн, Шемякин, Фальк, Шевченко, Барто... Длить этот список можно долго.

А вот Петров-Водкин, талантливый сын бедного сапожника из маленького городка Хвалынска, ездивший на деньги спонсоров на учёбу во Францию, был покорён Матиссом, в особенности, его «Красным танцем» – его могучей динамикой... Некоторые думают, что «Купание красного коня» Петрова-Водкина – это прославление октябрьской революции. Да нет же! «Красный конь» Петрова-Водкина был рождён «Красным танцем» Матисса задолго до октябрьской революции...

* * *

Художник-авангардист, теоретик искусства Алексей Грищенко обосновывает в своих искусствоведческих трудах найденный для себя живописный стиль, он называет его «Цветодинамос, или тектонический примитивизм».

Валерий Каптерев учится в это время ещё в гимназии и не подозревает, что будет иметь к «цветодинамосу» прямое отношение.

* * *

Многие русские художники, литераторы, артисты успели до октябрьской революции съездить в Европу. Взаимодействие культуры европейской и русской было огромным и плодотворным.

В то время съездить за границу было просто, недорого и полезно. Можно было пройти курс в любом европейском университете, или походить на занятия в мастерскую к любимому художнику. Можно было посидеть с этюдником на любом французском бульваре... Сходить в Лувр. Побродить по музеям Италии, Голландии...

Поездка за границу была делом самым обычным. Мир был открыт для каждого, кто его хотел увидеть.

И – В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ...

И в это же время страну потрясают громкие террористические акты по всей стране, организованные Борисом Савинковым, лидером «Боевой организации» партии социалистов-революционеров. Это – самое агрессивное террористическое формирование начала ХХ века. Русские террористы показывали миру пример непримиримости и жестокости.

С 1902 по 1911 годы члены «Боевой организации» совершили множество покушений на высокопоставленных чиновников Российской империи и на представителей правоохранительных органов. От рук террористов погибли 2 министра, 33 генерал-губернатора, губернатора и вице-губернатора, 16 градоначальников, 7 адмиралов и генералов... Всего было совершено 263 покушения, многие – со смертельным финалом.

Террористические акты стали в России почти что обыденностью, и это, конечно же, действовало очень пагубно на человеческое сознание: заповедь «не убий!» попиралась с лёгкостью и лихостью. Молодёжь, даже из хороших семей, рвалась пополнить собой ряды «бомбистов».

В начале ХХ века в России нарабатывались страшные, бандитские традиции – кровавой расправы с теми, кто тебе по каким-то причинам не мил, у кого другое мировоззрение. Традиции «короткого разговора» (весьма далёкие от традиций демократических, цивилизованных стран) вошли в обиход русской жизни и, увы, пока ещё из неё не ушли, даже сто лет спустя...

От рук карателей гибли не только чиновники. Савинков являлся инициатором убийства молодого и граждански активного священника Гергия Гапона – прекрасного оратора и создателя партии русских фабрично-заводских рабочих, который уж никак не являлся «плохим чиновником», а был горячим поборником интересов рабочих.

Савинков упорно готовил убийство и командующего Черноморским флотом адмирала Чухнина.

Но самое сильное потрясение пережила страна, когда в 1905 году активистом террористической организации Каляевым был убит Великий князь Сергей Александрович – московский градоначальник, дядя царствующего Николая II.

Потрясло и то, как повела себя жена Великого князя – Елизавета Фёдоровна. Она пришла в камеру к убийце своего мужа и подарила Каляеву иконку. И тот иконку из её рук принял, хотя считал себя атеистом. В ту минуту он осознал, какую боль причинил ни в чём не повинной женщине...

Примечательно то, что главный террорист страны Борис Савинков был не только убеждённый бомбист, но и известный писатель. Многие интеллигенты, особенно из среды литераторов, дружили с ним: Мережковский и Гиппиус, Волошин и другие. Многие искренне считали Савинкова борцом за народное счастье.

Стало быть, общество как бы одобряло кровавый террор?..

НАВОДНЕНИЕ

В 1908 году, в апреле, в результате резкого и сильного потепления, после необычайно снежной зимы, на Страстной неделе случилось в Москве великое наводнение. Оно началось в подмосковных деревнях Мнёвники и Терехово – река Москва стремительно вышла из берегов. Так же и в центре города уровень воды в реках Москва, Яуза и в Водоотводном канале за сутки поднялся почти на десять метров! Треть города оказалась затоплена, в особенности Замоскворечье, а также Неглинная, Трубная площадь, Цветной бульвар – все низменные части города.

Валерий с родителями ходили смотреть на море на Трубной площади...

Стихия – это страшно и прекрасно одновременно. Многие улицы превратились в реки. Москву называли в те дни Венецией, пять дней вода держалась на высоком уровне, по улицам и бульварам плавали на лодках... По другим улицам можно было проехать на извозчике, и лошади шли где по колено, а где почти по брюхо в воде...

Со всех московских мостов в те дни свисали до самой воды верёвки. Это для того было придумано, чтобы человек, если он оказался в воде, и его понесло течением, мог бы ухватиться за верёвку и спастись.

Удивительно, но больших жертв от этого чрезвычайного стихийного бедствия удалось избежать – спасательные работы были организованы очень хорошо. Во время наводнения утонуло всего два человека. И все вокруг этому чрезвычайно радовались.

Но Валерия поразили и запомнились на всю жизнь слова отца. Отец сказал: «Недопустимо так говорить: утонуло всего два человека. А если бы это были наши близкие люди?..» Ещё отец сказал: «Каждая человеческая жизнь – драгоценна и неповторима».

В те драматические дни из многих русских городов сочувствующие слали в Москву продукты питания и одежду. Все ощущали себя одной большой семьёй. Как в 1903 году – когда вся Россия праздновала причисление к лику святых Серафима Саровского... Валерию было всего три года тогда, но он на всю жизнь запомнил праздничный, летящий к небу колокольный звон, маму в белом платье, похожую на цветок, и слёзы радости на глазах у отца...

Отец сказал: «Народ един в горе и в радости».

В ОДЕССЕ

В том же 1908 году Всеволода Каптерева отправляют от страхового общества, где он служил, на два года в командировку в Одессу. Он берёт с собой семью, и эти два года слились в воспоминаниях Валерия в один бесконечный день счастья...

Каптеревы снимали квартиру в Приморском районе – на 4-ой станции Большого Фонтана. И весёлая конка каждое утро увозила Валерия с мамой Сашенькой к сверкающему синевой морю...

Маленький храмик у моря, почти игрушечный... Белый песок на берегу, белые хрустящие ракушки... Цветение вишнёвых садов в маленьких двориках у моря... Цветение вишен сменялось цветением яблонь, белых акаций, каштанов... Город цвёл с ранней весны до поздней осени... Даже в ноябре в воздухе пахло весной... Короткие зимы были мягкими и почти бесснежными. Но когда снег всё же выпадал, он был тёплый и ласковый... и похож на лепестки вишен и яблонь...

Лица многочисленных родственников и маминых подруг слились в румяный, смеющийся хоровод... Оказалось, что вторая бабушка Валерия – по маме – осетинка. Дед Иван ездил в молодости в Осетию – он покупал там для своего завода горячих осетинских коней. И увидел там красавицу, в которую влюбился с первого взгляда...

Когда Сашенька была ещё ребёнком, мать пела ей осетинские колыбельные песни и любила наряжать её в национальные платья, которые шила своими руками. Как все осетинские женщины, она была большой мастерицей рукоделия, с большим вкусом и ярким видением красоты, – и дочь её Сашенька всегда носила необычные наряды.

Любовь к национальным нарядам сохранилась у Сашеньки на всю жизнь. Кстати: в своём любимом осетинском платье она сфотографировалась с Всеволодом накануне их венчания...

Может, именно от бабушки по материнской линии Валерий унаследовал страсть к художеству, желание творить красоту своими руками.

* * *

В Одессе у Валерия обнаружились три двоюродных брата – его ровесники. Так что было с кем носиться по берегу моря, было с кем строить песчаные замки...

От той поры осталась одна-единственная фотография, на которой запечатлён младший брат Сашеньки, Николай, который был ещё не женат, но прекрасно ладил со своими многочисленными племянниками, а они все обожали его. На фотографии – молодой бравый офицер, темноглазый, с красивыми чёрными усами, а по правую и по левую руку – его племянники, практически одногодки – четыре мальчугана семи-восьми лет, с прекрасными умными лицами – дети «ещё той эпохи»... Дети ещё не убитой и не изуродованной России...

* * *

И был в Одессе Ипподром, на котором когда-то познакомились Всеволод и Александра... Ипподром – недалеко от их дома, здесь же – на 4-ой линии Большого Фонтана. Потрясающий запах, который обнимал ещё на подходе к Ипподрому, и кружил голову... Храп коней... их тёмные, летящие по ветру гривы, горящие глаза... И мама, Сашенька, счастливо хлопающая в ладоши от восторга... Она обожала лошадей!

* * *

А в сентябре 1909 года в Одессе был полёт воздушного шара с писателем Куприным! И шар потерпел катастрофу, но все остались живы. Но пока ещё это не выяснилось, вся Одесса только и говорила, что о безумном смельчаке Куприне! И о его друге – цирковом борце Иване Поддубном. Эта парочка любила опасные приключения. Слава Богу, всё закончилось благополучно.

Они видели Куприна и Поддубного в цирке, Куприн был здесь завсегдатаем.

Для Валерия каждый поход в цирк был огромной радостью.

* * *

И были в Одессе, в марте 1910 года, первые полёты на аэропланах первых русских лётчиков – Михаила Ефимова и Сергея Уточкина! Отец был совершенно счастлив. Восторг переполнял его. Столько было разговоров!..

К сожалению, сам отец не смог стать пилотом из-за своего высокого роста – его длинные ноги просто-напросто не помещались в маленькой кабине аэроплана. Конечно, отцу было досадно, но он никогда никому не завидовал.

* * *

Что для Валерия было в Одессе самым главным?

Конечно, море! И – птицы!.. Чайки, бакланы, голуби, горлицы... Великое множество птиц – такое птичье многоголосие!.. И – белопенное цветение с весны до осени...

И три брата. И цирк!

* * *

Почему они вернулись в Москву? Почему нельзя было остаться на юге, у моря?.. Где его не мучила ангина, где родители были так счастливы, а уж как он был счастлив!..

Но они всё же вернулись – домой.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ

В 1910 году они вернулись в Москву и поселились уже не на Мясницкой улице, а в Замоскворечье, в Кадашах – в доме № 20 на набережной Водоотводного канала.

Вскоре эта набережная будет переименована в Кадашевскую.

Уже в Москве Валерий пошёл в гимназию, ему было десять лет, его по-прежнему увлекали биология, история и география, и он хотел, как Павел Каптерев, учиться после гимназии в университете.

Он сразу влюбился в Замоскворечье, которое ему напоминало Одессу – здесь было много маленьких домиков и палисадников, заросших сиренью, вишенками и яблонями...

Водоотводный канал и Москва-река – это, конечно, не море, но всё же! А главное – из окон их квартиры был виден Кремль! И каждый день, на закате, купола полыхали...

СМЕРТЬ ТОЛСТОГО

В том же 1910 году умер великий старик Лев Толстой. Изгнанный за свои религиозные искания из официальной церкви. Не вписывающийся в её рамки. Всю жизнь бившийся над вопросом: как усовершенствовать человеку самого себя и окружающий мир?..

Он не нашёл на этот вопрос ответа. Но то, как он его упорно и бесстрашно искал, ставило его в разряд учителей жизни. Россия сознавала, что потеряла великого человека. На его похороны съехались со всей России тысячи людей, и очень много молодёжи – последователей его учения опрощения. Он был граф, но не хотел быть барином – ходил в простой одежде и много, наравне с крестьянами, работал физически, он считал, что свой хлеб каждый человек должен заработать своим трудом.

Мама Сашенька плакала... В семье в те дни вспоминали наказ Толстого относительно Валерия: «Этому ребёнку нужно дать как можно больше свободы!»

ПЯТНИЦКАЯ УЛИЦА

Это была самая главная и самая красивая улица Замоскворечья. На Пятницкой улице находилась огромная типография известного издателя Ивана Сытина и множество книжных магазинов, а в них – новые, пахнущие свежей типографской краской книги!..

Многие свои проекты Сытин задумал и осуществил вместе с Толстым. Это были два гиганта просвещения России – Толстой и Сытин. Никто не сделал для просвещения России на рубеже XIX и XX веков так много, как Толстой и Сытин.

Толстой одно время жил тут же, на Пятницкой, и Валерий, идя в свой любимый книжный магазин, каждый раз проходил мимо бывшего дома Толстого, уютного двухэтажного особняка, с садом за чугунной оградой... И было ему очень жаль, что он уже никогда не встретит на этой улице широко шагающего худого старика с нестриженной, растрёпанной бородой…

ПО ДОРОГЕ В ОМСК

Летом 1911 года, он с родителями едет в Омск – в гости к Александру Михайловичу Каптереву, двоюродному брату отца. Дядя Александр служит священником недалеко от Омска, в селе Катоинка. Он давно уже звал их к себе в гости – посмотреть Сибирь. Каптеревы – дружная семья, они любят навещать друг друга.

И вот они первый раз едут в Сибирь. Сладко засыпая под стук колёс, Валерий слышит голос отца: «Завтра за окном мы увидим Сибирь...» Засыпая, он представляет себе дремучую тайгу и медведей, выходящих из глухой чащи поглазеть на проходящий поезд...

Утро. Он приникает к окну... И что же? Вместо тайги с медведями – изумительно красивые поля, нежно окаймлённые лесами... А на полях колосится пшеница!..

Да, вовсе не тайга с медведями, а поля за окном, которые обживают крестьяне, приехавшие сюда по столыпинским реформам. Отец рассказывает сыну о реформах Столыпина. Валерию уже одиннадцать лет, взрослый мальчик. Слушая рассказы отца, он понимает, что Столыпин – великий человек.

А ещё отец рассказывает о том, что совсем близко отсюда – бескрайний и таинственный Туркестан – степи и пустыни, горы и мечети, ослики и верблюды... Сам отец до Туркестана так и не доехал, но много читал о нём.

В душе Валерия в ту минуту вспыхивает острая мечта там побывать. «Туркестан!..» – это прозвучало для него как призыв, как сигнал из будущего...

* * *

Великого реформатора Петра Столыпина убили в том же, 1911 году.

Во время одиннадцатого покушения на него, совершённого в Киеве Дмитрием Богровым, Столыпин получил смертельное ранение, от которого через несколько дней скончался. Стало быть, не все хотели перемен в стране, или, по крайней мере, не таких, какие предлагал Столыпин?..

Ему было всего сорок девять лет, остались сиротами шестеро малых детей.

Мама Сашенька плакала...

КНИГОЧЕЙ

...И была в Замоскворечье стрелка острова на Водоотводном канале, поросшая сладким крыжовником... Это были настоящие крыжовниковые чащи! В тёплое время года там можно было уединиться с книгой...

Страстный книгочей. Таким Валерий Каптерев останется на всю жизнь.

Его одинаково влекли античность и восток... Сытинская серия для самообразования по всем отраслям знаний была им с жаром востребована. Заворожённый рассказами отца про Туркестан, Валерий поглощал всё, что находил о Средней Азии. Он изучил историю Ташкента и Бухары, прочёл про Великий Шёлковый путь, прочёл историю присоединения к России казахских улусов...

Он был рад, что Россия не захватывала казахов (как это было с Ташкентом), казахи сами попросились под российское подданство. Значит, к ним будет не стыдно ехать... Он поедет к казахам как друг, а не как захватчик. Почему-то его более всего привлекал именно Казахстан – своей необъятностью и своей удалённостью от цивилизации. Хотелось когда-нибудь вкусить природной, кочевой, по настоящему вольной жизни...

Журналы «Вокруг света», они выходили еженедельно. Ему хотелось бы повторить судьбу Марко Поло и Миклухо-Маклая... Мечта о больших путешествиях владела его душой...

Это были очень важные годы в его жизни – отрочество и ранняя юность. Взгляд внутрь вещей и явлений. Страстная любознательность и пытливость.

* * *

И ещё была Третьяковская галерея здесь же, в Замоскворечье, – в Лаврушинском переулке. Нет, что ни говори, а Москва – замечательный город!

ОН ЖАДНО ВПИТЫВАЛ ЖИЗНЬ

Ежедневные закаты за окном на Кадашевской – это щедрая Божья палитра. Ежесекундно меняющаяся...

А как прекрасно небо утреннее, глубокое и чистое! Валерий был по природе «жаворонком», всю жизнь просыпался рано. Даже когда ещё был малым ребёнком, на Мясницкой, просыпался раньше няни, спокойно лежал и смотрел в окно. Не плакал, не просил еды и питья, – а блаженно смотрел в окно...

Небо, небо его завораживало... Светло-серый, нежный жемчужный цвет облаков... (Когда-нибудь мы увидим его на каптеревских картинах.) Все оттенки красного и оранжевого... Небо дарило ему краски для его будущих картин...

Весёлые ангелы прилетали к нему из пушистых, просвеченных солнцем, облаков... Смешные чудовища, непонятные сущности жили в облачных замках и пещерах... Сколько дивных образов подарили ему облака!.. Многие из них, спустя годы, воплотятся на его холстах, в его рисунках, на его картонах.

А порой страшные демоны глядели на мальчика из грозовых, чёрных туч...

И – птицы, птицы проносились за окном, свободные и счастливые... Он с детства влюбился в птиц, как в своих тайных товарищей. На всю жизнь он заключил с ними союз. С птицами, с облаками, с небом, с закатами и восходами...

Валерий чувствовал в своей душе Бога жизни, Бога радости. И этот жаркий закат за окном, раскачивающий пылающие купола, и неумолчные стаи птиц, несущиеся сквозь растрёпанные облака, и умопомрачительная сирень в тихих двориках Замоскворечья, – всё говорило о радости и о великом смысле каждого дня...

СМЕРТЬ ДЕДА В 1913 ГОДУ

Кончилось детство. В одно мгновение...

Они собирались навестить деда в Тифлисе, где он служил последние годы, но – не успели...

...Протоиерей Александр Каптерев не мог жить на покое, в «заштате». «Ведь старость – это вовсе не старость, если ты молод душой!» Он страстно хотел осуществлять своё призвание – служить Богу и людям, как он служил всю жизнь – в храме, перед алтарём.

К сожалению, вблизи Москвы служить ему так и не позволили.

В 1909 году Александр Фёдорович овдовел. Но не пал духом. А решил начать новую жизнь – взял да уехал в Закавказье. В шестьдесят восемь лет! И в православной Грузии, не знавшей проблем раскола и старообрядчества, обрёл своё счастье. Он получил приход в маленьком храме у железной дороги... И к нему тут же потянулись люди...

А вскоре опытный и энергичный пастырь был переведён в Тифлис. Ему на ту пору было 72 года. Но прослужить долго Тифлисе ему было не суждено...

Сыновья протоиерея Александра Каптерева ездили в Грузию на похороны отца.

Из Тифлиса Всеволод Александрович привёз визитную карточку благочинного Закавказских железных дорог протоиерея Александра Фёдоровича Каптерева, его прекрасный фотографический портрет, сделанный в Тифлисе, и газету «Кавказ» с некрологом.

Визитную карточку деда, его портрет и газету «Кавказ» Валерий бережно хранил всю жизнь. Но в советские времена не показывал никогда и никому...

(Далее текст некролога приводится полностью, с некоторым изменением дореволюционной орфографии и минимальными стилистическими поправками).

ПРОТОИЕРЕЙ АЛЕКСАНДР ФЁДОРОВИЧ КАПТЕРЕВ

(из газеты Кавказ № 295 от 29 декабря 1913 г.)

24-го декабря, накануне празднования христианским миром начала земной жизни Божественного Учителя, неумолимая смерть пресекла жизнь одного из ревностных проповедников Его учения. Сомкнулись уста, полвека неустанно проповедывавшие с церковного амвона, с учительской кафедры, с книжных страниц евангельский призыв к миру, любви, всепрощению. Перестало биться сердце пастыря, проникнутое высокою, бескорыстною любовью к ближнему, сердце, скорбевшее скорбями пасомых, радовавшееся их радостями: почил от земных трудов протоиерей А.Ф. Каптерев, благочинный церквей Закавказских железных дорог и законоучитель Тифлисского городского 6-классного железнодорожного училища.

Непродолжительна была деятельность отца Каптерева в семье служащих Закавказских железных дорог, но деятельность эта, измеряемая не временем, а вложенною в неё любовью, надолго сохранится в сердцах всех, кого жизнь приводила в соприкосновение с ним.

Не внешними мишурными отличиями отмечена свыше чем семидесятилетняя жизнь отца Каптерева, а проникновенным служением делу Христову, духовнопросветительной деятельностью среди паствы своей.

Происходя из скромной семьи сельского священника московской епархии, родившийся в 1841 году, А. Каптерев по окончании курса в Московском Донском духовном училище и в Спасо-Вифанской духовной семинарии, начал священнослужительскую деятельность свою в 1864 году на скромном посту диакона Богоявленского собора гор. Богородска, Московской губернии.

Через семь лет отец Александр рукополагается во священники того же Богоявленского собора, и здесь открывается широкая арена применения его высоким душевным качествам, неиссякающей жажды живой деятельности.

Многолетнее служение отца Каптерева нуждам церкви и паствы в городе Богородске отличалось его широкою доступностью для всех, добротою, отзывчивостью к нуждам духовных чад, энергией во всяком полезном начинании.

Много внимания и труда отдавал отец Александр делу религиозно-нравственного просвещения, устраивая чтения и беседы со взрослыми, и отдельно с их детьми.

Особенно широко развёртываются педагогические способности отца Александра с назначением его в 1886 г. наблюдателем церковно-приходских школ по благочинию города Богородска.

Четвертьвековое служение отца Каптерева в должности священника Богоявленского собора города Богородска, отмеченное возведением его в сан протоиерея, сменяется в 1896 году не менее плодотворною деятельностью в должности законоучителя мужской гимназии в городе Серпухове, Московской губернии.

Здесь нашёл отец Каптерев широкое поле для применения своих врождённых педагогических способностей, и тот, кому удавалось быть на уроках редкого по методическим приёмам и по любви, вносимой в дело преподавания, законоучителя, признаёт, что в могилу сошёл выдающийся пахарь нивы Христовой.

Но не только устным словом ограничивал отец Каптерев свою законоучительскую деятельность, последняя выразилась также в вышедшем в 1905 году в свет и выдержавшем три издания печатном труде «Уроки по Закону Божиему Ветхого и Нового завета».

Удалясь в 1909 году за штат, отец Каптерев, по характеру неспособный к жизни безъдеятельной, возобновляет в 1910 году свою многополезную пастырскую деятельность в далёком Закавказье, в должности священника железнодорожной церкви на ст. Самтреди, закавказских ж.дорог, и вновь отдаёт силы законоучительству в местном железнодорожном училище.

Искренними слезами проводила в 1912 г. железнодорожная семья служащих ст. Самтреди своего любимого духовного отца, переведённого в город Тифлис на должность благочинного церквей Закавказских железных дорог.

Здесь он со свойственной ему редкой энергией посвящает себя делам благочиния и с юношеским жаром принимает деятельное участие в создании на добровольные пожертвования служащих дорог величественного храма в память трехсотлетия царствования Дома Романовых.

Принять участие в освящении храма-памятника, послужить в нём делу Христову было заветною мечтою пастыря, но пути Господни неисповедимы, и 24-го декабря 1913 года, в пять часов пополудни, перестало биться сердце того, кто в священно-служительской деятельности своей руководился святыми словами апостола: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, но любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий».

Г. Берг

Отец Александр Фёдорович Каптерев никогда не был «медью звенящей, или кимвалом звучащим», ибо имел много любви к своим ближним, к своим духовным чадам и к жизни – великому Божьему подарку...

* * *

«Дед твой не умер, он родился во Христе. Не зря же Господь взял его к себе на Рождество!» – сказал Валерию отец.

С портрета смотрел на них прекрасный, сильный человек, взгляд которого был полон мудрости, любви и неиссякаемой жизни...

Валерий многократно перечитывал некролог, и всё удивлялся, каким потрясающим был его дед. Хотя он и раньше это знал. Но сейчас почувствовал это особо остро. И так хотелось быть похожим на него!

Хотелось найти своё дело на земле и служить ему верой и правдой до последнего часа земной жизни. Как дед...

ПОЕЗДКА В ОПТИНУ ПУСТЫНЬ

1914 год, ему четырнадцать лет. В начале лета они с отцом едут в Оптину пустынь.

Оптина во все времена была местом паломничества людей самых разных сословий. И Гоголь там жил долгое время, когда душа его была объята смутой, жил в маленьком беленьком домике в скиту, и Достоевский жил в Оптиной – после смерти любимого сына Алёши... Люди здесь находили душевный покой и ответы на мучившие их вопросы.

...Из монастыря в скит вела лесная тропинка, воздух благоухал... задумчиво куковала кукушка... жёлтые лютики сияли в траве, как капли солнца... Было тихо и удивительно спокойно. Хотелось остаться здесь навсегда... сначала послушником, потом монахом...

А что хочет Бог от Валерия? Это ещё предстояло понять. Валерий хотел, чтобы Бог испытал его веру, чтобы Он послал ему испытание. Настоящее испытание. Жажда испытания, жажда духовного подвига вспыхнула в сердце и обдала его всего жаром...

...Из Оптиной Валерий привёз «Молитву оптинских старцев». Она теперь всегда лежала у него под подушкой. Он выучил её наизусть. Особенно любил самые первые строки:

Господи,
дай мне с душевным спокойствием
встретить всё,
что принесёт мне наступающий день...

* * *

Желание испытания. Готовность к нему. Желание уединиться. Где-нибудь в маленькой, крошечной келье. Может быть, даже принять обет молчания. Жить на хлебе и воде. И – творить духовный подвиг. Какой?.. Он не знал.

Но верил, что Господь ему укажет – какой подвиг ему творить.

ПЕРЕЕЗД НА КАДАШЕВСКУЮ, ДОМ 6

На углу Кадашевской набережной и Старомонетного переулка вырос, как на дрожжах, шестиэтажный доходный дом. С лифтом! Лифт в те времена – это было одно из чудес техники.

В самом начале 1914 года Каптеревы переезжают в четырехкомнатную квартиру в этом новом доме, на четвёртом этаже. Квартира № 73 – угловая. Одни окна смотрят на Кремль (с четвёртого этажа его видно ещё лучше!), а другие – на Храм Христа Спасителя.

В квартире есть даже телефон! Ещё одно чудо техники.

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

А в июле 14-го года разразилась Первая мировая война...

Отца, как офицера запаса, мобилизовали сразу же. И он отправился на фронт…

Вот и начались испытания, подумал Валерий.

Оставалось только молиться и надеяться...

Мать, Сашенька, желая заглушить тревогу, начинает ездить на ипподром: на бега и скачки. Она с юности страстно любила лошадей.

На Ипподроме – тотализатор. Никто и не думал, да и сама Сашенька, что это станет её болезненной страстью и горем для семьи.

* * *

Именно тогда, в ранней юности, Валерий дал себе зарок: никогда не жить страстями.

Он видел, к чему это приводит. Этот горчайший урок ему преподала его любимая мать. На всю жизнь в его душе остались горечь и боль. И жалость – к ней, не сумевшей совладать со своей пагубной страстью, которая исподволь завладела её душой.

Сначала она ездила на Ипподром, просто чтобы развеяться, отвлечься от тягостных мыслей. А потом – потому, что уже не могла туда не ездить. Ипподром, тотализатор, ставки – это то, чем она теперь жила...

* * *

В 1916 году Всеволода Каптерева, специалиста с высшим техническим образованием, отправляют с передовой линии фронта в университет оккупированного русскими войсками немецкого города Мюнстера – «для изучения копров и их применения». Так записано в его послужном списке.

Копры, как объяснил потом Валерию отец, – это новейшие строительные машины для забивания свай, что часто пригождается во время военных действий – при переходе болот, топей и солончаков...

БЛАГО ОДИНОЧЕСТВА

Именно в те годы, когда отец был на войне, а мать пропадала на Ипподроме, Валерий узнал, что такое одиночество. Особенно остро оно ощущалось в их большой прекрасной квартире...

Но Бог наградил его удивительной способностью: недостаток переплавлять в переизбыток. Одиночество он воспринял как данность своей жизни. И даже как благо. Он лепил себя, свой характер, идя от противного. Чувствуя страстность своей натуры, которая досталась ему от матери, он воспитывал в себе волю, – чтобы уметь со своей природой справляться. Он стремился к сдержанности эмоций. Он хотел во всех ситуациях уметь владеть собой.

Это была задача номер один – воспитание воли.

Вторая задача – найти дело по душе.

* * *

В те годы он был предоставлен, по сути, самому себе. Ему нравилось думать, анализировать, взрослеть. Он учился отрешаться от внешнего и сосредотачиваться на внутреннем.

Кто ему помогал? Прежде всего, конечно, – книги.

Его увлекала орнитология. Обожал подолгу рассматривать каталоги с рисунками птиц. Потом, спустя годы, маленькие птички будут возникать то тут, то там на его картинах...

Валерий раздумывал: а не стать ли ему учёным-орнитологом? Наверное, так бы и было, если бы его не интересовало ещё очень много других вещей.

Его увлекала астрономия, ему было интересно устройство вселенной. В те времена даже в центре Москвы были хорошо видны звёзды, особенно зимой... Его увлекали идеи Циолковского о полётах на другие планеты... Он часто думал об этих других планетах – о том, как там может быть устроена жизнь...

* * *

А ещё Валерия волновали вопросы времени. Что есть время? Куда оно утекает, откуда приходит? И если время куда-то уходит, то где-то там, куда оно уходит, время должно накапливаться... Ведь ничто не исчезает бесследно. А если время – река, как пишут поэты, то нельзя ли по этой реке поплыть против течения – к истокам?..

Темы времени, темы распада времён будут потом возникать неоднократно в его картинах. Всю жизнь художник Каптерев будет искать ответы на вопросы, которые взбудоражили его душу ещё в юности... Названия картин говорят сами за себя: «Математическая формула пространства», «Читая теорию относительности», «Распад времени», «Восточные учёные, беседующие о вреде атома», «Быстротекущее время в неподвижном пространстве»...

Его волновала поэзия. Ему казалось, что поэзия – это и есть волшебные резервуары неумирающего времени. То есть – вечности. То, что запечатлено в поэтических строках, продолжает жить вечно и волновать людей, спустя годы, столетия и даже тысячелетия...

Он обожал Гомера! Читая Гомера, он чувствовал себя не читателем, а участником событий, действующим лицом, героем... Картина, которую он напишет в зрелые годы, «Странствия Одиссея» – это о себе, о своих странствиях во временах и пространствах...

Он и сам пробовал писать стихи. Они его не удовлетворяли, он очень рано понял, что в поэзии ему не достичь высот. Но поэтические строки то и дело возникали в его сознании, волнуя ритмикой, заставляли пускаться на поиски рифм...

Его интересовала древняя история. Его интересовали античность и археология...

Его раздумья об истории человечества воплотятся когда-нибудь в его работах: «Царь Соломон», «Рукописи Мёртвого моря», «Архаика», «Юдифь с головой Олофера», «Восточный юноша», «Античный изразец с синей птичкой», «Читая античных авторов», «Восточный мудрец», «Пророк», «Дионис», «Античная маска» – и во многих, многих других...

Ему были близки по духу древние философы с их спокойным, мудрым принятием жизни, её тягот и испытаний, с их умением ценить радость сегодняшнего дня...

* * *

Гимназист Валерий Каптерев жалел, что не может прожить десятки жизней, чтобы удовлетворить все свои интересы и найти ответы на все мучившие его вопросы. Чтобы погрузиться с головой во все интересующие его темы, одной жизни было явно недостаточно.

Но юношеская жажда узнать, понять, разгадать, проникнуть вглубь, связать всё воедино присутствовала в Каптереве постоянно, на протяжении всей жизни, не позволяя стареть и успокаиваться. Всю жизнь он оставался по-детски любознательным и пытливым, был страстным читателем умных книг и почитателем умных собеседников.

Не став классическим учёным, он между тем всегда дружил и общался с учёными. С историками и орнитологами, астрономами и археологами, физиками и математиками. Эти учёные мужи слетались на его картины, как пчёлы на цветы с нектаром. Смотреть картины Каптерева – это означало: удивляться парадоксальности мышления художника, неожиданности и яркости его образов, загадочной символике... Каптерев в своих картинах мыслит, философствует, сочиняет музыку... Оказывается, это можно делать с помощью разноцветных мазков масляной краски!

В загадочных Каптеревских картинах можно услышать много вопросов – и найти много ответов...

* * *

А в юности Валерий был мучим вопросом: есть ли на земле профессия, которая дала бы ему возможность соединить воедино всё, что он любит, всё, что ему интересно? Ответить на этот, самый главный тогда для него, вопрос было не так-то просто...

ЧТО В ЖИВОПИСИ ГЛАВНОЕ?

Он открыл для себя прекрасный Музей Современной западной живописи, где впервые увидел картины Ван Гога и Матисса, Сезанна, Фуо, Гогена и многих других... Так называемых фовистов – художников, смело и страстно, порой даже яростно использующих цвет. Цвет яркий, позитивный, максимально насыщенный. Цвет созидательный. Цвет, созидающий радость.

Да, именно художники, как никто, понимали его жажду радости. Именно живопись свидетельствовала о ней. Уже тогда, в юности, Валерий понял, что для него в живописи главное. Конечно – цвет. Цвет – как одно из чудес Божьих. Потому что вначале, как казалось Валерию, мир был бесцветен. Но Творцу такой мир не понравился. И тогда из глубины своей любви Творец выплеснул в мир водопад красок и оттенков...

Разноцветность окружающего мира – это доказательство Божьей любви к своему творению. Разноцветность мира – доказательство постоянного Божьего присутствия в мире. Потому что само так получиться не могло и не может...

Слова апостола Павла «Бог есть любовь» Валерий понял через разноцветность мира.

Только любовь имеет столько цветов и оттенков. Только любовь творит эти цвета и оттенки ежедневно, ежечасно... Поэтому нельзя, невозможно писать картины с холодным сердцем. В сердце непременно должна быть любовь.

Живопись – это постоянное напоминание человеку о Божьем присутствии на земле. Живопись – это соучастие Богу. Живопись нужна, необходима человечеству, чтобы оно – человечество – не утратило зрение. Не разучилось видеть и восхищаться. Не разучилось любить.

Живопись призывала его попробовать – попробовать самому взять в руки кисть...

НАЧАЛО ПУТИ

В пятнадцать лет Валерий стал посещать частную студию живописи Михаила Харламова. Художник реалистической направленности, хороший профессионал, он давал своим ученикам необходимые азы. То, что Валерию и надо было в ту пору.

Он занимался в студии два года, до окончания гимназии. И в это же время много читал о художниках – о стилях, направлениях, но более всего его захватывали биографии. Особенно ему интересно было прочесть о двух своих любимцах – Ван-Гоге и Сезанне. Его потрясла болезненность и трагичность личности Ван-Гога (чего стоит хотя бы собственноручно отрезанное ухо!) – притом, что в полотнах его столько света и тепла!.. Какое-то поразительное несочетание – жизни художника и его творчества. Страдание, надлом, одиночество в жизни и – гармония, наполненность в творчестве. Оказывается, так бывает... «Дух веет, где хочет...»

А с Полем Сезанном Валерий сразу же почувствовал глубинное родство. Он увидел много пересечений с собственной жизнью, хотя он был ещё юн, а Сезанн ушёл, когда Валерию было пять лет, и Валерий переживал это – как потерю близкого друга, с которым он не успел встретиться в этой жизни... Ему всё было понятно и близко в биографии этого удивительного художника – даже то, чего он сам по юному возрасту ещё не мог пережить.

Родился Поль Сезанн в семье глубоко верующих родителей, в детстве получил строгое пуританское воспитание. Став художником, никогда не рисовал обнажённую натуру (только с фотографии, если была такая необходимость), это объясняется тем, что всю жизнь Сезанн оставался пуританином. Его великолепные натюрморты и пейзажи, свидетельствующие о красоте тварного мира и о полноте мироздания, о присутствии Бога в каждом своём творении, не воспринимались ни критиками, ни публикой. Они были слишком... чисты, слишком целомудренны. А публике всегда хочется чего-то эпатирующего, щекочущего нервы, чего-то с перчинкой.

Почти всю жизнь Сезанн прожил в безвестности и непонимании. Первая персональная выставка состоялась, когда Сезанну было пятьдесят четыре года! Им заинтересовались коллекционеры живописи, но это никак не изменило его жизнь. Сезанн давно уже покинул Париж, оставив там жену и сына, а сам вернулся в Экс-ан-Прованс – маленький провинциальный городок, в котором когда-то родился…

Он был тяжело болен диабетом, но каждое утро отправлялся на пленэр, нанимая в течение многих лет один и тот же старый экипаж. Когда цена за экипаж подскочила и стала Сезанну не по карману, он ходил на пленэр пешком... Превозмогая плохое самочувствие, в любую погоду. Ему было не под силу носить тяжёлые принадлежности для работы маслом, поэтому он стал брать с собой лёгкий этюдник и в конце жизни перешёл на акварели. И создал много шедевров!

Он жил уединённо, общался только со своей сестрой Мари и с домоправительницей.

Однажды Сезанн попал в сильную грозу и простудился. Но на следующий день, несмотря на осенний холод, (была середина октября), Сезанн отправился дописывать портрет садовника, начатый накануне... Он простудился ещё сильнее и слёг с пневмонией.

Через неделю его не стало. Ему было шестьдесят семь лет.

Читая о Сезанне, Валерий остро ощущал всей своей кожей пронизывающий осенний холод в неведомом ему Экс-ан-Провансе, он чувствовал сердцем глубокое одиночество великого художника, и многолетнее непризнание его творчества, которое, однако, не убило в нём желания творить, и бедность (Боже мой, даже на экипаж у него не было денег!), и его нежелание сдаваться перед болезнью, и его нежелание быть в тягость своей семье, и его уход из этого мира после тихой исповеди...

Валерий как будто пережил вместе с Сезанном всю его жизнь. Эту жизнь он воспринял как героическую. Да, художник тоже может быть героем!

ПОИСКИ СЕБЯ

Открытие живописи как способа выражения себя. Как способа общения с Богом и миром. Как способа выражения любви к Богу и миру.

Вполне может быть, что среди его предков-греков, когда-то пришедших на Русь, был живописец Феофан Грек... Ему радостно было об этом думать.

Феофан Грек и Поль Сезанн – вот его учителя.

Живопись – как молитва без слов...

* * *

И была консерватория. Музыка погружала юного одинокого Одиссея в океан эмоций и чувств, которым только предстояло найти образы и краски в его будущих картинах...

Если живопись дарила ему радость, то музыка дарила страдание. Но это страдание граничило с непостижимым восторгом...

Потом всё это возникнет в его картинах – и музыка, и любимый цирк, и разноцветность мира, радость и смех...

* * *

В сирень Каптерев влюбился ещё в детстве.

А в ту пору, когда он начал заниматься живописью, сирень открыла ему великую тайну оттенков. Космос оттенков!.. Сиреневый цвет стал его любимым цветом на всю жизнь.

Когда зацветала сирень, Валерий делался немного шальным. Истинно влюблённым. Мог гулять в эти «сиреневые дни», бормоча себе под нос стихотворные строки... или напевая что-нибудь... Да, он был романтиком. И в юности – и всю жизнь.

...От него порой отшатывались прохожие. Но Валерий никогда не боялся показаться странным, или смешным. Его абсолютно не волновало: что о нём подумают и что о нём скажут другие.

ДВЕ РЕВОЛЮЦИИ 1917-ГО ГОДА

Валерий учился в предпоследнем классе гимназии, когда произошла Февральская буржуазная революция. Которую в обществе давно предчувствовали и ждали...

Какие были на то причины? Причин – много.

Православное Российское государство, о гибели которого многие будут сожалеть и сто лет спустя, было на поверку жёстко-полицейским и откровенно антисемитским.

Каждый житель страны был приписан к своему приходу и должен был исповедоваться определённому священнику. Именно: должен. И если он этого не делал, то попадал под пристальный надзор полиции – ведь этот гражданин явно что-то скрывает от властей...

Про каждого жителя страны было доподлинно известно: какой он национальности, какого сословия и вероисповедания – православный или старообрядец, или какой-то «инославной» веры, а если еврей – то крещённый он или не крещённый. Всё это прописывалось при рождении в метрике.

Существовали регистрация и прописка. Разрешение на прописку надо было получать в полицейском участке. (Кое-что мы всё же унаследовали от «доброго» царского режима.)

А чего стоят еврейские погромы! Только в 1905-м году их случилось более шестисот более чем в ста городах!.. Позорные страницы в истории царской России. Оголтелые антисемиты убивали даже еврейских детей. (Так что подрастающему Гитлеру было у кого учиться и с кого брать пример). И российские власти не очень-то спешили защищать своих еврейских граждан, ведь это были граждане второго сорта.

Евреям в царской России полагалось жить в своих еврейских местечках, в так называемой «черте осёдлости». В двух российских столицах проживать евреям было нежелательно, а временами и жёстко запрещено. Как и учиться в столичных университетах.

Показательна судьба художника Левитана. В Училище живописи, ваяния и зодчества, где учился Исаак Левитан, приехавший в Москву из Латвии, некоторые преподаватели упрекали талантливого студента в том, что он, будучи некрещёным евреем, рисует русские пейзажи. По их убеждению, некрещёный еврей не имел права рисовать русские пейзажи!

И после окончания Училища, Левитану – одному из лучших студентов, выдали диплом всего лишь «учителя чистописания». А вовсе не диплом художника. Хотя к концу учёбы он был уже признанным мастером, но при этом оставался некрещёным евреем. То есть – человеком второго сорта...

Великого русского художника Левитана дважды выселяли из Москвы – именно за то, что он еврей. За него ходатайствовал его друг – писатель Антон Чехов. Один раз ходатайства Чехова помогли. Во второй раз уже нет...

* * *

Эти два жгучих вопроса – национальный и необходимость держать отчёт перед православной церковью – могли довести страну до революции.

Отделение церкви от государства. Об этом мечтали все здравомыслящие граждане страны. Это был один из насущнейших и больных вопросов. Это был – нарыв, который неминуемо должен был прорваться и излиться гноем...

Почему произошла революция? Слишком уж накипело у многих, у всех...

Как говорится, – всё сошлось.

Безвольный монарх. Может, и хороший семьянин, но при этом не способный управлять огромной империей. Сосредоточеный на своих семейных горестях, что можно понять по-человечески: раздавленный неизлечимой болезнью сына, зависимый от Григория Распутина, то ли экстрасенса, то ли плута, ловко манипулирующего монаршей четой...

Поражения на фронтах Первой мировой войны. Недовольство солдат в армии. Бунты матросов на кораблях. Волнения рабочих – непрекращающиеся стачки на заводах и фабриках...

Перемены должны были наступить.

* * *

Февральская буржуазная революция была неизбежностью и спасением.

Идеологом Февральской революции стал Павел Милюков, что не было неожиданностью для людей, хорошо знавших его, в том числе и для Каптеревых.

Замечательный Павел Николаевич, который всю свою энергию положил на просвещение своих сограждан, призывая их к гражданской активности и самостоятельному мышлению. Павел Николаевич, который страстно верил в то, что Россия готова пойти по европейскому пути развития. Конституция и демократия – вот что нужно России вместо пропылённой монархии! И – прямые, свободные и всеобщие выборы в Учредительное собрание, которое должно было стать высшим органом власти в стране. Выборы были назначены на конец октября.

Царь Николай II, сознавая своё политическое бессилие, отрёкся от престола за себя и за своего сына – отрока Алексея. Власть, таким образом, должна была перейти к брату Николая – Михаилу. Но Михаил не решился взял на себя бремя власти в такое неспокойное время.

Его ответом было – пусть Учредительное собрание решит, какая форма власти должна быть в России.

То есть – власть Михаил не взял. И в тот момент монархия де-факто перестала существовать…

Вполне может быть, что Россия могла бы иметь государственное устройство, как Великобритания, и другие европейские страны, где мирно уживаются королевская власть, конституция и демократия. Могла бы... если бы да кабы...

* * *

Временное правительство действовало с начала марта 1917 года по конец октября 1917 года. Это был орган государственной власти в период между Февральской революцией и выборами в Учредительное собрание.

Временное правительство пользовалось широким признанием всех здравомыслящих слоёв населения. В правительство вошли образованные, интеллигентные люди, страстно болеющие за Россию, представители всех партий. Все политические силы России имели право голоса.

Павел Милюков также вошёл в первый состав Временного правительства, от партии кадетов, он был назначен министром иностранных дел.

Временное правительство незамедлительно, с первого же дня, начало проводить насущные для страны преобразования. Прежде всего – была объявлена общая политическая амнистия. В первый же день! На второй день – долгожданное решение жгучего еврейского вопроса, его решение звучало так: «еврейское равноправие по всей полноте». Наконец-то в России евреи становились полноценными гражданами. Так же и женщины – им предоставлялись политические права. На третий день работы Временного правительства были упразнены охранные отделения. Отменена смертная казнь. Отменены военно-полевые суды. Упразнён департамент полиции. Начинают действовать местные органы самоуправления...

Россия никогда дотоле не знала такого душевного подъёма! Это было удивительное время...

* * *

Первый кризис Временного правительства произошёл, когда Павел Милюков призвал продолжать войну. В противном случае России грозило немецкое нашествие. Против продолжения войны резко выступили большевики, в знак протеста они вышли из Временного правительства и организовали свой орган власти – Советы рабочих и солдатских депутатов. Милюков, как невольный виновник такого катаклизма, вынужден был уйти в отставку...

В стране образовалось двоевластие.

Страну начало лихорадить пуще прежнего – митинги, демонстрации, стачки...

На фронтах происходило вообще что-то невообразимое. Ведь Россия, будучи членом Антанты, ещё не вышла из войны, но солдаты массово отказывались воевать, бросали оружие и пополняли собой толпы митингующих и недовольных...

Всё должны были решить выборы в Учредительное собрание.

Но... буквально накануне первых за всю историю России свободных и всеобщих выборов большевики захватили власть. 25 октября 1917 года произошёл военный переворот, названный впоследствии великой Октябрьской социалистической революцией.

...На броневик взобрался картавый гражданин в кепке. И стал бросать в возбуждённую толпу популистские лозунги: «Свобода, равенство, братство! Земля – крестьянам, фабрики – рабочим!»

Лозунги эти были подобны зажжённым спичкам, брошенным в ворох сухого хвороста...

Для людей образованных, мыслящих было очевидно, что это – пустые слова. Но толпа мыслить не способна. Толпа обиженных, уставших от войны, необразованных, обозлённых не способна рефлексировать и предвидеть последствия того, на что её толкают...

Военные столкновения в Петрограде (так теперь назывался Петербург). Военные столкновения в Москве… Многочисленные жертвы в обеих столицах (о чём историки большевизма предпочитали умалчивать).

Большевики в революционном запале чуть было не разгромили Кремль...

Из-за чего Луначарский (нарком по делам культуры в правительстве большевиков) срочно подал в отставку, не желая брать грех на душу, желая поскорее «умыть руки». Но отставка его не была принята.

* * *

Печально, но факт: народ в своей самой необразованной, тёмной массе пошёл за большевиками. И масса эта была очень даже внушительна...

Историк Павел Милюков, главный идеолог Февральской революции, и философ Питирим Сорокин, также входивший в состав Временного правительства, с горечью размышляли впоследствие о причинах поражения Февральской буржуазной революции. Они признавали, что главная причина в том, что народ оказался не способен принять свободу. Большинство населения в 1917 году настроено было монархически.

Как ни странно, но и сегодня, спустя столетие, многие в России настроены монархически. Даже крупные писатели и режиссёры, не стесняясь, бравируют этим.

Русский человек не хотел никогда прежде (и не хочет до сих пор) брать на себя решение своей судьбы и судьбы своей страны. И – ответственность за эти решения. Русскому человеку, которому, к сожалению, свойственна восточная ментальность, куда милее «сильная рука» – монарха, барина, генсека, начальника... Поэтому, почуяв в большевиках «сильную руку», которая рубила, ничтоже сумняшися, массы пошли за ними. И – победили. Разгромив здравый смысл, неокрепшую свободу и все надежды на лучшее будущее для себя и своих детей...

А памятником победившему большевизму стала самая большая за всю историю человечества система концентрационных лагерей – для миллионов российских граждан...

* * *

В октябре 1917 года к власти пришли лжецы. Обещали всё – отобрали последнее. Вместо обещанных свобод для всех и всеобщего благоденствия – страна получила хаос гражданской войны, репрессии против интеллигенции, священства и простых верующих; взрывы храмов, репрессии против инакомыслящих; продразвёрстку, а затем – колхозную принудиловку – фактически новое крепостное право; изгнание целых народов с мест обитания; «железный занавес», отгородивший Россию от остального мира; концентрационные лагеря, бутовские полигоны... Семьдесят лет непрекращающегося террора против собственного народа, реки крови, миллионы, превращённые в рабов, дамоклов меч страха, висевший над каждым человеком... Он мог обрушиться на любого, никто и ничем не был застрахован.

Кто мог это предвидеть? Многие, однако, предчувствовали, – потому и уезжали. А те, кто оставался, на что они надеялись? Как всегда – на лучшее. Человек всегда надеется на лучшее, даже когда летит в пропасть... Надеется, что умрёт мгновенно и мучения его не будут долгими. Однако, Россия летела в пропасть семьдесят лет и мучения её были бесконечными – если суммировать страдания миллионов её граждан...

А куда летит Россия сейчас?..

Когда русский человек, наконец, осознает, что такое свобода, когда он научится свободе и перестанет путать её с анархией и беспределом? Когда русский человек перестанет бояться начальников всех рангов и подобострастно сгибаться перед ними? Когда начальники всех рангов перестанут унижать человека и лгать? Когда русский народ родит настоящих лидеров – не боящихся собственного народа, не кидающих ему пустых популистских обещаний, а по-настоящему радеющих о своей стране? Когда? Опять толпы недовольных на площадях... Сто лет спустя...

* * *

...А что означала революция для молодых сто лет назад? Крушение штампов! Вот что означала для молодых революция. Непаханое поле новых возможностей... Именно такой и была Февральская буржуазная революция. Но в чём смысл октябрьской революции, и сколько она принесёт с собой крови и страданий, утрат и разрушений, ещё никто не знал...

Хотя почти сразу пришли голод и холод. Но ни голод, ни холод Валерия не пугали. В этом (по крайней мере, в начале) был элемент приключения.

Гораздо неприятней было то, что очень скоро к ним в квартиру подселили жильцов, оставив Каптеревым из четырёх – только одну комнату. Это называлось – «уплотнили».

И почти сразу Валерий почувствовал ненависть к себе этих посторонних людей, которые расхаживали теперь по его родному дому, как хозяева...

Он убеждал себя, что это временно. Не могут же чужие люди жить в их доме вечно!

Но это оказалось – навсегда. И когда-нибудь эти пришлые люди сделают его жизнь в родном доме окончательно и бесповоротно невыносимой...

СТРАШНАЯ СИЛА ИСКУССТВА

В те времена, когда не было телевидения, а лишь газеты и журналы для читающей публики, большую силу имели живопись и поэзия. Искусство наглядное и искусство говорящее, вкладывающее в сознание человека яркие образы. Эти образы начинали делать свою работу, порой – сокрушительную: разрушать прежние идеалы и насаждать новые. Живопись и поэзия времён советской власти призваны были зомбировать граждан страны, внушать им: всё, что происходит в стране – правильно и даже замечательно!

Горластый, талантливый и темпераментный (сегодня сказали бы: харизматичный) Маяковский, будучи коммунистом, разжигал своими страстными, политизированными стихами молодёжь. Да и не только молодёжь! И неизвестно, кто больше сделал для окончательной победы октябрьской революции – картавый гражданин в кепке – или пламенный поэт Маяковский? Да, Ленин долго готовился к своему звёздному часу, ему не откажешь в уме и воле, но без поэзии Маяковского и без пропаганды его творчества, работающего на руку новой власти, идея революции не могла бы так быстро овладеть умами миллионов. Поэзия – страшная сила. Молодёжь валом валила в Политехнический музей, где Маяковский, с помощью необычных ритмов и рифм, возвещал близкий приход всемирной революции... Да и художником он был талантливым. И оба свои таланта он отдал идее революции. Признавался потом, что время Гражданской войны было лучшим в его жизни. По пословице: кому – война, а кому – мать родна...

Театр тоже преуспевал в деле политизации граждан.

Мейрхольд, с юности грезивший революцией, сразу же после захвата власти большевиками вступивший в их партию, создал «Театр Октября». Свой талант он положил на пропаганду идей большевизма. Увы, в недалёком будущем секира опустится и на его голову, и на голову его жены Зинаиды Райх... В этой стране никто и ничем не был застрахован.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТЦА

Отец вернулся с Первой мировой войны с двумя орденами св. Станислава в петлице – за хорошую службу. Слава Богу, стрелять ему не пришлось – он, как инженер-механик, занимался обслуживанием автомобильной команды.

Вернувшись домой, отец не нашёл своей прежней жены, Сашеньки. Семья, когда-то тёплая и дружная, перестала существовать. Да, они продолжали жить под одной крышей, на квадратных метрах одной комнаты, но каждый сам по себе. Мать пропадала на бегах и скачках, отец – на службе в страховом обществе.

Когда мать возвращалась после очередного проигрыша, а чаще всего было именно так, отец пытался вразумить жену, но, как всегда, безуспешно...

Притом, что они любили друг друга, оба были глубоко несчастны. То, что происходило с Сашенькой, отец называл болезнью. Так оно, по сути, и было. А лекарств от этой болезни не было... Прочтя роман Достоевского «Игрок», Валерий был поражён, что даже такой гений, как Достоевский, был бессилен перед этой страстью. Ведь он писал своего героя с себя. Только там была рулетка, а здесь – тотализатор...

СМЕРТЬ ИСТОРИКА ЦЕРКВИ НИКОЛАЯ ФЁДОРОВИЧА КАПТЕРЕВА

Николай Каптерев ушёл в вечность 31 декабря 1917 года.

Он пережил своего старшего брата, протоиерея Александра Каптерева, благочинного Закавказских железных дорог, всего на четыре года. Но за эти четыре года страна и мир стали совершенно другими. И меньше всего в этом новом мире кого-то волновали сейчас проблемы старообрядчества и религиозного раскола, которые так волновали обоих братьев. Страна готова была расколоться ещё глубже, ещё страшнее. Старообрядчество – это было только начало...

В последний день рокового для России 1917 года как будто опустился тяжёлый, цвета крови занавес, сокрыв прежнюю Россию навсегда... И пламенный историк христианской церкви Николай Каптерев как будто ушёл за этот занавес – таким образом, оставшись в той России, которую любил, на благо которой работал всю жизнь...

В жизни Валерия это была вторая утрата. Ему было 17 лет. Он потерял второго любимого деда. Да, смерти в мире нет, но есть разлука – болезненная и горькая. Трудно было поверить в то, что больше никогда не увидишь это прекрасное лицо, с огромным, сияющим лбом мыслителя и белоснежной волнистой бородой доброго волшебника, не увидишь эти умные, мягкие глаза, всегда улыбающиеся тебе навстречу... Трудно поверить, что не будет больше оживлённых чаепитий в Сергиевом Посаде, с разговорами о самых важных на свете вещах...

На панихиде Валерий впервые увидел религиозного философа Павла Флоренского. Флоренский был близким другом Павла Каптерева – младшего сына Николая Фёдоровича. Они стояли рядом – два Павла. Они вместе учились в университете и дружили с юности, а потом Флоренский учился в Духовной академии, и Николай Фёдорович Каптерев был его любимым учителем. Последние годы Флоренский и сам преподавал в Академии, и они с любимым учителем были уже коллеги.

О Николае Фёдоровиче горевали и молились многие. Два старших сына – Сергей и Пётр стояли у гроба, и его жена Вера Сергеевна. Этой хрупкой женщине предстоит претерпеть ещё очень много в жизни. Уход любимого мужа – это было лишь началом испытаний, которые уже поджидали её – по эту сторону страшного занавеса...

Приехал из Петербурга младший брат Николая Фёдоровича – педагог и психолог Пётр Каптерев. Все московские Каптеревы тоже были тут. Пожалуй, впервые их собралось вместе так много.

И ещё множество людей пришло, в том числе студентов Духовной академии. И просто жители города пришли помолиться за Николая Фёдоровича, ведь он долгие годы был городским старостой в Сергиевом Посаде, очень уважаемым в городе человеком.

Отпевали Николая Каптерева в Лавре. Похоронили здесь же, в Сергиевом Посаде, на Вознесенском кладбище. Даже не предполагая, что когда-нибудь это кладбище большевики сравняют с землёй...

Оттого, что он, Валерий, горюет не один, ему было немного легче. Но именно уход Николая Фёдоровича, который был ему вторым дедом, добрым и мудрым, ознаменовал конец не просто детства, а всей прежней жизни...

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Ипподром закрыли для скачек и бегов. Теперь там проходят митинги и выступления революционных вождей, в том числе и Ленина.

Гражданская война. Валерий учится в последнем классе гимназии и потому не подлежит призыву. Однако он чувствует вину перед отцом, которого, как офицера старой армии, мобилизуют в новую – Красную гвардию, которая остро нуждается в офицерах-профессионалах, в частности – в инженерах.

Отец, которому уже сорок четыре года, опять уходит на войну...

Многие в Красную армию шли лишь потому, что были патриотами. Видя, что старая армия не дееспособна, а немецкая интервенция возможна, офицеры старой армии шли в новую, более сильную армию, которую формировала новая власть, и которая способна была противостоять немцам. В новой армии была жёсткая дисциплина – пожёсче, чем в старой армии во времена Столыпина. Пятьдесят тысяч царских офицеров ушли в новую армию – кто был призван, а кто пошёл добровольно.

Вступая в Красную гвардию в 1918 году, офицеры и солдаты старой армии шли на борьбу с иностранной интервенцией, а отнюдь не за победу «диктатуры пролетариата». То, что это перерастёт в кровавую бойню всех со всеми и войдёт в историю под названием «Гражданская война в России в 1918-1920 годы», никто и не предполагал. Всё разворачивалось стремительно и, для миллионов рядовых участников событий, совершенно непредсказуемо...

СОБЫТИЯ 1918 ГОДА

– 23 января 1918 года: декретом Совета Народных Комиссаров Оптина пустынь закрыта. Оптина пустынь... Место, напоённое светом и духом... Монастырь ещё продержится какое-то время под видом сельскохозяйственной артели. Но скоро будут разрушены его прекрасные храмы и обители...

– 1918 год: уезжает в Константинополь, а оттуда в Европу Павел Николаевич Милюков, лидер кадетов – он ищёт на Западе поддержку Белому движению. Он ещё не знает, что больше никогда не увидит Россию...

– 17 июля 1918 года: в Екатеринбурге расстреляна царская семья. В стране повеяло мрачным средневековьем...

– Сентябрь 1918 года: расстрелян настоятель собора Василия Блаженного, что на Красной площади, – протоиерей Иоанн Восторгов. Имущество храма конфисковано, все колокола звонницы переплавлены, а сам храм закрыт.

ПЕРВЫЕ СВОБОДНЫЕ МАСТЕРСКИЕ

А жизнь между тем продолжалась. Странная, непостижимая, временами жуткая...

И приходилось искать в ней смысл. И надо было искать в этой непостижимой жизни своё место и своё дело, о котором Валерий мечтал с детства.

Окончив гимназию, он поступает в Первые Свободные Художественные мастерские. Так теперь называлось Училище живописи, ваяния и зодчества. Новая власть всему давала новые названия.

Валерия зачисляют на отделение станковой живописи, в мастерскую Александра Васильевича Шевченко.

* * *

Запах свежих красок кружил ему голову... Пожалуй, так его пьянил только запах цветущей сирени... Да ещё запах цирка...

Каждый мазок на холсте дарил ни с чем не сравнимую радость. Он понял, что означают слова из Библии «Бог сотворил человека по образу и подобию своему». Это означает то, что он – Валерий Каптерев – тоже творец. Творец своего мира.

Первая выставка, в которой он участвовал, называлась «Гармония и ритм».

* * *

Александр Шевченко, страстный поклонник Константина Коровина, был на семнадцать лет старше Валерия Каптерева, но это не помешало учителю и ученику по-настоящему сдружиться, и, прежде всего, именно на почве любви к Коровину. Разницы в возрасте не чувствовалось, – Каптерев к своим восемнадцати годам был созревшей личностью, с сильным характером.

* * *

«Болеть – строго воспрещается!» – висел плакат на стене Первых Художественных мастерских. Студенты ходили в лес за дровами, привозили их на санках, чтобы отопить помещения мастерских. Но это не отбивало желания учиться и молодую жажду жизни: студенты гурьбой ходили в театры, на выставки, в Политехнический – там выступали Блок, Есенин, Маяковский... Поэзия в те годы была почти как хлеб насущный.

ЧТО БУДЕТ С ЛАВРОЙ?

В декабре 1918 года два профессора, Павел Флоренский и Павел Каптерев, радея о сохранении Сергиевой Лавры и предчувствуя её горькую участь, пишут в Комиссию по охране Троице-Сергиевой Лавры проект сохранения Лавры как культурного и духовного центра мирового значения.

«Троице-Сергиева Лавра» – сборник статей.

Авторы: П. Флоренский, П. Каптерев, И. Бондаренко, Ю. Олсуфьев, Ф. Мишуков, Т. Александрова-Дольник, М. Шик, С. Мансуров. Сборник посвящён Троице-Сергиевой Лавре как художественному памятнику мирового значения. Подготовка сборника проводилась Комиссией по охране памятников искусства и старины Троицкой лавры. Комиссия была создана в октябре 1918 года, в связи с национализацией Лавры и угрозой уничтожения её художественного собрания.

Первое издание сборника, отпечатанное в 1919 году, было полностью уничтожено ещё до выхода из типографии.

В 30-е годы почти все авторы сборника будут сосланы, некоторые расстреляны...

Но в 1919 году арест сборника многие восприняли как страшную ошибку власти, как чудовищное недоразумение.

ХУДОЖНИКИ ГРИЩЕНКО И ШЕВЧЕНКО

Художник-авангардист и теоретик искусства, искусствовед Алексей Грищенко был автором живописной теории, которую назвал «Цветодинамос, или Тектонический примитивизм». В соавторстве с Александром Шевченко, они написали Манифест, в котором страстно и доходчиво изложили идеи новой живописной теории.

Пора было нести новую теорию в студенческие массы...

Грищенко и Шевченко были ровесниками, друзьями и единомышленниками, оба родились на Украине, которая тогда называлась Малороссией. До революции успели получить прекрасное образование: Шевченко учился в Москве в Училище живописи, ваяния и зодчества у Коровина, а Грищенко окончил Петербургский университет. Оба успели поучаствовать во многих выставках, наравне с Левитаном, Бенуа, Врубелем, Куинджи. Успели «переболеть» Сезанном. Успели побывать за границей, что для того времени (до 1917 года) было для художников делом обычным и жизненно важным.

Оба были членами «Мира искусства», Грищенко ещё и членом «Бубнового валета». Шевченко уже до революции преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества.

Теперь они оба преподавали в Первых Свободных художественных мастерских.

«ЦВЕТОДИНАМОС, ИЛИ ТЕКТОНИЧЕСКИЙ ПРИМИТИВИЗМ»

В архиве Валерия Каптерева сохранился этот страстный, брызжущий молодой энергией документ.

«МАНИФЕСТ

Мы, преследующие цели великого живописного искусства,

заявляем:

концепция кубизма, футуризма нами изжита. Работать в этом духе – значит эпигонствовать.

Прикладничество всех родов и направлений нами отвергается.

Быт, повествование, просветительский психологизм, мистика нами отбрасываются.

Картина, выражение, живописный строй, дух художника, его чувство и такт, как начало и конец нашего творчества – вот первородная идея нашего искусства, которое мы называем станковым.

Средства нашего искусства в палитре, кистях и красках как материал нашего ремесла и изобретательства, которым управляют высшие основы и регуляторы: тектоника, цвет, фактура...

Живописная пластика, глубина, живописные массы и формы, для которых живым глубоким родником есть вся природа, действительность, жизнь, – вот наши камни, на которых мы строим новое искусство великой современной эпохи.

ЖИВОПИСЬ – наша стихия.

ПРИМИТИВ – наше выражение.

ДИНАМОС – наше сознание.

Алексей Грищенко.
Александр Шевченко.
Москва. Весна 1919 г.

ЦВЕТОДИНАМОС

Живопись ЦВЕТОДИНАМОС обнимает определённый комплекс живописных идей. Краски и цвет – главное лицо этих идей, та волшебная палочка, которая вдохновляет художника, даёт ему ипульс, толчок и побуждение к творчеству.

На основе тектоники – живописного построения – орудием фактуры, выполнения и обработки ЦВЕТ управляет действием картины, создавая её ДИНАМОС и строй.

Отсюда – большие цвето-пластические массы, их встречи, ансамбли и комбинации; отсюда – незримое реальное (не натуралистическое) движение цвета высшего типа; отсюда – магистральность ТЕКТОНИКИ (не композиции!), преследующей передачу движения ЖИВОПИСНЫМИ СРЕДСТВАМИ, передачу значительного – синтеза движения, а не его накипи путём линейного построения; отсюда – главный упор на ОБРАБОТКУ цвета, картины в их единстве, замкнутости и лаконичности, рождающих собой разнообразие, богатство, свободу и ширь.

Дух художника, его образы – творчество входит в картину через краски и цвет, замыкаясь каждый раз в новую, живую тектонику, отливаясь в формы определённым драгоценным материалом – красок с их бесконечным, неповторимым и вечно-новым богатством для каждой эпохи...

Художник творит цветом и им создаёт динамос картины через тектонику и выполнение, т.е. фактуру.

Таков путь и направление. С этой стороны надо подходить к живописи ЦВЕТОДИНАМОС. Здесь лежит корень подъёма, стремлений и лучшего будущего художника...

...Задача художника состоит не в том лишь, чтобы создавать шедевры; двигать же живописную культуру, двигать себя самого, двигать других...

ВПЕРЁД, ЦВЕТОДИНАМОС!..

Алексей Грищенко.

ТЕКТОНИЧЕСКИЙ ПРИМИТИВИЗМ

...живопись не в том, чтобы уметь копировать предметы, а в том, чтобы найти их взаимоотношение, т.е. их жизнь. Натуралистическое же значение предметов исчезает, они перестают быть таковыми, с того момента, как их изображение нанесено на холст... Картина – это мировоззрение художника, это соединение моего «я» с окружающим миром.

Академическая схоластика, как например: пространственность, воздушность, рельефность, перспектива, рефлексы и т.п. – чепуха, вздор, которому в живописи не место.

Картина – плоскость, значит, и выражать свою мысль мы должны при помощи живописных плоскостей. При помощи их цветосильности, гармонии, контраста и их взаимоотношений мы ЖИВОПИСНО выявляем их ГЛУБИНУ...

...Для того, чтобы идти дальше, я должен покончить с тем, что уже сделано – я должен выставить.

Пусть это шаги с ошибками, пусть всё это несовершенно, но это ПОДЛИННО. Я не стою, не топчусь на одном месте. Я ДВИГАЮСЬ ВПЕРЁД, делаю успехи и это осознание есть уже величайшая награда за мой труд...

...Картина – это не декорация, не прикладничество, не украшение, которое сегодня нужно, а завтра нет.

КАРТИНА – ЭТО МЫСЛЬ. МОЖНО ЛИШИТЬ ЧЕЛОВЕКА ЖИЗНИ, НО ЗАСТАВИТЬ ЕГО ПЕРЕСТАТЬ МЫСЛИТЬ – НЕЛЬЗЯ.

Приветствуйте Динамотектонический примитивизм!

И, да здравствует станковая живопись!

Александр Шевченко.»

ВЫСТАВКА «ЦВЕТОДИНАМОС,
ИЛИ ТЕКТОНИЧЕСКИЙ ПРИМИТИВИЗМ»

Выставка состоялась в 1919 году. В ней участвовали ученики Грищенко и Шевченко – тридцать пять студентов, а также сами Грищенко и Шевченко. Всего было представлено 182 работы.

Алексей Грищенко выставил семьдесят своих работ, Александр Шевченко – сорок.

Валерий Каптерев представил три работы: «Пейзаж», «Этюд», «Композиция». Его однокурсники тоже представили от одной до пяти своих работ.

Эта выставка, можно сказать, и положила начало новому живописному обществу, которому юные студенты дали взрослое название – «Цех живописцев». Это вам не «Ослиный хвост»! Московский «Цех живописцев» – это как привет «Цеху поэтов», основанному в Петербурге Николаем Гумилёвым.

Живописный класс Шевченко и был ядром «Цеха живописцев».

Надо сказать, что и Алексей Грищенко, и Александр Шевченко были прекрасными педагогами. Они не ставили перед собой цели показать ученикам, КАК делается живопись. Они не давлели над ними и ничего не навязывали. У них была цель РАЗБУДИТЬ в учениках ту энергетику, которая будет двигать их дальше...

По крайней мере, с Валерием Каптеревым это произошло. Главные идеи Манифеста глубоко проникли в душу и сознание молодого художника. Не зря он сохранил эти дышущие страстью листочки и хранил их даже в те времена, когда такие листочки хранить было крайне небезопасно...

Он запомнил на всю жизнь, как молитву:

Движущая сила творчества – сам дух художника.

Картина – это мысль.

Мысль выражается при помощи живописных плоскостей и цвета.

Я двигаюсь вперёд, я делаю успехи, и осознание этого является величайшей наградой за мой труд...

ПЕРВЫЙ АРЕСТ ПАВЛА КАПТЕРЕВА, 1920 ГОД

20 апреля 1920 года закрыта Троице-Сергиева Лавра. Декретом Совета народных комиссаров она обращена в музей. Хотя Павел Флоренский взывал к власти почти с мольбой: не совершать этого! Флоренский убеждён: будучи музеем, Лавра неминуемо погибнет...

Что вскоре и случилось. Прекрасные соборы Лавры – одни будут использованы под жильё горожан, другие – под склады.

8 августа 1920 года арестован Павел Каптерев. За участие в сборнике «Троице-Сергиева Лавра», уничтоженного в 1919 году.

Валерий не понимал, что происходит. Не верил. Не хотел верить! Павел – один из умнейших людей, которых он знал в жизни, один из самых светлых и чистых сердцем, кумир его детства. Что Павел мог не так написать в этом сборнике? Он писал только о том, что Лавру надо сохранить. И за это – в тюрьму?!

Мир для Валерия пошатнулся. По лицу мира прошла страшная трещина, искажающая его... Эта трещина прошла и через сердце Валерия.

Эта трещина, тревожная и зловещая, будет возникать потом на многих каптеревских картинах... Разлом, распад мира на бесформенные обломки, утрата целостности, распад времени – тема его многих будущих картин.

Павла Каптерева осудили на пять лет. Слава Богу – условно.

Но мир для Валерия уже никогда не будет прежним...

* * *

И всё равно надо было жить дальше. Надо было искать ответ: зачем он, Валерий Каптерев, здесь? И почему именно в это время?..

ВХУТЕМАС

1920 год. В этот год произошло Слияние Первых и Вторых свободных художественных мастерских в одно учебное заведение. Его назвали звучно – ВХУТЕМАС – Всероссийские художественно-технические мастерские.

Замысел был таков: готовить в стенах ВХУТЕМАСа не художников-станковистов в узком смысле этого слова, а художников – мастеров широкого профиля, связанных с новой жизнью страны, с промышленностью, людей, способных участвовать в развитии социалистической культуры.

Было основано восемь факультетов: архитектурный, скульптурный, графический, текстильный, керамический, деревообрабатывающий, металлообрабатывающий и живо-писный, включавший монументальное и театрально-декоративное искусство. Идея: сблизить высокое искусство с производством. Это был уникальный художественно-технический вуз – крупное явление в искусстве XX века. Курировал ВХУТЕМАС нарком просвещения Луначарский.

Первые два года студенты обучались на Основном отделении, где изучали общественные дисциплины, а также перспективу, анатомию, рисунок, живопись, цвет, объём, пространство, фактуру. Эта общая подготовка необходима была для дальнейшей работы в любой выбранной специальности.

На живописном факультете, организованном по примеру персональных Мастерских, преподавали: Д.Кардовский, И.Машков, Д.Штеренберг, Л.Кончаловский, Р.Фальк, А.Архипов, А.Шевченко.

Брали во ВХУТЕМАС всех желающих, первые годы – без экзаменов. Среди первокурсников была даже малограмотная рабоче-крестьянская молодёжь.

Всё это, конечно, замечательно, но...

Досадно было то, что студентам, отучившимся уже два года в Первых, или Вторых мастерских, было предложено опять поступать на первый курс и всё начинать сначала – вновь проходить предметы, которые они уже изучали в течение двух лет в Мастерских.

Валерий это считал пустой и досадной тратой времени.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТЦА

И тут вернулся с фронта отец. Слава Богу, живой и невредимый.

Он демобилизовался и устроился, хотя и не без труда, на работу в небольшую ремонтную контору.

Отец не был политиком. Красная армия оставила страшные впечатления, он с содроганием вспоминал комиссаров, приставленных следить за офицерами старой армии. Рассказывать о службе в Красной армии не любил. Хотел забыть...

Хотел жить тихо, не засвечивая своего прошлого – до 1917 года. Но на самом деле только прошлым и жил. Его внутренний мир составляли воспоминания об утраченной жизни...

Приходилось мириться с жизнью на небольшую зарплату, в стеснённых жилищных условиях, мириться со склочными соседями, с каждодневными стычками на кухне, которых он всеми силами пытался избежать, творя про себя молитву, когда шёл с чайником к плите... Отец был человеком мягким и неконфликтным. Он, бесстрашный офицер, прошедший две войны, тушевался перед хамством на коммунальной кухне. Ему казалось, что длится и почему-то никак не кончается дурной сон...

* * *

Что-то невообразимое творилось и в русской церкви.

Большевики успели сделать то, чего не успело сделать Временное правительство: отделили церковь от государства. Но всё это было только на бумаге. На деле церковь сразу же попала под жуткий прессинг власти. Власть начала манипулировать высшими церковными иерархами. Началось планомерное уничтожение русской православной церкви. Впереди у неё назревал очередной раскол...

За рубежом в это время создана ещё одна Русская православная церковь, которая отказывается признавать ту, что осталась в большевистской России.

В ЧЁМ СПАСЕНИЕ?

«Исихазм, – сказал Валерию отец. – Только в этом спасение».

Они проговорили всю ночь. За окном занимался тяжёлый серый рассвет...

Они говорили о том, как жить в этих новых обстоятельствах? Эмиграция, как решение проблем, даже не рассматривалась. Легко убежать туда, где жить будет легче. Только достойно ли это христианина – искать, где легче?.. Хотя когда-то их предки-греки бежали из Константинополя, спасаясь от турков... Но – каждый делает свой выбор.

Говоря «исихазм», отец имел в виду существование на всех уровнях – и жизнь бытовую, на той же коммунальной кухне, и студенческую жизнь Валерия, и жизнь в церкви. Ибо есть церковь человеческая – и есть церковь Божественная, а это не одно и то же. Суметь отделить одно от другого. Вечное – от преходящего. Заходя в храм, помнить, что ты вошёл в церковь Христову, святую церковь, а не в церковь, состоящую из человеческих пороков...

Исихазм – то есть молчание. Безмолвное пребывание перед Богом. Постоянная внутренняя молитва и отрешённость от внешнего, суетного. Полный исихазм возможен только у монахов-отшельников. Но и оставаясь в миру, среди людей, тоже можно стремиться к этому...

Отец и сын, оба от природы немногословные, они не чувствовали трудности в молчании. Гораздо труднее было отрешиться от внешнего – не реагировать на тот кошмар, который творился вокруг, на разрушение всех устоев жизни. Что можно делать в такой ситуации? Как противостоять? Только молитвой. Только сохранением Бога внутри своего сердца. Сердце – обитель Бога.

Исихазм. Не произнесение лишних слов. Уход от споров и болтовни. От пустословия. От излишних эмоций. Уход от ссор и выяснения отношений. От высмеивания кого-то. От критики. От умничанья. От выпячивания себя. От навязывания кому-то своего мнения. Уход – во внутреннюю молитву: во время работы, в дороге, в уединении, в толпе... Даже во время общения. Это тоже возможно.

Так, пишут историки, жил Феофан Грек. Великий иконописец тоже был исихатом, не уходя при этом в монастырь. Даже во время труда и во время общения с людьми, он продолжал творить внутреннюю молитву. Не произнося лишних слов...

Так отныне старался жить отец – Всеволод Каптерев. Так учился жить и Валерий. Он понял: это и есть тот духовный подвиг, о котором он мечтал в отрочестве, в Оптиной пустыне. И который ему отныне предстояло творить... творить всю жизнь.

* * *

Ипподром после войны опять стал ипподромом.

На ипподроме опять заработал тотализатор...

И Сашеньку, померкшую за последние годы и впавшую в меланхолию, с потухшими глазами, не знающую, за что зацепиться в новой и странной жизни, опять потянуло туда, где были привычные и любимые с детства запахи… храп коней… летящие по ветру гривы… «Нет-нет, играть я не буду!» – убеждала она сына и мужа.

Но – опять не удержалась…

* * *

А в мозгу Валерия в какой-то миг вспыхнуло: «Туркестан!..»

Детская мечта никогда не умирала, она только ждала своего часа.

Ему было двадцать лет. Он жаждал новых впечатлений. Жаждал движения.

Его душа рвалась на восток – в таинственный Туркестан... Он столько уже прочёл о нём! Пора было увидеть всё воочью.

В начале осени 1920 года, сдав досрочно экзамены за первый курс, он уехал в Среднюю Азию...

ОТКРЫТИЕ МИРА С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

Валерий Каптерев был одним из первых московских художников, кто отправился за вдохновением в Туркестан.

До этого молодые художники, как мы знаем, ездили в Европу. Но теперь Европа стала недоступна.

В 30-е годы, после открытия железной дороги «Москва – Алма-Ата», в Азию поедут уже многие молодые художники. А во время отечественной войны и художники в летах, поневоле окажутся тут в эвакуации: кто в Ташкенте, кто в Самарканде, кто в Алма-Ате.

Но Каптерев был одним из первых, кто поехал в Среднюю Азию в 1920 году – по зову сердца...

Конечно, был ещё Николай Рерих, которого влекли Алтай и Гималаи, но Рерих – это совершенно другая история. Американцы снабдили его огромными деньгами, на которые он и отправился в Гималаи, а с какими целями, – об этом уже написано другими. У каждого – свой путь. На всякий случай Рерих делал реверансы и советской власти, присвоив зачинщику страшной катастрофы в России красивый титул – «Махатма Ленин» (махатма означает «Великая душа»).

...Работали в те годы талантливые художники в Ташкенте, которые там жили. Один из них – Александр Волков, автор ставшей впоследствие легендарной «Гранатовой чайханы». Ташкент, начиная с XIX века, был оплотом русской культуры в Средней Азии.

Но Каптерева влекли к себе места, далёкие от цивилизации...

* * *

Он доехал по железной дороге из Москвы до Самары.

Там пересел на другой поезд и трое суток, в клубах чёрного паровозного дыма, ехал до Оренбурга, который в начале 20-х годов был столицей Казахстана. Это был уже конец Европы. Дальше начинались степи и пустыни Туркестана...

Оренбург – город на границе Европы и Азии. На слиянии двух бурных узких рек, несущихся с Уральских гор, – Яика и Сакмары. Город с удивительной лучевой застройкой, а центральная улица – Николаевская – напомнила Валерию Невский проспект в Петербурге, только в миниатюре.

В Оренбурге всегда работало много учёных, приезжающих из Москвы и Петербурга. Здесь не так давно жил и работал замечательный языковед Владимир Даль. До революции в Оренбург приезжали учёные даже из Европы. Почтил Оренбург своим визитом и Николай II, последний русский царь...

* * *

В Оренбурге формировались многие научные экспедиции.

Здесь, на границе двух континентов, – совершенно уникальное сочетание европейской и азиатской флоры и фауны. Уникальное сочетание степного, горного и лесного климата.

В Оренбурге всё – резко, ярко и непривычно. Жгучее солнце, жаркий ветер, рыжие, с бешеными водоворотами, реки... Город, в основном русский, и основан был когда-то как русская крепость, но на улицах часто встречаются люди с азиатской внешностью – широкоскулые, смуглые, с узкими прорезями глаз... Валерию сразу полюбились эти лица, и сразу захотелось их рисовать... Он то и дело выхватывал из своей дорожной сумки блокнот, карандаш и делал быстрые и точные зарисовки... И чувствовал, что вот она – его жизнь, которой ему так не хватало!

В городе много православных храмов, но не меньше и мечетей. Колокольни и минареты мирно соседствуют друг с другом.

Москва отсюда казалась чем-то очень далёким и почти нереальным...

Несмотря на начало календарной осени, в Оренбурге был разгар азиатского лета.

* * *

В те годы фотография ещё не была распространена и доступна. Поэтому в научные экспедиции непременно брали художников. Художники делали очень важную работу – ту, которую делают теперь фотографы.

Валерий оформился художником в Тургайскую ботаническую экспедицию и отправился с ней вглубь дикого, пустынного и прекрасного Казахстана... Наконец-то он увидит своими глазами сказочное перекати-поле и блуждающих по пустыне, погружённой в знойное марево, диких верблюдов...

Исихазм совпал для него с Туркестаном. Продвигаясь, пешком или на ослике, по степи, по пустыне, по узкой горной тропке, легко и радостно не произносить лишних слов. И творить при этом внутреннюю благодарственную молитву...

* * *

...Он добрался до южных границ Казахстана, до посёлка Верного.

Это был небольшой русский посёлок, с русскоговорящим населением и русским укладом жизни, здесь даже была православная церковь.

Посёлок Верный в живописной долине Семиречья был основан как оплот русской империи, для поддержки казахов, на которых то и дело совершали набеги китайцы и нещадно грабили их. Казахи неоднократно просились под крыло России. Но Пётр I отказал им в поддержке – он в то время был озабочен «окном в Европу», а кочевники-казахи с их проблемами его мало волновали. И лишь при Екатерине II казахи стали, наконец, русскими поддаными.

Посёлок Верный был крепким форпостом Российской империи на границе с Китаем. Верный – это маленькая Россия в страшной дали от большой России. Вдали от проблем и катастроф большой России, – по крайней мере, в начале двадцатых годов было пока ещё так...

* * *

В Средней Азии молодому художнику открылся совершенно другой мир. Мир целомудренный и древний. Мир чистых, незамутнённых красок.

В каптеревской палитре вскоре появятся новые для него цвета – песочный, жёлтый, коричневый, шафрановый, тер-ракотовый...

Ему, коренному москвичу, горожанину, полюбились простор степей и пустынь, и величие гор, полюбилась простота быта людей, живущих в маленьких кишлаках и в кочевьях, полюбился неторопливый ритм этой жизни, жаркая пыль дорог... Крики осликов, колючие шары перекати-поля, шуршание змей и ящериц по песку и среди камней, задумчивость черепах и верблюдов, парение коршунов, соколов и орлов в раскалённом небе...

Он влюбился в красоту азиатских пейзажей, в лица людей, почерневших от солнца, в их раскосые тёмные глаза, полные азиатской тайны, в мудрое восточное немногословие. Оно совпадало с его собственным внутренним настроем.

Он видел и тяготы этой жизни, но разве может быть жизнь без тягот?..

* * *

Валерия очаровали яркие восточные халаты и тюбетейки. Потом, у себя дома, в Москве, он любил облачаться в среднеазиатский халат и тюбетейку, зажигать над столом полотняный азиатский фонарь, прикрытый ярким платком...

Любил показывать друзьям кувшины, блюда и пиалы, привезённые из очередной поездки. Он полюбил средне-азиатскую керамику, яркую и сочную по цвету, в которой переплавились все оттенки неба...

Он полюбил простые дудочки и окарины, полюбил их негромкое, хрипловатое и, вместе с тем, удивительно нежное звучание...

Из каждой экспедиции Каптерев привозил новые экспонаты для своего домашнего азиатского музея.

* * *

...А спать на тонком коврике, прямо на земле, часто под открытым небом, полным крупных азиатских звёзд, оказалось удобно и сладко...

Здесь, под ночным азиатским небом, он понял, точнее – прочувствовал всем своим существом идею Владимира Соловьёва и Павла Флоренского о великом «всеединстве» мира...

Здесь, в Туркестане, он чувствовал это всеединство в каждое мгновение жизни: единство неба и земли, тишины и звёзд, солнца и луны, единство бескрайних степей и величественных гор, камней и песчинок, птиц и ящерок, верблюдов и шаров перекати-поля... Он чувствовал всеединство людей, животных, горячего воздуха, скрипящей пыли на зубах, криков ишака, узких улочек кишлаков и простых саманных домишек, прилепленных то ли к земле, то ли к небу...

В Туркестане Каптерев чувствовал всеединство христианства и мусульманства, чувствовал, что это – два могучих ствола, растущие из одного корня...

Восток завладел сердцем молодого художника навсегда.

* * *

Зимой, в Москве, он грезил Азией и очень ждал весну, чтобы вновь отправиться с очередной экспедицией на Восток...

С того года так и было в его жизни: найдя подходящую экспедицию, он устремлялся в Туркестан. Если не находил экспедицию в Москве, он находил её в Оренбурге.

Или ехал сам по себе – куда глаза глядят, по своему собственному маршруту...

Казанская дорога стала самой любимой: из Москвы до Самары. А там пересаживался на другой поезд, и, в клубах чёрного дыма, ехал до Оренбурга... сладко предвкушая...

Прямого поезда ни до Оренбурга, ни до Верного тогда ещё не было.

* * *

До Каптерева в степях Казахстана уже побывали когда-то художники, в основном, в XIX веке – кто-то путешествовал по Туркестану, как Семёнов-Тянь-Шаньский, хорошо известна его картина «Крепость Верный». Василий Штернберг был здесь во время военного похода на Хивы.

Василий Верещагин объездил весь Туркестан и написал множество картин с батальными сценами. Верещагин искренне сочувствовал местным жителям, отнюдь не все они хотели становиться поддаными России, в особенности, жители Ташкента и Самарканда. Верещагин на своих полотнах отобразил колонизаторскую, жёсткую политику России, чем вызвал недовольство царя. Верещагин устраивал выставки во Франции и в Англии, шокируя своими картинами тамошних зрителей. Самая впечатляющая их них – «Апофеоз войны». Верещагин подолгу жил в Европе, опасаясь, видимо, царского гнева, но долго жить на одном месте не мог, много путешествовал по всему миру – Индия, Япония, Филиппины... Любитель острых ощущений и ярких впечатлений, художник рвался в самую гущу жизни – участвовал в войнах, плавал на военных кораблях. И погиб в одном из морских сражений... Туркестан – это был яркий эпизод в его бурной и многогранной жизни.

А некоторые художники отбывали в XIX веке в казахских степях ссылку – Павел Лобановский, польский художник Бронислав Залесский, украинский художник и поэт Тарас Шевченко. Каждый из них оставил прекрасные работы, посвящённые жизни, быту казахов, необычной природе гор и степей, Балхашу и Аралу... Шевченко говорил, что, находясь в Казахстане, невозможно не рисовать, «грех не рисовать». Хотя рисовать ему, как ссыльному, долго было запрещено, и Шевченко от этого сильно страдал. А пробыл он в ссылке более десяти лет...

Был и ещё один русский художник, который, будучи государственным чиновником, почти всю жизнь прожил в Верном. Это – Николай Гаврилович Хлудов, личность для Казахстана легендарная. Живопись – это было его увлечение на досуге, но увлечение очень страстное.

Хотя и не все ценили его картины высоко, но Николая Гавриловича это особо не волновало – он продолжал писать, и писал он, в основном, любимый Казахстан.

А выйдя в 1920 году на пенсию, 70-летний Хлудов открыл в Верном первую рисовальную «штудию». В ней учились Чуйков, Бортников, Соловьёв. И паренёк-казах из маленького аула в Семиреченской области – Абылхан Кастеев, которому суждено будет стать первым казахским профессиональным художником. Мог ли юный Абылхан думать тогда, делая свои первые шаги в рисовании, что его именем когда-нибудь будут называть улицы, что его имя будет носить Казахская художественная галерея...

Николай Хлудов вошёл в историю Казахстана как первый Учитель первого национального живописца.

Конечно, молодой московский художник Каптерев, появляясь в Верном, непременно заходил в «штудию» к Хлудову. Не так уж много было в Верном в 20-е годы художников. Все друг друга знали, все были молоды, активно общались, показывали друг другу свои новые работы, горячо обсуждали их с учителем – Хлудовым, и между собой.

Художник не может «вариться в собственном соку» – ему необходимо общение с товарищами по цеху. И, как ни странно, в далёком посёлке Верный Валерий Каптерев такое общение находил.

* * *

Вслед за Каптеревым, в 23-м году в Туркестан поехал Павел Кузнецов и сделал там много прекрасных графических работ. Цикл «Туркестан» Валерий считал лучшим у Кузнецова.

Но, пока не проложили до Верного железной дороги, мало кто из московских художников отваживался на такое непростое путешествие к подножью Тянь-Шаня... А если и отваживался, то это был лишь краткий экзотический эпизод в жизни.

Никто из московских художников не прикипел к Казахстану так, как Каптерев.

* * *

...Из первой своей поездки в Туркестан Валерий вернулся, обросший густой бородой, и уже никогда не сбривал её. Усы сбрил, а бороду оставил. К тому же, он стал курить маленькую трубку. Из-за бороды, из-за немногословия, из-за всегдашней сдержанности Каптерев казался значительно старше своих лет.

На лекциях во ВХУТЕМАСе он появился только на третьем курсе. И с жадностью погрузился в учёбу...

В системе ВХУТЕМАСа сочетались разные направления, разные творческие методы: студент не был ограничен рамками какой-то определённой художественной мастерской.

Лекции Владимира Фаворского по теории композиции становились настоящим событием, его приходили слушать студенты практически всех факультетов, так что аудитории всегда были переполнены. Рисунок преподавали: опять же Фаворский, Павлинов, Митурич, Львов.

Лекции по перспективе читал профессор Павел Флоренский, которого пригласил во ВХУТЕМАС Владимир Фаворский, бывший в то время ректором ВХУТЕМАСа. Фаворский был автором иллюстраций к книгам Флоренского «Мнимости в геометрии» и «Число как форма».

Павел Флоренский – автор страстной, хотя и не простой книги «Столп и утверждение истины», которая вышла в 1914 году, и в последнем классе гимназии была прочитана Валерием с жадностью. С тех пор имя Флоренского значило для него очень много. Ходить теперь на лекции Флоренского было для Валерия истинным наслаждением. Он был весь пропитан идеями Соловьёва и Флоренского о всеединстве мира – это было и его мироощущение, его опора и его щит...

Каждая лекция Флоренского была событием необычайным и собирала буквально толпы студентов! Флоренский – крупный учёный, математик, физик, биолог, филолог, искусствовед и, одновременно, священник – всё в одном лице. Он всегда ходил в чёрном подряснике, так являлся и на лекции во ВХУТЕМАС, производя всем своим обликом и способом мышления сильное впечатление на студентов.

Будучи профессором ВХУТЕМАСа, Флоренский продолжал служить, как священник, в домовой церкви приюта Красного Креста в Сергиевом Посаде. А во ВХУТЕМАСе, кроме теории перспективы, он читал ещё и необычайно яркие лекции по теории изображения.

* * *

Обветренный и загорелый, чернобородый, с копной тёмных волос, с греческим профилем, с трубкой в зубах, Валерий Каптерев был очень красив, выглядел романтично и загадочно, но никому из студенток ВХУТЕМАСа, этого богемного заведения, даже не приходило в голову попробовать завести с ним роман. Вокруг него как будто был очерчен магический круг...

С девушками Валерий был вежлив и предупредителен, но не более того. Было в нём непостижимое для людей этого возраста и этой профессии – старомодное целомудрие. В эпоху свободы нравов тех лет Каптерев походил на монаха.

Никто из однокурсников не знал, из какой он семьи. Этого не знал даже творческий руководитель его мастерской Александр Шевченко.

«Кто отец?» – спросили его при поступлении. «Инженер-механик». И ведь это чистая правда! Про деда и других родственников не спрашивали.

Всеволод Александрович был рад, что своим выбором профессии он хоть как-то обезопасил сына в этих резко изменившихся условиях жизни.

«Отец – инженер-механик», писал Валерий в дальнейшем во всех анкетах, это стало для него охранной грамотой.

Только Фаворский и Флоренский во ВХУТЕМАСе знали, из какой семьи Валерий Каптерев. Да ещё Лентулов – сам происходивший из духовного сословия.

* * *

При всём своём немногословии и целомудрии, Валерий обожал розыгрыши! Хотя шутил он так серьёзно, что его розыгрыши окружающие принимали за чистую монету.

Его врождённый темперамент проявлялся в том, что когда он стоял за мольбертом и писал, то сам при этом весь превращался в палитру! Хотя и надевал непременно рабочий фартук, но всё равно умудрялся, после того, как вытрет о кусок ветоши кисти и руки, тут же протереть этой ветошью бороду! Его чёрная короткая шкиперская борода нередко бывала измазана краской и походила на щётку маляра.

Чаще всего такая история происходила дома, на Кадашевке, где он писал, полностью погрузившись в работу, забыв про всё на свете, в том числе и про аккуратность... Живопись и аккуратность – разве они совместимы?

Сокурсники подшучивали над ним, что он, наверное, специально красит бороду. И Валерий признался однажды, что да, каждое утро он начинает с того, что красит бороду в новый цвет. Сказано это было так серьёзно, что ему все поверили, ведь он не был похож на шутника. Теперь сокурники даже заключали между собой пари на то, с какой бородой придёт сегодня на занятия Каптерев – с жёлтой, синей или шафрановой?

Таким он и был в жизни: с одной стороны – немногословный, сдержанный в эмоциях анахорет, с другой стороны – эпатажный оригинал, каким его воспринимали многие, и каким он остался в воспоминаниях однокурсников и преподавателей.

С молодости, до глубокой старости таким он и был... «Но ведь старость – это вовсе не старость, если ты не стар душой!» – смеялись его голубые, озорно прищуренные глаза...

20-е годы: НАЧАЛО КОНЦА

Створки свободы начали схлопываться сразу же после октябрьского переворота.

Хотя хотелось думать: вот это – трагическая ошибка, а это – трагическая случайность...

Но в начале 20-х годов многим уже было ясно, что нет в происходящем случайностей, и это на самом деле – начало конца...

ХРОНИКА СОБЫТИЙ

1921 год: уехал пламенный идеолог «Цветодинамоса» Алексей Грищенко. Сначала в Константинополь, оттуда – в Париж. Все свои картины Грищенко оставил в России, не взял с собой ничего. И все его картины бесследно исчезли... В России вскоре забыли, что был такой художник. Как забыли многих и многих...

(Правда, спустя сто лет Алексея Грищенко вспомнят на Украине. И объявят первым украинским художником-авангардистом.)

Август 1921-го: расстрелян гениальный русский поэт Николай Гумилёв...

* * *

Жестокая засуха 1921 года, гражданская война, исчезновение крупных крестьянских и помещичьих хозяйств, тотальная продразвёрстка – у людей отбирали последнее...

Голод на территориях, контролируемых большевиками, охватил 35 губерний, от Поволжья до Сибири, голодало около 40 миллинов, число жертв составило не менее 5 миллионов человек.

Голод стал удобным поводом для массированной атаки властей на православную церковь. Под видом борьбы с голодом большевитская власть занималась изъятием церковных ценностей.

Закрывают церкви и монастыри.

Расстреливают священников...

* * *

1922 год: в Воронеже умер от воспаления лёгких Пётр Фёдорович Каптерев, уехавший из политизированного Питера.

В Воронеже последние годы жизни он преподавал в Педагогическом институте и в Педагогическом техникуме, который он же и организовал – «всё для людей, ничего для себя»...

* * *

В 1922 году, по указанию Ленина, началась подготовка к высылке за границу представителей старой русской интеллигенции. Ленин предложил заменить смертную казнь – на высылку за границу. Видимо, «рачительный» хозяин страны решил сэкономить пули.

Летом 22-го года по городам России прокатилась волна арестов – было арестовано около двухсот человек – философов, историков, литераторов, экономистов, математиков, врачей, агрономов... Среди арестованных были звёзды не только отечественной, но и мировой науки – философы Н.Бердяев, С.Франк, Н.Лосский, А.Карсавин, С.Булгаков, ректоры Москов-ского и Петроградского университетов.

Сентябрь-ноябрь 1922-го года: «Философский пароход» – кампания правительства по высылке неугодных людей за границу. Тех, кто был не согласен с советской властью, или был в этом заподозрен. Решение о высылке было принято без суда и следствия, после чего сотни интеллигентов, на нескольких пароходах, были отправлены за границу.

Уезжающие должны были давать подписку о невозвращении на родину – под угрозой смертной казни.

* * *

А те, кого не выслали силой, – спешно уезжали сами, пока ещё существовала такая возможность, с каждым днём всё более сужающаяся...

Уехал Константин Коровин в Париж – навсегда. Нарком просвещения Луначарский посоветовал ему как можно скорее бежать из Страны Советов. Можно сказать, что Луначарский своим советом спас любимого художника.

Почему же не уехал сам Луначарский, интеллигентный, образованный человек, который к тому времени уже понял сущность большевиков? Потому что он оказался заложником новой власти, которой вначале поверил. И если бы решился на побег – карательная рука советской власти нашла бы его, «предателя», в любом уголке земли, как она нашла, например, Льва Троцкого в далёкой Мексике. И сжимала эта рука в тот момент топор... Большевики не прощали инакомыслия, в особенности – бывшим соратникам, и не гнушались никакими орудиями убийства.

Лавина эмиграции... В результате за границей оказались примерно пятьсот крупных учёных. Эти учёные возглавили потом за рубежом кафедры и целые направления.

Уехали многие деятели литературы и искусства: Шаляпин, Рахманинов, Анненков, Андреев, писатель Куприн, Бальмонт, Бунин, Мережковский, Гиппиус, Зайцев, Ремизов, Шмелёв, Ходасевич, Цветаева, Саша Чёрный, Набоков...

И практически все выдающиеся русские философы покинули Россию, которая в них больше не нуждалась. Кроме тех, что были высланы на «философском пароходе», уехали Сорокин, Изгоев, Ильин, Струве.

Уехал в США гениальный хореограф Георгий Баланчин, он положил начало американскому балету. Уехали талантливейшие, с мировыми именами: Сергей Дягилев и Михаил Фокин, Вацлав Нежинский и Анна Павлова...

Такая массовая и стремительная утечка умов и талантов не замедлила привести к катастрофическому снижению духовного уровня российской культуры.

* * *

А потом опустился «железный занавес»...

Границы Советской России были отныне закрыты прочно и (как полагала большевитская власть) – навсегда. Это было сделано как бы в благих целях – чтобы оградить население страны от «тлетворного влияния Запада». Впереди российских граждан ждала полная политическая изоляция на долгие десятилетия...

Никто не мог теперь выехать из страны без разрешения властей. Были под запретом контакты с иностранцами. Никто не мог вести переписку с заграницей, даже с родственниками, оказавшимися, вследствие эмиграции, за рубежом. Таким образом, многие родные люди навсегда утратили связь друг с другом.

Если же письмо из-за рубежа всё же приходило, его, прежде всего, вскрывали и прочитывали в определённых органах. Зачастую до адресата письмо так и не доходило, оседая в этих самых «определённых органах» как страшная улика, а сам адресат попадал в список потенциальных врагов советской власти. Но если письмо до адресата всё же добиралось, то каждый сознательный гражданин должен был немедленно информировать об этом определённые органы и партийную организацию у себя на работе – то есть должен был «стучать» на самого себя, не дожидаясь, когда на тебя настучат другие.

Стукачество всячески поощрялось властями.

Теперь при поступлении на работу, каждый гражданин должен был заполнять анкету, в которой были пункты: «имеете ли родственников за границей», «бывали ли за границей»? Если ответы на эти вопросы были положительными, на работу могли, скорее всего, не принять. Ибо такой сотрудник мог оказаться «шпионом иностранной разведки».

* * *

В Рождественский сочельник 1923 года в Москве провели кощунственную акцию под названием «комсомольское рождество». Главное действие разворачивалось на площади перед Иверской часовней. Собралась огромная толпа...

Было много ряженых – комсомольцы рядились в попов и монахов, в китайских бонз и раввинов, изображая всех в смешном и нелепом виде. Таким образом, у населения воспитывалось отвращение к религии. Происходило насаждение совершенно иной морали. «Комсомольский поп» пел «акафист Марксу», а хор ему подпевал. Праздничное мероприятие закончилось сожжением изображений Христа и Богородицы...

* * *

В январе 1924 года умер зачинщик всех этих безобразий и глумлений – Ленин.

Но к власти пришёл ещё более жёсткий товарищ – Сталин.

И – началось... Точнее, продолжилось.

1924 год: осуждено более 9-ти тысяч человек за якобы контрреволюционную деятельность.

1927 год: осуждено 16 тысяч человек по той же статье.

К середине 1930 года общее число заключённых уже составило около 145 тысяч.

Машина репрессий набирала обороты...

* * *

1925 год: умер патриарх Тихон, тихий и мягкий человек, глубоко травмированный бесконечными вызовами в НКВД. Его хотели поставить на колени, запугать, заставить сотрудничать с большевитской властью. Но Господь сжалился над ним – и взял его к Себе...

После этого патриархом был избран Сергий, который признал новую власть и пошёл на сотрудничество с ней. Русская православная церковь пополнилась новыми энергичными попами – переодетыми в рясы энкавэдешниками. Цель у них была – отслеживать граждан, не согласных с советской властью. Как раньше отслеживали старообрядцев, так теперь – антисоветчиков.

При этом многие настоящие священники, не желающие марать свою совесть, ушли «в катакомбы» – уйдя из официальной церкви, стали служить на квартирах, там же крестили и принимали исповеди.

В Русской церкви произошёл очередной раскол...

* * *

А жизнь, между тем, продолжалась. И никто не отменял молодость, желание познавать, учиться чему-то новому. И в этом была величайшая сила жизни и сила молодости – это как трава, которая пробивается сквозь асфальт...

1925 год. Закончив ВХУТЕМАС, Валерий Каптерев поступает на операторский факультет в Государственный институт кинематографии. Да, кино было ещё одной его страстью. Да и кого в начале ХХ века не волновало кино?..

Операторское искусство Валерий постигал в течение двух лет, до 1927 года.

Но в кино не пошёл. Кино в то время стремительно становилось идеологизированным. Ленин считал кино главным искусством для народа. Здесь свободой творчества и не пахло. Творчество и отсутствие свободы – для Каптерева были несовместимые понятия.

Хотя взгляд талантливого оператора чувствуется в каждой картине Валерия Каптерева. Здесь нет пустот, нет провисаний, как нет и ничего лишнего. Каждый штрих, каждая деталь – на своём месте. И порой – красный шарик в углу картины, чтобы всё на ней уравновесить...

Взглядом оператора Каптерев выхватывал из окружающей действительности «готовые картины». Этой готовой картиной мог оказаться маленький, залитый жарким маревом, азиатский дворик, или древняя старуха у входа в мечеть, или старик, читающий Коран... Ему нравилось рисовать стариков. Старый человек интереснее и прекраснее молодого. На лице старика – вся его жизнь... Вся жизнь – в одном кадре.

ОТКРЫТИЕ КРЫМА

И были несколько поездок в Крым, в Ялту. Первая – в 1925 году.

Эта поездка стала для Валерия Каптерева открытием ещё одного мира – не похожего на азиатский, но тоже близкого и родного его душе. Гул моря, корабли на рейде и в порту, запах горячих просмоленных канатов... Буйный в своей зелени Ай-Петри, на который он не раз взбирался...

Фантастические оттенки неба и моря... Камушки, черепки, раковины, водоросли... Ошеломляющая яркость красок, волнующая острота запахов, чувств, эмоций... Одиссей, живущий в душе Валерия Каптерева, как будто нашёл в Крыму ещё одну свою прародину...

Приехав в Крым во второй раз, летом 1927 года, Валерий, неожиданно для себя, оказался в эпицентре трагедии: именно в те дни произошло разрушительное Ялтинское землетрясение... Многие приезжие тут же схлынули из города. Но Валерий, вместе со спасателями и добровольцами, разбирал завалы домов, помогая пострадавшим выбраться из каменного плена. Он не считал это героизмом, для него это было естественным решением – остаться в разрушенном городе, где нужны были сильные руки и неколебимое спокойствие. Каптерев обладал и тем, и другим.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ МОСКВЫ В ТЕ ГОДЫ

Художественная жизнь Москвы в 20-е годы бурлила...

Возникают многочисленные новые группировки художников. Но если в 10-е годы группировки художников существовали параллельно, мирно уживаясь друг с другом, то в 20-е годы разгорелись настоящие битвы на художественном фронте!

Начинается резкое идеологическое размеживание. Ещё живы художественные общества именно как художественные, их не так уж мало...

«Маковец» – его идеологи Фаворский и Шевченко проповедуют высокую духовность искуссства.

«Бытие» – его участники увлечены исканиями в пейзаже.

«Цех живописцев» – здесь нет направленности на один стиль – много стилей, много направлений, а объединяет «цеховиков» то, что они все – ученики Шевченко, это как бы одна большая семья; до 29-го года председателем «Цеха» был неизменно Валерий Каптерев.

«Метод» – в него вошли старшекускники ВХУТЕМАСа: Тышлер, Лабас, Лучишкин, Редько, Некритин, Вильямс, они открыли для себя новый метод – проекционизм.

«Жар-цвет» – в него вошли многие члены «Мира искусства» и «Московского салона»: Волошин, Петров-Водкин и другие.

«Мастера аналитического искусства» – Павел Филонов и его ученики.

«Московские живописцы» – Кончаловский, Лентулов, Куприн и другие живописцы старшего поколения, отмеченные в 10-е годы «сезаннизмом», теперь пытаются соединить классическое наследие с окружающей действительностью.

«Общество станковистов», «Общество художников им. Репина», «Объединённое искусство»... По одним лишь названиям живописных обществ видно, насколько активной и всё ещё разнообразной по направлениям была художественная жизнь в двадцатые годы.

В 1921 году создана рабочая группа конструктивистов. Их главным лозунгом стало революционное преобразование жизни, поиск новых форм. Они работали в тесном взаимодействии с левыми течениями – супрематизмом и кубофутуризмом, на стыке живописи, дизайна и архитектуры. Конструктивисты утверждали эстетические идеалы простоты, утилитарной целесообразности предметного мира.

«Левый фронт искусства» (ЛЕФ), созданный в 1922 году (в 1929 году он будет переименован в РЕФ – «Революционный фронт искусства»). Это было литературно-художественное объединение московских художников и литераторов, в которое вошли: Маяковский, Кручёных, Родченко, Татлин и другие. Лефовцы претендовали на создание нового – революционного, пролетарского искусства. Которое должно было возвыситься над старым – буржуазно-дворянским искусством.

Лефовцы продолжили кубуфутуристическую традицию в живописи. Искусство должно служить пролетариям, оно должно быть доступно и утилитарно. Идеи ЛЕФа имели большой резонанс по всей стране, повсюду появлялись его отделения.

АХРР – Ассоциация художников революционной России была основана в Москве в 1922 году. Главная задача – создание жанровых картин на современные сюжеты. Продолжение традиций передвижников. Борьба с «левыми» направлениями в искусстве. АХРР стремительно разрасталась, появлялись филиалы в других городах и регионах. Сюда вливались другие объединения. АХХР активно поддерживала власть, АХХРу выдавались огромные суммы от власти на устроение выставок и на пропаганду революционного искусства.

* * *

Многие живописцы в 20-е годы меняют свои приоритеты.

Во многих живописных течениях просматривается обращение к советской тематике – к поэтизации труда рабочих и крестьян, к поэтизации октябрьской революции.

* * *

1926-й год: ВХУТЕМАС под угрозой закрытия...

Наступление аххровцев на ВХУТЕМАС, вторжение во ВХУТЕМАС большевитской идеологии.

Когда-то, ещё в 21-м году, ВХУТЕМАС посетил Ленин и высказался об этом вузе в таком духе: «Ребята хорошие, а обучают их тут чёрт знает чему...» Эти ленинские слова аххровцы написали на своём щите.

Да, во ВХУТЕМАСе теперь хозяйничают агрессивные аххровцы. Сочиняют доносы на преподавателей. Увольняют профессоров...

Старшекурсники и недавние выпускники получают задание: срочно написать что-то социальное. Деваться некуда – молодые художники пишут... А что делать? Надо же спасать от закрытия альма-матер!

Готовится отчётная выставка к 10-летию октябрьской революции. В каталоге этой выставки значится и картина Валерия Каптерева «Красный праздник».

Картина не сохранилась. Наверное, уничтожил.

* * *

С 1927 года выставки становятся тематическими, приуроченными к политическим датам.

Живописцев принуждают работать на власть.

Ахрровцы весьма активны. Главное направление их деятельности – тематические выставки: «Жизнь и быт Красной армии», «Жизнь и быт рабочих», «Революция, быт и труд», «Искусство – в массы» и другие.

Именно от ахрровцев берёт начало традиция придавать выставкам форму своеобразного художественного отчёта.

Ахрровцы издают журнал «Искусство – в массы», пропагандируют своё «доходчивое» искусство с помощью издания открыток миллионными тиражами. Доходчивое искусство оказывается весьма доходным...

* * *

В жизнь художников в эти годы входит такое понятие, как «социальный заказ». И многие художники идут на это, потому что надо выживать – надо как-то встраиваться, вписываться в новую действительность.

Молодые художники Александр Тышлер и Александр Лабас, ровесники и друзья Каптерева по ВХУТЕМАСу, в 1920 году расписывают в Москве трамвай политическими лозунгами и соответствующими картинками – в подарок съезду Коминтерна.

Да что там трамвай! Лабас рисует революционных матросов и Ленина, а Тышлер – серию «Махновщина».

Даже пожилой, уважаемый Владимир Андреевич Фаворский, чтобы как-то обезопасить себя, делает серию гравюр «Годы революции».

* * *

Роберт Фальк, бывший преподаватель ВХУТЕМАСа, срочно уезжает в 1927 году в Париж – в командировку, на десять лет.

* * *

Кстати: некоторых выпускников ВХУТЕМАСа всё же посылали в то время за границу. Часто по рекомендации самого Луначарского.

Но для того, чтобы продолжить учёбу за границей, надо было, прежде всего, иметь «правильную» анкету: родиться в бедной крестьянской или рабочей семье. Чем семья была беднее, тем она была правильней (с точки зрения властей). Также большим плюсом было, если вхутемасовец воевал во время Гражданской войны в Красной гвардии. И ещё один непременный плюс – если его дипломная работа была на «правильную» тему, а правильных тем было всего несколько: октябрьская революция, её вожди, гражданская война, борьба с «попами».

Проучившись несколько лет за границей, «правильные» вхутемасовцы возвращались в родной вуз и становились «правильными» преподавателями. Удивительно, что свободный европейский воздух уже был не в состоянии проветрить их забитые идеологией мозги...

* * *

Итак, к концу 20-х годов выставки становятся исключительно тематическими.

Но если ты художник – ты хочешь выставляться. Это естественнно и нормально! Ты хочешь иметь зрителя. Ты хочешь говорить со зрителем. Иначе – зачем ты работаешь? Единственная для Каптерева возможность выставляться – это предлагать для выставок жанровые картины. Но непремененно должны быть и картины социальной направленности – так называемые картины-«паровозы».

1928 год: 4-я выставка «Цеха живописцев». Представлено двенадцать работ Каптерева, в том числе и «Починка трамвайного пути ночью» – воспоминания детства...

Но, кроме этого, у Каптерева ещё два «паровоза»: «Агитаторша» и «Парад красноармейцев». Картины не сохранились. Что это могло быть? Агитаторша – девушка с книгой под мышкой? Картину, наверное, можно было бы назвать «Студентка», или просто «Портрет девушки». Но «Студентка» и «Портрет девушки» – это лирика. А нужна была социальная тематика. Картин социальной тематики среди «цеховиков» было не очень много. Самые ударные – у Бориса Голополосова: «У мавзолея Ленина» и «Борьба за знамя» (ошибочно указанная в каталоге как картина Каптерева), ещё работа Глускина «На демонстрацию». Но картины-то вовсе не прославляли новые времена! Картины говорили о чём-то совершенно другом...

«На демонстрацию» – сборище дебилов и алкашей, с детьми-дебилами, рождёнными от этих алкашей, и кто-то там размахивает красными флажками....

«У мавзолея Ленина» – картина, как будто написана кровью, точнее – залита кровью... И люди на ней – не люди, а зомби, утратившие способность мыслить и чувствовать. Очень страшная вещь!

«Борьба за знамя» – как будто кадр из фильма ужасов на тему космических войн... Какой подтекст хотел вложить художник в свою картину?.. Страшная картинка из будущего советских людей? Когда у человека отбирают Бога и смысл жизни, он готов убить другого человека за кусок красной материи...

Поэтому Каптерев, будучи председателем «Цеха», должен был хоть как-то обезопасить выставку, не допустить её разгона в первый же день. Но – прежде всего – обеспечить её открытие. Без «правильных» картин социальной тематики выставка состояться не могла. Да, вот такие настали времена...

Впрочем, в то время «пропуском» на выставку служила порой даже не сама картина, точнее – не содержание картины, а её название. И художники, и устроители выставок пока что играли в эти игры, относясь к нелепым правилам даже со смехом.

Если пролистать книгу Ольги Ройтенберг «Неужели кто-то вспомнил, что мы были...», можно увидеть реальную живописную палитру тех лет. И она отнюдь не такая благостная, какую представляла на протяжение многих лет народу власть. Народ имел возможность видеть только те картины, которые власть отбирала как «правильные» – они были закуплены музеями, растиражированы разными способами, и подрастающее поколение «училось любить советскую Родину» по этим – «правильным» картинам. Но Ройтенберг отыскала по чердакам, чуланам и сараям свидетельства того, что художники не были слепцами, и далеко не все продались новой власти – многие из них прекрасно понимали, что происходит в стране...

«1 мая» Адливанкина (1922 год) – на трибуну, украшенную курчавым потретом Маркса, взобрался некто, очень напоминающий молодого Гитлера. Тогда, конечно, про Гитлера в России ещё не слыхали, но этот тип был уже распространён повсеместно на российских просторах. Толпа внемлет. А трое молодых людей, отвернувшись от трибуны, откровенно хохочут над оратором. Но... не так уж долго осталось им хохотать...

«Ночной город» Садкова (конец 1920-х) – обезумевшая толпа, лица людей, трясущиеся, как желе, от страха, от смертельного ужаса, они подобны маскам из древнегреческих трагедий...

«Восстание» Редько (1925) – Ленин в центре огромной тюрьмы народов. По улицам-коридорам маршируют вооружённые люди-роботы. Люди, одновременно, и охранники и – заключённые. Над головой вождя – камерное зарешёченное окошко. Он и сам является заключённым... По левую и по правую руку Ленина выстроились его соратники – тут и Троцкий, и Крупская, и Сталин, и ещё человек десять приближённых. Чем ближе к Ленину – тем соратник выше ростом. Надо заметить, что будущий вождь Сталин стоит не так уж близко к главному вождю, и роста Сталин не очень большого, – коротышка. Можно критиковать живопись Редько, которая кажется довольно примитивной, но нельзя не отдать должное его проницательности.

«Террор» Пакулина (1929) – каменный двор-колодец – как тюремный двор, люди-тени, свисающие с балкона, а над колодцем проносится кто-то в белой рубахе, с поднятой рукой, то ли прощаясь, то ли предупреждая. Очень сильно передана атмосфера страха, ожидание трагедии и – неумолимость её прихода.

«Митинг в проулке» Траугот (1929) – и в каком же круге ада это всё происходит?.. Неплохая могла быть иллюстрация к Дантовскому «Аду».

«Первое мая в Москве» Расторгуева (1930) – шеренга людей в чёрном, абсолютно все – в абсолютно в чёрном, и каждый из них отбрасывает на мостовую густую чёрную тень (при том, что солнца на небе нет!), и шагает чёрная шеренга уныло, на фоне бесцветно-серого города, – с чёрно-красными, практически коричневыми знамёнами и растяжками...

«Выход из шахты» Щипицына (1932) – кажется, что вовсе не шахтёр выходит из шахты – а Христос из гроба...

Перелистывая книгу Ройтенберг, понимаешь, что история русской живописи на самом деле совершенно другая! И мы её не знаем. Но если бы народ наш мог видеть в своё время эти картины, то идеологической пелены на глазах миллионов, может, и не было бы.

А ведь существовала в те времена и никому не ведомая литература! Тоже отвергнутая и не допущенная к читателям, ибо была «неправильной». Был в советские времена в ходу термин – «очерняющая». Припечатают цензоры таким эпитетом книгу или картину – и всё, никто её не увидит, никто её не прочтёт... Почему-то всегда в этой стране правду клеймили этим нехорошим словом – «очерняющая». Хотя только она, эта заклеймённая правда, и способна прочистить сознание человеку...

Увы, в той же книге Ройтенберг много свидетельств и того, как художники не выдерживали идеологического давления – и ломались... Начинали писать на потребу дня.

* * *

Но вернёмся к 4-й выставке «Цеха живописцев». И к душевным мукам председателя «Цеха» – молодому художнику Валерию Каптереву.

Итак, главное, чтобы в каталоге (для отчёта) было что-то социальное, революционное, что-то из «новой жизни», из «нового быта».

Поэтому милую девушку-казашку, идущую по кишлаку с книжкой под мышкой, пришлось, скрепя сердце, назвать «Агитаторшей». Но за что или за кого она агитировала, не уточнялось. Может, она призывала всех овладевать грамотой? А может, она агитировала за солнце над головой? За простую радость жизни, за молодость?..

Вот так люди и начинают лгать, сказал Валерий сам себе. Не сказал, а зло прошипел. Вот и вертись теперь, как уж на сковородке!.. Вот и пиши «Парад красноармейцев»! Писал и уговаривал себя: да, по улицам родной Москвы теперь часто маршируют красноармейцы – это реальность сегодняшней жизни. Да, и его отец несколько лет служил в Красной гвардии – горький эпизод его жизни. Хотя отец никого не убивал, а лишь чинил машины, но всё равно...

Да, Бог берёг Всеволода Каптерева от страшного: отвоевав на двух войнах, шесть лет проведя на фронтах, он не убил ни одного человека – не пришлось брать грех на душу. На двух войнах, под свист пуль, он чинил машины... «Инженер-механик» – это стало охранной грамотой не только для его сына, но и для него самого.

Ответственность за выставку вынудила Каптерева написать эти работы. Хотя он, вроде, и не покривил душой, но писал не то, что хотела его душа. Он уговаривал, убеждал себя, что это надо для выставки, надо для товарищей по «Цеху». Что своими социальными работами он их «прикрывает»...

Он совершил над собой насилие. А настоящее творчество не может рождаться под давлением «необходимости» и «обстоятельств». Совершив над собой насилие, он подошёл в какой-то тонкой грани, за которой зияла пропасть – ад...

На картинах-«паровозах» можно было очень быстро уехать в ад конъюктурщины и лжи. Нет, нет и ещё раз нет! Это – не его путь.

Он не мог и не хотел кривить душой даже для спасения товарищей по «Цеху». Не хотел лицемерить для устроения своего благополучного будущего. Это перечёркивало смысл творчества и жизни. Вкусив этого яда в небольшой дозе, он, таким образом, получил прививку на всю дальнейшую жизнь.

* * *

Он испытал такое жгучее отвращение и к самим работам-«паровозам», и к себе, что уничтожил работы сразу же после выставки. Более того – сложил с себя обязанности председателя правления «Цеха живописцев». И – ушёл из «Цеха»! Отныне он хотел отвечать только за себя.

Каптерев перешёл в «Бытие», где главным направлением был пейзаж.

* * *

1929 год – последняя выставка «Бытия».

Работа Каптерева «Радио в ауле». Жизнь аула, люди слушают радио – простая житейская сценка, никакой идеологии, пока ему это сходит с рук... Но с этого года он мог выставлять, в основном, только жанровые картины. Никаких исканий ни в каких направлениях быть не должно – всё это формализм и пережитки буржуазности!

* * *

Через год «Бытие» прекращает свою деятельность.

Каптерев переходит в «Общество московских художников».

* * *

Рубеж 20-30 годов – ожесточённые классовые битвы на изофронте...

Как сказал кто-то из живописцев: «Возможность серьёзного творчества сохраняется лишь в плане личного подвижничества».

Именно в 20-е годы большевистская власть осознала, что художников (как писателей, музыкантов и других творческих работников) ни в коем случае нельзя оставлять в свободном плаванье. Никакого свободного художества!

Отныне все работники творческих профессий именуются «работниками идеологического фронта».

* * *

Зима 1930 года. Валерий Каптерев, его друг по ВХУТЕМАСу Ростислав Барто и Александр Васильевич Шевченко, их учитель, увлеклись монотипией. Зима была плодотворной.

Восемь каптеревских монотипий из его азиатской серии были приобретены отделом графики Музея изобразительных искусств имени Пушкина.

У Барто взяли ещё больше. И, вдохновлённый этим, Барто не расставался уже с монотипией практически всю жизнь. Но монотипия требовала станка, то есть – осёдлой жизни. То, чего у Каптерева не могло быть в принципе.

В те годы у Валерия никогда не было установки: сделать что-то на продажу. Установка, точнее – желание было только одно: рисовать то, что хочет душа.

Живопись как молитва без слов...

Живопись как единственный для него способ не утратить свет и смыл жизни.

Бог творит мир каждое мгновение. Он, художник, участвует в этом творчестве – со-творчестве...

* * *

1930 год. Закрытие ВХУТЕМАСа, к тому времени переименованного во ВХУТЕИН.

Постепенное закрытие всех художественных обществ...

Отныне социалистический реализм – единственное допустимое направление.

ВЕРНОСТЬ ВЕРНОМУ ИЛИ ВНУТРЕННЯЯ ЭМИГРАЦИЯ?

Действительно, что это было – верность Верному или внутренняя эмиграция?

И то и другое. Кто-то ездил к морю, в Батуми, например, Шевченко с Барто свой Восток открыли там. Каптерев и Барто съездили вместе в Дагестан, привезли оттуда прекрасные работы, сделали с них монотипии.

Но Каптерева влекли азиатские степи, пустыни и горы. Ему надо было дышать воздухом свободы, воли!..

Средняя Азия для Каптерева – как спасение. Он писал то, что просила душа. Писал простую жизнь бедняков. Писал просто жизнь.

Он видел, как улучшается эта жизнь. Она реально улучшалась.

Проложили железную дорогу до самого Верного! Укрепление Верное переименовано в Алма-Ату. Алма-Ата по-казахски – «цветущая яблоня», в другом прочтении – «отец яблок». Алма-Ата с этого года становится столицей Казахстана. Из небольшого посёлка она год от года расцветает, обретая черты отнюдь не азиатского, а современного европейского города. Восемьдесят процентов жителей в Алма-Ате – русские. Остальные двадцать – казахи и уйгуры.

Алма-Ата становится вторым в Средней Азии оплотом русской культуры, наравне с Ташкентом. С одной разницей в том, что Алма-Ата – Верное, в отличие от Ташкента, изначально являлась русским поселением. Очаг русской культуры вспыхнул именно как очаг русской культуры – среди гор, степей и пустынь... И к этому очагу потянулись и казахи, и уйгуры – потому что здесь была медицина и образование: врачи, больницы, школы, открывались библиотеки, музыкальное училище, драматический театр, музыкальный театр... Строились фабрики, так что для многих здесь находилась работа.

Город растянулся у подножья Тянь-Шаня, длинные улицы одноэтажных по преимуществу домов уходили вдаль... Но уже строились и двух, и трёхэтажные. Но много ещё старых саманных домиков, утопающих в зелени яблоневых садов...

Из любого уголка города, с любой улочки и любого двора, если посмотреть на юг, – видны горы – величественные заснеженные хребты Тянь-Шаня, то озарённые солнцем, то опушённые облаками...

А ещё отовсюду виден Вознесенский кафедральный собор! Это – самое высокое в городе здание, построенное в 1907 году, оно пережило сильнейшее землетрясение 1910 года. Все саманные домики тогда рассыпались – и только деревянный собор устоял! Лишь крест на нём слегка накренился... Собор высок и строен. Алмаатинцы уверяют, что их собор – самое высокое деревянное здание в мире.

Одним словом, Каптерев влюблён в Алма-Ату!

* * *

А там, за снежными хребтами Тянь-Шаня – сияющее синевой чистейшее озеро Иссык-Куль... Это уже Киргизия. Которая тоже изъезжена и исхожена Валерием вдоль и поперёк... Для него и Казахстан, и Киргизия, и Узбекистан, и Туркмения, и Таджикистан с Памиром – один нераздельный прекрасный мир по имени Туркестан…

Конечно же, Валерий не мог не побывать в городе с таким же названием, который прежде назывался Яссы и был расположен на Великом Шёлковом пути...

Туркестан – город с многовековой историй, являлся когда-то резиденцией казахских ханов. Здесь проводились собрания высшей казахской знати по решению важных государственных вопросов. Здесь находились посольства соседних стран. Можно сказать, что Туркестан – первый настоящий город кочевого казахского народа. Идя по залитым солнцем улицам, Валерий чувствовал, как его ноги утопают в пыли тысячелетней истории...

Со времён средневековья сохранился в Туркестана самый значительный архитектурный памятник Казахстана – мавзолей Ахмеда Яссави, основателя нового учения в суфизме. Валерий интересовался суфизмом, он любил суфийскую мудрость, ненавязчивую и проникновенную. И он испытывал настоящий восторг, когда писал мавзолей Яссави, мощный и, одновременно, лёгкий, парящий...

* * *

Там, на знойной улочке Туркестана, он встретил девушку...

Увидев незнакомца, она смущённо опустила глаза, и когда она проходила мимо, Валерий заметил, что тень от её длинных густых ресниц лежала на полщеки. Нежный, мягкий овал лица, и глубокая тень на щеке тёмно-персикового цвета...

Он почему-то подумал в ту минуту, что её ресницы, невероятно густые и длинные, могли бы, наверное, выдержать его карандаш... Он запомнил её смущение и её быстрый взгляд, и прядь тёмных волос, выбившуюся из-под покрывала, и эту тень от ресниц на полщеки, и лёгкость её походки, и простоту её наряда, в которой она казалась ему королевой гор и степей...

Но более всего его поразили целомудрие и чистота его облика. Она была САМА ЧИСТОТА. Он смотрел ей вслед и чувствовал, что она ощущает спиной его взгляд, видел это по её слегка скованной походке... А резкий порыв жаркого ветра вдруг взметнул белое покрывало на её голове, и оно несколько мгновений летело за ней, как серафим... Валерий смотрел ей вслед и понимал, что прекраснее девушки он никогда в своей жизни не видел. И вот она уже завернула за угол улочки, и он больше никогда её не увидит...

Но он знал, что никогда её не забудет. Никогда...

После этой встречи он написал картину.

И назвал её – «Ветер».

* * *

...А потом он вышел из города и отправился в сторону посёлка Ашисай. (Русские называли его Ачисай.) Дорога шла между зелёных гор, горы обнимало синее, аквамариновое небо, а небо обнимало своими лучами солнце, и весь мир обнимал неутомимого путника своим теплом... Несколько раз он останавливался, присаживался на нагретый солнцем придорожный камень, вынимал блокнот, карандаш и делал быстрые зарисовки.

За очередным поворотом дороги он увидел строения обогатительной фабрики. Они были невысоки, своим обликом походили на белые юрты и ничуть не портили пейзажа – даже напротив!

Валерий поставил прямо на дороге свой старый, запылённый этюдник, вынул из дорожного мешка грунтованный картон небольшого размера, кисть, тюбики с краской – вот это настоящий пленэр в горах Тянь-Шаня!

Он писал и что-то насвистывал – как вольная, счастливая птица...

* * *

В 1930 году железная дорога связала этот удалённый край с «большим миром». Добираться стало гораздо проще. Хотя Валерий немного жалел о привычном маршруте: Москва – Самара – Оренбург – Казахстан.

Когда открыли несколько лет назад железную дорогу до Оренбурга, Валерию уже казалось всё легко и просто в смысле добирания. А теперь, так и вовсе никаких проблем. Сел в поезд в Москве – вышел в Алма-Ате. Сказка, да и только!

Хотя кому-то было бы в тягость больше пяти суток трястись в поезде, но Валерий никогда не скучал – он читал, вёл путевой дневник, делал зарисовки заоконных пейзажей и портретов попутчиков...

* * *

Здесь, у подножья заснеженных хребтов Тянь-Шаня он чувствует себя почти как на другой планете…. Здесь можно спокойно работать, чувствуя себя практически в эмиграции.

Жаль, что родители не хотят переехать в Алма-Ату. Их страшит резко-континентальный климат: слишком жаркое лето и слишком холодная зима. Сашенька говорит: «Я там не выживу!» А отец никогда и ничего не делал своей волей, если Сашенька была против. Они прожили уже более тридцати лет вместе, но ни разу не поссорились. Именно отец своей мудростью, спокойствием и любовью умел не допускать споров и конфликтов. Единственное страдание – это её страсть к ипподрому. Но опять же – он не бранил её, не корил, а жалел и молился за неё...

Но будь воля Валерия, он бы увёз родителей в какой-нибудь крошечный кишлак, и поселился бы с ними на высокой горе, под самым синим небом... К сожалению, матери не вынести жизни без элементарных удобств. Но сам Валерий месяцами жил такой жизнью, и эти месяцы постепенно складывались в годы...

В Туркестане он теперь проводил гораздо больше времени, чем дома, в Москве. Ездил с мелиораторами, географами, геологами, ботаниками... Не кривя душой, делал зарисовки пейзажей, растений, птиц, вольного неба над головой... Получал скромную зарплату – и был счастлив. Потому что был свободен.

* * *

1930 год: Каптерев везёт в Казахстан своего друга по ВХУТЕМАСу Ростислава Барто. И открывает ему Среднюю Азию...

* * *

1930 год: работы Павла Филонова резко критикуются в печати, как «упадочнические». Официальный запрет на персональную выставку Филонова, которая должна была вот-вот открыться...

1930-й год: арестован Николай Падалицын, талантливый книжный график, ученик Фаворского, весной 28-го года блестяще закончивший ВХУТЕМАС. Его дипломная работа – иллюстрации к книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Книга с успехом демонстрируется в 1930 году на выставке в Париже, и на других европейских выставках, а молодой художник уже расстрелян...

Часть 3
ГОДЫ БОЛЬШИХ ИСПЫТАНИЙ

30-е годы: ПОЖАР ТЕРРОРА РАЗГОРАЕТСЯ...

1931 год. В течение нескольких лет разворовывался, разрушался, а потом был варварски взорван Храм Христа Спасителя, который Валерий видел из окна своего дома с детских лет. На его месте теперь зияла пустота...

Мрамор из храма пошёл на облицовку строящихся станций метро. А плиты с именами героев Отечественной войны 1812 года были превращены в мелкую крошку, которой посыпались аллеи московских парков...

Проводились конкурсы среди архитекторов на лучший проект безумного Дворца Советов на месте убитого Храма. Валерия страшно коробило, что среди рвущихся поучаствовать в этом кощунственном конкурсе есть и выпускники его родного ВХУТЕМАСа.

МОСКВА – ВСЕГДАШНЯЯ БОЛЬ

Происходило стремительное и необратимое изменение облика Москвы. Однажды он приехал – и не увидел церкви святого Евпла – храма его детства. А Валерий думал когда-то – неуничтожимого... Даже наполеоновское нашествие пережил этот храм, а нашествия большевиков не пережил...

* * *

«Союз воинствующих безбожников» устраивает в Центральном парке культуры и отдыха глумливые праздники под названием «Антирождество».

* * *

1931 год – вырос, как серый гигантский монстр, дом на набережной и кинотеатр «Ударник» – на месте зарослей крыжовника на безымянном острове-стрелке, где Валерий провёл в отрочестве столько счастливых часов с книгой...

ОТЕЦ ПОКИДАЕТ МОСКВУ

В сентябре 1931 года отец, Всеволод Александрович, увольняется с должности помощника начальника Оперативно-технической части Пожарного отдела Промышленного округа. И – уезжает в Казань. Резко меняет жизнь – как когда-то сделал и его родной отец, Александр Фёдорович Каптерев, уехавший на старости лет в Грузию...

Всеволод Каптерев уезжает в Татарию – подальше от Москвы, где начинают набирать силу репрессии. Сидеть и ждать, когда за тобой приедет «чёрный воронок», – глупо.

Отец выбрал Казань потому, что там начиналось строительство завода-гиганта «Авиастрой». Там пригодятся его знания, и там, может быть, не будут так пристально изучать его анкету: «сын священника», «бывший царский офицер»... Здесь, в Москве, его анкета действовала на каждого начальника – как красное на быка! Именно из-за анкеты ему было отказано в пенсии.

Но шут с ней, с пенсией! Там, в Казани, может быть, сбудется, наконец, его мечта – и он будет строить самолёты. Да, ему уже пятьдесят семь лет, но, как говорил его отец протоиерей Александр Каптерев: «Старость – это вовсе не старость! Если ты не стар душой...» Душой Каптеревы не старели.

Взять сразу с собой жену Сашеньку Всеволод Александрович не мог, так как надо было прежде решить проблему с жильём.

* * *

Устроившись на «Авиастрой», он тут же вступил в жилищный кооператив и начал с каждой зарплаты делать взносы, чтобы поскорее заработать на отдельную квартирку (пусть самую крошечную!) и поскорее перевести сюда Сашеньку...

* * *

1932 год. Специальным Постановлением ЦК ВКПб деятельность всех художественных ассоциаций, союзов и объединений прекращена.

Отныне существует только одно объединение, одно на всех – Союз советских художников. Его московское отделение именуется МОССХом.

Так же, как с этого года существует один Союз писателей и один Союз композиторов. Властям так удобнее: чтобы все были где-то в одном месте, под одним увеличительным стеклом. Роль увеличительного стекла исполняли партийные организации на местах. А партия в большевистской России была тоже одна-единственная – разумеется, большевистская. Для благополучной карьеры многие творческие работники спешно вступали в эту единственную партию, дабы доказать власти свою лояльность, желание служить ей верой и правдой, и, при необходимости, лизать ей пятки.

Перед Валерием Каптеревым, как и перед другими художниками, стоит необходимость вступить в МОССХ, иначе ты – никто. А если ты «никто», то тебя могут арестовать за тунеядство. «Свободным художником» быть в Стране Советов не дозволялось. Это было чревато очень большими неприятностями.

К тому же участвовать в выставках могли отныне только члены Союза художников.

Но ни о каком вступлении в большевистскую партию не могло быть и речи – для Валерия Каптерева это было совершенно немыслимо.

УНИЗИТЕЛЬНАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ ОТЧЁТОВ

Необходимость отчитываться перед начальством МОССХа претила его душе. Почему художник должен перед кем-то отчитываться?..

Но если художник не отчитывался и не получал одобрение от начальства, – он не мог выставлять картины на выставках.

Каптереву очень тяжелы были отчёты. Хотя писал он много и страстно, но... Это было совсем не то, что ждали сегодня от живописца. Где прославление строя? Где любовь к мудрым вождям?

Каптерев порой никак не называл свои работы, часто не ставил года и даже не подписывал. Многие художники давали своим работам идейные названия, и это выглядело зачастую комично и нелепо. Например, «Пионерка» – а пионерка на картине кормит грудью ребёнка. Наверное, художник хотел бы назвать картину «Мадонна», но... за одно такое название можно было поплатиться не только членством в МОССХе, но, может быть, и свободой. А иногда художники рисовали то, что было велено, а получалась – правда жизни, как у Голополосова.

* * *

Каптеревские работы 30-х годов (из тех, что сохранились):

«Античный мотив» – античная маска с удивительно живым выражением лица... маленькая мёртвая птичка, лежащая кверху лапками... То время никогда уже не вернётся. Но его мотивы будут звучать во вселенной, пока наша вселенная ещё жива...

«Петухи» – огненные птицы, вечные птицы... Воплощённый дух свободы!

«Старуха» – лицо древнее и вечное. В нём – ни суеты, ни страха. Если есть вера в сердце, то чего бояться?..

«Улочка кишлака» – девочка в красном платьице, с ручейками-косичками, стекающими по плечам – эти ручейки-косички всегда пленяли художника. Старики сидят под навесом, общаются без суеты о чём-то своём...

Чтобы закупить эту картину (её очень хотел приобрести музей им. Пушкина), ей дали название «Совет Джангурского селенья» – якобы эти старики под навесом являются «советом» этого кишлака (большевистские «советы» – органы власти в те времена). Нелепость. Формальность. Но без этого невозможно было закупить картину – музеи тоже были поставлены в жёсткие условия: они могли закупать только «идейно выдержанные» произведения. Хотя бы названия должны были быть идейно правильными!

Эти игры с называнием картин унижали его. Он предпочитал уж если называть, то называть просто и ясно: «Кишлак с висящим бельём», «Старики под деревом», «Аул на фоне неба»...

В то время, когда вечные устои жизни разрушались у него на глазах (здесь, в России, в Москве), когда действительность стала походить на фарс, – в Туркестане Каптерев искал – и находил неразрушаемые устои жизни...

Когда всё вокруг рушилось, разваливалось на безобразные обломки, – он писал цельность и чистоту...

Прелестная, нежная, удивительно тёплая по колориту и по настроению монотипия. На картине – юноша и девушка в азиатском дворике, лето, всё соткано из тепла, из тёплых, мягких полутонов, юноша о чём-то говорит девушке, она целомудренно и радостно внимает ему... И опять тот же водопад чёрных ручейков-косичек...

Ну, как можно назвать эту работу? Конечно, «Влюблённые», ибо перед нами, определённо, – влюблённые. Но Каптерев эту работу никак не назвал. Потому что даже простым, невинным названием можно навредить. Да и зачем картинам названия? Картины сами говорят за себя...

Строгая закупочная комиссия даёт этой работе название «Узбекские пионеры» – и монотипия тут же приобретается музеем им. Пушкина. А иначе – никак. А где же тут узбекские пионеры? – удивятся зрители. А их тут и близко нет!

Теперь, по прошествии многих лет, над этим можно посмеяться. А тогда – Валерия всё это доводило до зубового скрежета...

* * *

Названия выставок приводили его в ярость. «15 лет советской власти», «Художники РСФСР за 15 лет», «Индустрия социализма» и так далее...

* * *

Как ни странно, выставляться теперь можно было только в компании среднеазиатских художников. Так как он уже везде был свой, в любом уголке Средней Азии, и на его глазах образовались среднеазиатские республики, и везде он бывал, и везде рисовал, – то он теперь отсылал на выставки в Москву свои работы то с казахской коллекцией, то с таджикской, то с узбекской...

И названия выставок часто были без идеологической подоплёки, просто «Художники Узбекистана», «Казахское искусство», «Советская Туркмения»... Да, всё теперь в этой стране советское!

На работы из глухих мест смотрели по-другому. Молодая среднеазиатская живопись вызывала неподдельный интерес: к ней на этапах зарождения не было таких жёстких идеологических требований. Пейзажи, портреты, картины простого быта, не тронутого цивилизацией... Какая тут может быть идеология? Да, ему долго это сходило с рук. Эта каптеревская хитрость. Вынужденная. Потому что – а как иначе выживать? Как иначе показать свой труд людям?..

Да, художник Валерий Каптерев отныне – и узбек, и казах, и таджик, и туркмен, и киргиз – всё в одном лице! В шутку (или не в шутку?) он себя называл стихийным мусульманином. Он принял Туркестан в своё сердце, он стал Туркестану как сын родной...

* * *

Все повально рисуют демонстрации! И пионеров! Пионеры служат теми самыми идеологическими «паровозами» – чтобы картины взяли на выставку. Если есть хоть один пионер, или красноармеец, а ещё лучше – вождь, – проход на выставку тебе открыт!

* * *

1932 год. Валерий Каптерев первый и единственный раз в жизни едет в целевую творческую командировку от Наркомпросса. В свою любимую Среднюю Азию. У него задание – написать картину на тему: освобождение женщин Востока.

Он выдавил из себя эту вещь. Он понимал, чего от него ждут. Но всё равно написал то, что чувствовал и думал.

Что же мы видим на этой картине? На переднем плане – не люди, а муляжи. Они расположены кружком. Перед ними на низком деревянном помосте возвышается огромная фигура, с огромными босыми ногами, фигура в женском одеянии, но явно не женщина! Плоская грудь, угрожающая физиономия, дикий взгляд, огромные ступни, нелепые жесты. Рядом с помостом, на палке, – болтается обвислая красная тряпка – типа «знамя». Видимо, идёт агитация за «освобождение женщин востока». А где же эти женщины, которых надо срочно освобождать?..

Вот она – эта женщина, пока ещё маленькая, девочка с ручейками-косичками, идущая вдаль – туда, где вечные горы и вечное небо... Она идёт, не оглядываясь на эту странную группу нелепых личностей. Она – свободна. Свободна от века... Как свободны горы, солнце, травы, цветы, небо... Как свободен ослик, мирно идущий своим путём...

Однако, несмотря на идеологически «выдержанное» название («Освобождение женщин Востока»), картина ни одним музеем закуплена не была. Что-то закупщиков в ней настораживало... – и не зря!

* * *

1932-33 годы – Памир...

С Большой Памирской экспедицией Академии Наук он прошёл и проехал весь Памир. Впоследствие он даже не мог перечислить названия всех аулов и кишлаков, в которых он побывал. Он стоял на горных перевалах, он трогал рукою небо...

* * *

1932-33 годы: страшный голод на Украине, более четырёх миллионов жертв. Люди умирали на улицах даже таких больших цветущих городов, как Харьков...

Валерий мучительно переживал, когда слышал по радио, или читал в газетах о жертвах голода. Кусок не лез ему в горло. Молился за этих несчастных...

ВТОРИЧНЫЙ АРЕСТ

1933 год. В печати развязывается травля Флоренского.

Конец наступает...

Арест Павла Флоренского, чьи лекции во ВХУТЕМАСе были самыми захватывающими.

1933 год. Вторичный арест Павла Каптерева, как члена партии «Возрождение России». Два друга, два Павла, Флоренский и Каптерев оказываются в ГУЛАГе.

Восточно-сибирский лагерь, куда их отправили, носил название «Свободный». У советской власти было обострённое чувство юмора.

Арестован и Сергей Каптерев, старший брат Павла, все трое по статье 58: контрреволюционная деятельность.

Бедная, бедная Вера Сергеевна! – думает Валерий об их несчастной матери. Как это всё пережить?..

Кроме того, что братьям Каптеревым вменялось в вину участие в контрреволюционной организации, стремившейся к подрыву советской власти (тогда по этому делу проходили сотни людей), им вменялось также в вину родство с родным отцом – историком церкви Николаем Каптеревым и с родным дядей – Павлом Милюковым, лидером кадетов, идеологом февральской революции, продолжающим теперь свою антисоветскую (якобы) деятельность за границей...

Из лагеря «Свободный» Павла Флоренского и Павла Каптерева перевели в Сковородино, где они работали на мерзлотной станции – изучали возможности строительства на вечной мерзлоте...

Сохранилась фотография, её можно найти сейчас в интернете: на ней два друга, два Павла – Флоренский и Каптерев в ГУЛАГе – два красивых, свободных человека...

УХОД ОТЦА

Более трёх лет Всеволод Александрович отдал Авиастрою.

Что его подкосило? Его – сильного и крепкого от природы, как все Каптеревы. Его подкосили арест и ссылка дорогих людей – двух его братьев, Павла и Сергея. Лично за ним не успел приехать «чёрный воронок», но пожар разгорающегося террора выжег его сердце дотла. Обширный инфаркт...

Отец умер в феврале 1934 года. Ему было шестьдесят. На квартиру он так и не заработал, жену в Казань перевезти не успел. Но на авиапромышленность всё же поработал...

* * *

...Через полгода, в нотариальной конторе на Мясницкой, на улице его детства, на улице его волшебных вечерних прогулок с отцом, Валерий с матерью получили справку о наследстве. Накопления отца на будущую квартиру были разделены в равных долях. Очень скорбным было для Валерия это наследство.

Прощай, отец, и прости...

* * *

Сразу оставить мать и, по своему обыкновению, уехать в Среднюю Азию Валерий не мог. Сашенька очень тосковала... Хотя она уже три года жила фактически одна, в постоянном ожидании мужа и сына, но при этом одиночество её не было фатальным. А теперь...

Но Валерию всё же удалось в июне, в разгар белых ночей, съездить не очень надолго и не очень далеко – на север, где он никогда раньше не бывал. А именно – в Архангельск. Его позвал с собой его друг по ВХУТЕМАСу Борис Голополосов, для которого Архангельск был родиной.

Они ездили по окрестностям Архангельска, рисовали тихие северные пейзажи... Сохранилась от той поездки каптеревская картина «Река Асу», совершенно замечательная по колориту. Тишина северной реки, в которой отражается яркая вечерняя заря, как будто на наших глазах переходящая в утреннюю зарю...

ЖЕНИТЬБА

В тридцать пять лет, летом 1935-го года, Валерий, неожиданно для себя, женился. Здесь не было большой любви, не было романтического периода ухаживания, а было острое сострадание и желание помочь безотлагательно! Как тогда, в Ялте, когда нужны были его руки и спокойствие, так и сейчас нужны были его спокойствие и его надёжность.

Давняя знакомая – молодая женщина, вдова, с маленькой дочкой на руках. Она осталась без средств к существованию, без какой-либо опоры в жизни, была одинока и растеряна... Валерий, случайно встретившись с ней на улице, и услышав её историю, испытал к ней такую острую жалость, что принял это чувство за любовь. Впрочем, по сути, жалость и есть любовь. А иначе что это такое, если не любовь? Когда сердце твоё остро болит о другом человеке...

* * *

Мать, жена и маленькая падчерица довольно мирно уживались в большой комнате на Кадашевской. Это давало Валерию возможность продолжить работу в экспедициях. Он мог уехать в Азию со спокойной душой, зная, что мать остаётся не одна.

После смерти отца, матерью овладела тяжёлая депрессия, из которой её постепенно вывело весёлое щебетание малышки... У девочки были чёрные, как маслины, глаза и чёрные, как смоль, волосы. В семье её называли Галчонком.

Галчонок была удивительно ласковым существом, и когда Валерий возвращался домой, загорелый, пропылённый, пропахший горами и пустынями, Галчонок с радостным визгом висла у него на шее... И Валерий испытывал ни с чем не сравнимое блаженство. Он любил Галчонка, как своего родного ребёнка. Жаль, что жена не позволила ему удочерить девочку. Жена хотела, чтобы дочь помнила своего родного отца, который, как герой, погиб на границе. Поэтому для Галчонка Валерий был просто «дядя Валя».

Мать занималась с приёмной внучкой, а жена взяла на себя кухонные заботы. Таким образом, все оказались друг другу необходимы и полезны.

А Валерий осознал себя единственным кормильцем семьи из четырёх человек. Поездки в Среднюю Азию теперь нужны были не только для творчества и прокорма самого себя, но и для усиленного заработка. Он заключил множество договоров, и без конца уезжал то в Казахстан, то в Таджикистан, то в Узбекистан, был и в Туркмении. Он изучал народное творчество этих древних народов, погружаясь всё глубже в восточную ментальность, пропитываясь восточной каждодневной философией – умением отрешиться от суетного, преходящего, умением сосредоточиться на глубинном, простом и вечном...

Будучи женатым человеком, он, по сути, продолжал вести одинокую, кочевую жизнь.

* * *

Пройдёт всего три года, и Валерий горько порадуется за своего отца, что тот успел уйти до совсем уж чёрного 37-го года. Всеволоду Каптереву точно не простили бы не-пролетарского происхождения, припомнили бы Вифанскую семинарию, отца-священника, двух братьев-богословов, дядю – историка церкви и двоюродных братьев-контрреволюционеров – Павла и Сергея Каптеревых, уже сидящихся за колючей проволокой. И прошлое с погонами царского офицера тоже припомнили бы...

Ему, Валерию, это тоже могли припомнить – ибо он, будучи сыном своего отца, тоже был неправильного происхождения, и родился к тому же за границей, и не умел выполнять соц. заказы надлежащим образом.

Но... сам он ссылал себя так далеко, в такую глушь, – что куда уж дальше могли его сослать?.. Он понимал: его спасение – Азия.

Художник Каптерев сделал свой выбор.

Он рисовал простую жизнь людей из азиатских кишлаков, их чистые лица, не замутнённые корыстью, их незамысловатый быт, неизменный веками...

Он рисовал вечность...

* * *

В 1935-м году в Душанбе (который в те годы назывался Сталинабадом) прошла его первая персональная выставка – в Музее изобразительного искусства Таджикистана, созданном в 34-м году, и только-только обрастающим экспонатами. В это же время здесь проходили выставки ещё четырёх художников.

Все свои работы с выставки Каптерев оставил в дар молодому музею. Он легко расставался с работами, легко дарил их друзьям и музеям, ибо всегда помнил завет Петра Фёдоровича Каптерева: «Всё для людей, ничего для себя».

Так он и жил...

* * *

Власть репрессировала целые народы.

Под каток репрессий попали и греки, издавна жившие на юге России. Их заталкивали в товарные вагоны и вывозили в Среднюю Азию на поселение в голые казахские степи...

Везли в тех самых столыпинских вагонах, в которых до революции везли в Сибирь скот. Выражение «столыпинские вагоны» стало нарицательным. Но Столыпин был в этом, конечно, совершенно не виноват. По сравнению со Сталиным, Столыпин с его радикальными реформами, теперь казался мягким интеллигентом...

* * *

Возвращение домой каждый раз причиняло боль.

Происходило убиение его любимой Москвы...

Кроваво заалели звёзды на Кремлёвских башнях – на месте сбитых двухглавых орлов. Уничтожались храмы, бывшие шедеврами архитектуры, а главное – это были святые для народа, веками намоленные места.

Взорвали изумительной красоты Сухаревскую башню. Уничтожили Иверскую часовню, Вознесенские ворота. Взорвали Казанский собор у входа на Красную площадь. На его месте вскоре устроят летнее кафе, а на месте алтаря – общественный туалет. Большего кощунства и придумать было невозможно.

Взорвали чудесную церковь Параскевы Пятницы, что стояла на Пятницкой улице в Замоскворечье. Вскоре на этом месте начнут строить станцию метро «Новокузнецкая».

Когда Валерий узнавал об очередном акте вандализма, когда видел, что стало с любимым, дорогим местом, у него остро болело сердце. Таблетки «от сердца» с тех пор поселились в его нагрудном кармане. Внешне он никак не проявлял своих эмоций, только прикрывал глаза и пытался утишить боль в груди, повторяя про себя молитву Оптинских старцев...

* * *

Действительность предлагала сделать выбор. Каждому человеку. Талантливому – тем более. Многие художники, скульпторы, архитекторы сориентировались очень быстро. Была востребована коммунистическая, ленинская и сталинская тематика.

На бескрайних просторах бывшей Российской, а теперь – Советской империи – везде и повсюду водружались памятники и бюсты вождям пролетариата: Ленину и Сталину. На площадях, вокзалах, почтамтах, у входов на заводы, в портах, в правлениях колхозов, во дворах санаториев и домов отдыха, турбаз и пионерских лагерей, в парках и скверах, в институтах, техникумах и школах... Везде советского человека должен был встречать вождь. Уже опочивший Ильич, или – пока ещё здравствующий его приемник.

Можно было жить безбедно, лепя, вытёсывая, формуя и отливая вождей в гипсе, в камне, в бронзе... Или изображая их на холстах. Или расписывая их изображениями стены дворцов культуры и клубов, стены санаториев и пролетарских столовых... Творцы этих «шедевров» называли Ленина и Сталина «кормильцами». Ибо получали за выполнение соц. заказов огромные деньги.

Да, многие сориентировались очень быстро. Не только художники, но и писатели, поэты, режиссёры и композиторы. Отдали свой талант «на благо народа». А точнее – на благо своего кошелька. И своей безопасности. Во славу партии и правительства. Во славу большевизма.

Возникает вопрос: для всех это была ложь во спасение – или кто-то всё же верил? Тот же Николай Островский, написавший страстный революционный роман «Как закалялась сталь», этой книгой зачитывалась молодёжь, эту книгу изучало в школе каждое новое поколение советских детей. Безусловно, он верил.

Были и другие талантливые поэты, писатели, драматурги, вполне искренне воспевавшие революцию и революционеров – Гайдар, Катаев, Вишневский, Бабель, Багрицкий...

* * *

Кто-то не выдерживал давления идеологической машины и заканчивал самоубийством – депрессивный гениальный Есенин, горластый харизматичный Маяковский, который «себя под Лениным чистил». Эта чистка до добра не довела...

А кого-то власть цинично убивала – того же пламенного революционера Мейерхольда. Возникает естественный вопрос: за что?! Ведь он был таким искренним ленинцем!

Не будучи тираном, трудно ответить на вопрос: за что?! Наверное, для того убивали верных коммунистов, чтобы БОЯЛИСЬ И ТРЕПЕТАЛИ ВСЕ.

Чтобы каждый (абсолютно каждый!) человек в стране чувствовал себя под дамокловым мечом, который может опуститься на него в любую минуту...

Соцреализм – единственное допустимое направление. Но, даже придерживаясь этого направления, никто не был ни от чего застрахован. Никто. Ни один человек.

Ну, а если уж ты не был в русле соцреализма...

Власть убила прекрасного еврейского писателя Исаака Бабеля. А замечательного Хармса спрятала в психушку, где он и умер. А гениального поэта Осипа Мандельштама, написавшего «Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки?..» услала в сибирские лагеря. Где он и погиб, и похоронен в безымянной могиле...

За годы Большого Террора по политическим обвинениям в СССР было арестовано более 1 миллиона 700 тысяч человек, и не менее 725 тысяч были расстреляны. В среднем государство ежедневно убивало тысячу своих граждан...

* * *

1937 год. Арест и расстрел в Омске протоиерея Александра Михайловича Каптерева – двоюродного брата отца. К нему они когда-то ездили всей семьёй в гости... Господи, как будто в другой жизни это было! А ведь так оно, по сути, и есть...

Через семьдесят лет протоиерея Александра Михайловича Каптерева причислят к лику новомученников. Но это уже будет в другой эпохе...

Но – неизвестна судьба многих Каптеревых. Люди в те времена бесследно исчезали. Даже сегодня, спустя сто лет, не удалось пока найти никаких сведений о богословах Борисе и Владимире Каптеревых. Может, их жизни оборвались на Бутовском полигоне?..

О многих родных и близких людях Валерий ничего не знал. Каждый раз, по возвращении из Средней Азии, он находил Москву всё более опустевшей...

И ничего не было известно об одесских родственниках. С надеждой думал: может, успели эмигрировать?.. А может, высланы в степи Казахстана?.. Как узнать? Узнать – невозможно.

И всё это надо было как-то пережить. Пережить, сжав сердце в кулак, сцепив зубы до скрежета, до хруста...

* * *

1937. Неожиданное, через десять лет, возвращение из Франции Роберта Фалька. Его персональная выставка в Доме литераторов, прошедшая с большим успехом. Выделение ему элитной мастерской.

Да, в эти жуткие времена жизнь у всех складывалась по-различному.

* * *

1938 год. Расстрелян последний настоятель Оптиной пустыни, архимандрит Исаакий II. До этого он четырежды претерпел тюремное заключение.

Когда Валерий узнал об этом, ему вспомнились почему-то жёлтые лютики в Оптиной пустыне, по дороге к скиту, – как капли солнца в траве... и тишина...

Репрессии и расстрелы священнослужителей и простых верующих по всей стране...

КТО КАК ВЫЖИВАЛ?

Социалистический реализм – единственное допустимое направление в живописи. Никаких других! Всё другое – враждебно народу, власти и большевитской партии.

Кто как выживал?

Витольд Бялыницкий-Бируля, ученик Левитана. Золотая медаль в 1901 году за картину «Вечные снега». Академик живописи в 1908 году. 1911 – «Час тишины» – почётная медаль в Мюнхене и бронзовая – в Барселоне. Чем он обезопасил себя? Нарисовал серию пейзажей – Горок Ленинских, где опочил первый вождь, и местечка Гори – родины второго вождя, Сталина. Бедный, бедный старый художник! Конечно, не такой уж и бедный, – за труды свои был щедро вознаграждён. Но всё равно бедный...

Ещё один старый художник – Михаил Фёдорович Шемякин, подверженный в молодости вирусам под названием «импрессионизм» и «сезаннизм»... Как теперь отмежеваться от прошлого, как обезопасить себя, как доказать свою лояльность новой власти? Вот и пишет старый художник картины под названием «Женщина-миллиционер в быту», «Агитатор в колхозной семье», «Пионеры на отдыхе». Может быть, этим и спасён?..

Лентулов и Куприн, авангардную живопись которых Каптерев обожал с юности, они теперь пишут индустриальные пейзажи – фабрики и заводы социализма...

Александр Герасимов, тоже уж не мальчик, того же поколения, которое состоялось ещё на рубеже веков, до революции – талантливый живописец, опять же – импрессионист, написавший когда-то в молодости изумительную картину «Яблоня в цвету», глядя на которую, хочется плакать от нежности... И как же этот человек распорядился своим талантом, данным ему от Бога? Он положил его к ногам тирана. Есть ли где-нибудь перечень всех его портретов Сталина? Этот список бесконечен!.. Он писал тирана в анфас и в профиль, на фоне Кремля, и на фоне гор, писал его на трибуне съезда и в тиши кабинета, писал Сталина – как безумно влюблённый, как одержимый...

И любовь его была взаимной! Кроме почётной и очень денежной должности Председателя Союза советских художников, неутомимый Александр Герасимов регулярно получал щедрые вознаграждения от своего кровавого покровителя.

ЛЮБОВЬ ТИРАНА

Обьятия тирана были крепкими, а любовь – щедрой.

С 1940 года в честь дня рождения «отца народов» стала вручаться Сталинская премия. Ежегодно её получали десятки деятелей культуры, науки и техники. 100 тысяч рублей – первая премия. (В пересчёте на сегодняшние деньги это около двух миллионов). Были ещё две вторых и три третьих премии – тоже немалые деньги. И так – в каждой номинации каждого раздела искусства, науки и техники.

Каждый год – до полусотни счастливых номинантов. На верных подданых сыпались горы денег! Номинанты буквально орошались золотым дождём...

Были у Сталина особые любимчики, которые получали премию многократно.

То есть – вся элита советского общества была прикормлена. Вся элита была крепко привязана к кормушке.

Два страшных списка: лауреатов Сталинской премии – и репрессированных.

Ошеломляющие два списка: загубленных и – прикормленных. Миллионы работали, не получая зарплаты, за колючей проволокой – как рабы, за тарелку баланды. Индустриализация страны создавалась рабским трудом. Экономия колоссальная! За счёт этого сотни других ежегодно получали огромные подачки.

Шесть раз получили Сталинскую премию поэт Константин Симонов, артист Николай Охлопков, режиссёры Иван Пырьев, Юлий Райзман и другие личности, фамилии которых для нас ничего уже не значат.

Говорю сейчас только о номанации «Литература и искусство». Пять раз получали Корнейчук и Кукрыниксы, артистки Марина Ладынина и Алла Тарасова, художники Томский и Фёдоровский, композитор Шостакович...

Четырежды были осчастливлены балерины Лепешинская и Уланова, придворный портретописец Александр Герасимов, поэт Маршак и композитор Хачатурян, артистка Марецкая, архитектор Щусев...

Список лауреатов длинный, но имена остальных мало что скажут читателю. А среди названных – много действительно талантливых и даже выдающихся людей.

Десять лет Сталинская премия была в стране главным мерилом таланта, достижений и – великим счастьем для тех, кто её получал из рук тирана, которые были в крови. И деньги эти тоже были в крови... Смущало ли это лауреатов? Что-то не слышно о тех, кто отказался бы от Сталинской премии.

Перечитайте списки лауреатов. Там же ещё и наука была, и техника... Всех, всех надо было привязать к кормушке, всем закнуть рот жирным куском-кляпом. Культурная элита общества превращалась, таким образом, в свою противоположность.

Многих порядочных людей опозорили Сталинской премией: Петра Капицу, Войно-Ясенецкого, Немировича-Данченко, Юрия Любимова...

Так можно ли было отказаться от премии? Наверное, да. Но таких не было. Потому что отказаться от щедрой подачки из рук тирана – это означало бы подписать себе смертный приговор...

* * *

Кроме премий и огромных окладов за разные посты, элита имела шикарные апартаменты (в те времена квартиры были бесплатными), бесплатные государственные дачи, бесплатные персональные машины, личных бесплатных шоферов, одежду и продукты из особых (практически – бесплатных) магазинов.

А ведь была ещё и Ленинская премия!.. Тоже огромные деньги. И так было до конца советских времён, с той только разницей, что после смерти Сталина премию его имени переименовали в Государственную. Ежегодное одаривание творческой, научной и технической элиты.

Вот поэтому благодарная элита старалась не замечать репрессий, концлагерей, колхозное рабство, страшную нищету крестьян и полное отсутствие свобод. Вот поэтому благодарная элита воспевала вождей и социалистический строй, октябрьскую революцию, родную коммунистическую партию и скорую победу коммунизма. Собственно, многие из них в то время жили уже при коммунизме. Жизнь у них была практически бесплатной. Плюс престижные поездки за границу, плюс бесплатные путёвки в роскошные санатории и дома отдыха...

Да ещё получали сотни тысяч на карманные расходы, на «бирюльки». С единственным условием: они, эти деятели культуры и науки, должны были любить власть. Любить тирана. Прославлять тирана, свой талант отдавать на укрепление его власти и той страны, где избранные жили – как в сказке, а миллионы – в это время гнили и умирали на стройках социализма за колючей проволокой, на лесоповалах, на вечной мерзлоте... Получая за рабский, нечеловеческий труд пустую баланду, умирали от холода, истощения и болезней... Зарыты в безымянных могилах...

Страна огромная, рабов много.

А сколько было расстреляно на полигонах, подобных Бутовскому!..

Когда в этой стране была ценна человеческая жизнь?

Часто, очень часто вспоминал Валерий слова своего отца, которые услышал от него в дни большого наводнения: «Недопустимо сказать: погибло всего два человека. Каждая жизнь – неповторима и уникальна».

* * *

Но большевистская власть полагала, что погубить всего пару миллионов во имя мифического «светлого будущего», точнее – для сытого настоящего избранных, – это нормально.

Господи! если бы эти миллионы неповторимых и уникальных человеческих жизней не были насильственно прерваны, то мы жили бы в другой стране... У этой страны, у этой нации было бы другое наполнение. Другой дух, другая энергетика!

Пролистайте картотеку общества «Мемориал», почти на каждой карточке – фотография, короткая биография и – её финал: «расстрелян», «расстрелян», «расстрелян», «погиб в лагерях», «похоронен в безымянной могиле»... Всмотритесь в эти прекрасные лица на маленьких фотокарточках, сделанных в тюрьмах и сталинских лагерях – это совершенно другой народ, которого уже нет....

Как мало благородных лиц встретишь сегодня на улице! Как редко услышишь прекрасную русскую речь! Как мало желающих отдавать, а не наживаться. Как мало сегодня желающих вложить свои капиталы в постройку театров, музеев, больниц, художественных галерей, в поддержку талантливых детей из бедных семей.

А ведь раньше, до революции это было так естественно для состоятельных граждан! Они искали, во что вложить свои капиталы – чтобы это было полезно и нужно для народа. А не для собственного тщеславия. Оглянитесь вокруг – сколько всего построено было до 1917 года на деньги богатых русских купцов – Третьяковская галерея и Морозовская больница, больница Боткина, Сытинская типография, институт Склифософского, детская Филатовская больница и многое, многое другое – не перечислить! Да и не только в Москве – по всей России было так. А теперь...

«Россия – щедрая душа» – этот слоган остался только на упаковке майонеза. Но из народной ментальности щедрость напрочь выветрилась... Вместо щедрости – «Воруй, Россия!» – вот это и есть национальная идея современной России.

А ведь деньги для себя никого ещё счастливым не сделали. Скупые рыцари, дрожащие над своим златом, обычно плохо кончают – алкоголь, наркотики, самоубийства...

Но вернёмся в Россию 30-х годов, к нашему герою.

* * *

На короткое время возвращаясь в Москву, Валерий Каптерев обнаруживал, что родной и когда-то тёплый город всё более и более пустеет... От большой семьи Каптеревых почти никого уже не осталось. Узнать об исчезающих бесследно людях не представлялось возможным...

* * *

Почему секира не опустилась и на его голову?

Сначала Валерий думал: его не трогают потому, что он, можно сказать, добровольно сослал себя в те края, куда других ссылали насильно.

Но когда друга его, художника Валентина Антощенко-Оленева, проживавшего в Алма-Ате, и работавшего в местной газете, арестовали по доносу и сослали на Колыму, Валерий был потрясён до глубины души. О чём же донесли на его друга? О том, что украинец Валентин Антощенко-Оленев вовсе никакой не украинец, а латыш – Флориан Антошкан, сын управляющего заводами в Кронштадте, и три родные сестры Флориана проживают в настоящее время за рубежом. А если так, то не шпион ли этот Антошкан, просочившийся в советскую прессу?.. Иначе зачем ему понадобилась смена имени-фамилии, национальности и места рождения?

А сменил это всё Флориан для того, чтобы учиться в Москве живописи! Да, три сестры его проживали у себя дома, в Латвии, что считалось на тот момент «за рубежом», и это было большим минусом в анкете Флориана. Поэтому Флориана Антошкана во ВХУТЕМАС не приняли. Но зато через год приняли Валентина Антощенко-Оленева. Он приплюсовал к своей ещё и фамилию жены – как говорится, подстраховался. Флориан не делал ничего противозаконного – любой гражданин за небольшую плату может сменить в паспорте всё, что его не устраивает. Флориан не менял только отчество, отчество у него было «правильное» – Иосифович. Если бы захотел сменить такое отчество, то не сносить бы ему головы уже давно...

Но... даже смена почти всех данных в паспорте ему не помогла. Всевидящее око НКВД рассматривало под лупу каждого жителя Страны Советов. Доказать, что ты – не шпион, было практически невозможно.

Нет, за себя у Валерия страха не было. Вручив свою жизнь Богу, он за неё никогда не боялся. Он знал: всё будет так, как должно быть. Потрясён же он был тем, что всю огромную советскую империю ощутил – как огромный концентрационный лагерь. И его любимый Туркестан – тоже часть этого лагеря, а вовсе не оазис свободы, как ему хотелось думать. Так что нечего обольщаться... И все они – птицы в клетке.

Но и птица в клетке поёт... если она – певчая. А каждый творческий человек – птица певчая. И поёт птица о свободе и радости... Прислушайтесь к пению маленькой жёлтой канарейки в клетке – и вы услышите песню о бескрайнем небе и о чистой радости, потому что Небо и Радость живут в её сердце. Крошечное сердце канарейки вмещает в себя всю вселенную... Учись, говорил он себе, учись у этой маленькой птахи. Для счастья нужно только одно – твоё сердце, в котором живёт Бог, который и есть Свобода.

...Маленькие птички, мудрые учителя жизни, они встречаются на многих каптеревских картинах...

* * *

Приезжая в Москву навестить семью и заключить очередной договор на работу в очередной экспедиции, Каптерев заходил в МОССХ.

Будучи членом Союза художников, он должен был посещать собрания. Иначе ему грозило отчисление. Он должен был отчитываться о проделанной работе – предъявлять новые картины. Без этого невозможно было участие в выставках. Без этого невозможна была закупка картин музеями. Всё осуществлялось только посредством жёсткого контроля со стороны МОССХа.

И здесь же оформлялись творческие командировки. Которые надо было заслужить. Но Каптерев даже и не пытался. Ведь в командировки художники посылались с определённым заданием. Командировки были «целевыми». Ему вполне хватило той единственной командировки от Наркомпроса, когда он должен был отчитаться картиной «Освобождение женщин Востока». Уж лучше он будет ездить с мелиораторами, геологами, ботаниками и писать то, что хочет сердце.

Картин из экспедиций он всегда привозил много. Но тематика комиссию не удовлетворяла.

Страшная картина «Лесоповал» – если всмотреться, если вдуматься... На картине – Средняя Азия. Какой здесь может быть лесоповал? Ибо леса здесь нет. Но штабеля лежат... штабеля загубленных жизней...

* * *

Бывать на собраниях МОССХа Валерию было тяжко и стыдно. Здесь обсуждалось участие художников в написании картин для музея Ленина-Сталина. Обсуждалось участие в конкурсах для Дома Советов на месте Храма Христа Спасителя... Здесь готовы были перегрызть друг другу горло из-за квартир, из-за мастерских, из-за тех же творческих командировок, из-за госзаказов, на которые выделялись огромные суммы.

Он сидел где-нибудь в углу, прикрыв глаза, как будто дремал, лишь губы невольно кривились в саркастической усмешке...

* * *

И вот настал 1938 год. И грянула «чистка» в МОССХе! Она носила официальное название «перерегистрация».

Не только в Союзе художников, во всех творческих союзах страны шла ожесточённая «чистка».

В течение полугода члены Союза художников, представители всех секций (живописной, графической, скульптурной, театральной, плакатной) несли на комиссию свои работы для подтверждения профессиональной состоятельности.

На самом же деле, строгая Комиссия изучала состоятельность не столько профессиональную, сколько идеологическую. Члены МОССХа и так все были профессионалами – а иначе как они могли оказаться в профессиональном союзе? Но все ли они были верны линии партии и правительства?.. Вот это и предстояло выяснить.

ПЕРВОЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ МОССХА

Дело В.В. Каптерева рассматривалось на заседании Комиссии при живописной секции 8 февраля 1938 года. Вердикт «слабая квалификация. Перерегистрацию не прошёл». Затем следовала приписка «Много работает по Казахстану». Но приписка не меняла исхода дела.

Короче – исключён.

* * *

...Уходя с заседания Комиссии, Валерий хохотал зло и независимо, задрав кверху бороду. «Лягушшатник!» – прошипел по-тигриному, захлопывая двери МОССХа.

Кстати: в тот же день, когда Каптерева исключали, в тот же день, 8 февраля 1938 года, на том же заседании в Союз художников был принял Роберт Фальк. Только что вернувшийся из загадочной десятилетней командировки во Францию. Что он там делал с 1927-го по 1937-й год? В архивах МОССХа нет ответа, но, наверное, есть ответ в архивах НКВД. Потому что без ведома и без благословения НКВД в ту пору никто за границу не выезжал. Долгие годы проживал за границей и художник Редько, переезжая из страны в страну.

Такое ощущение, что люди жили в разных измерениях, по каким-то совершенно разным правилам. Кто-то – за железным занавесом, а кто-то – совсем по-другому. А чем эти избранные платили за жирные шматки так называемой «свободы», знают только они сами.

ЗАГЛЯНЕМ В АРХИВЫ МОССХА...

Чтобы понять, на каком языке тоталитарная власть, через своих рупоров-чиновников, говорила с художниками, – нужно заглянуть в архивы МОССХа.

Чтобы понять, какие приманки-западни она старательно расставляла для художников, – нужно заглянуть в архивы МОССХа.

Чтобы хоть отдалённо представить себе, ЧТО должен был переживать на собраниях МОССХа нормальный человек, чистый сердцем, духовно здоровый человек, не откусивший от отравленного плода, которыми власть щедро потчевала творческих работников, – для этого нужно опять же заглянуть в архивы МОССХА...

Мне пришлось надолго погрузиться в эти вороха пожелтевших страниц, пахнувшие застарелой пылью, безумием и тоской... Архивы МОССХа огромны и страшны. Страшны потому, что все эти уставы, речи, стенограммы, протоколы, указы, приказы и выписки пропитаны откровенным цинизмом и продажностью, лизоблюдством и звериным страхом. Страхом лишиться своего жирного куска, а того гляди – и жизни...

Папки с расценками на работы... Кто, сколько и за что получал. Причём – получал до написания картины. И писал расписку, что непременно напишет в срок: вождя, или сцену из времён революции, или ударника труда, или колхозника.

Готовились выставки – и ко всем выставкам «правильные» живописцы получали государственные заказы на написание того-то и того-то. Государственные заказы особо хорошо оплачивались – разумеется, из государственной казны. Получить госзаказ – было голубой мечтой многих художников. Для этого необходимо было, прежде всего, иметь... думаете, талант? Нет. Прежде всего, художник должно был иметь «определившееся политическое лицо». Желательно, разумеется, чтобы он был членом большевистской (коммунистической) партии – верным ленинцем, сталинцем.

Кто-то скажет: «Такие были времена. По-другому было просто никак невозможно».

Но я как раз и пишу книгу о человеке, который своей жизнью показал и доказал, что по-другому было возможно. По-другому возможно во все времена. Всё дело в точке отсчёта. Если точка отсчёта – сытое брюхо живописца, то да, выхода у него нет – иди, лижи пятки тирану...

Но если точка отсчёта – Небо над головой и твоя совесть, то выясняется, что времена тут ни при чём. Каждое время по-своему сложное. Каждое время испытывает художника разными приманками... Испытывает на прочность. На истинность.

* * *

Итак, что же там, в пыли архивов МОССХа?..

Пролистаем жёлтые страницы старой машинописи, одну пухлую папку за другой, десятки пухлых папок, – чтобы ощутить на зубах и в душе оскомину от этих кондовых формуляров, от этой анти-жизни, в которую власть погружала, пыталась погрузить всех художников, зомбируя их... пытаясь зомбировать...

И кто-то с готовностью погружался в эту анти-жизнь, становясь убийцей своей души и своего таланта, а кто-то – противостоял этому. Выбор у человека всегда есть.

Из «Устава Московского Союза советских художников»:

«МОССХ ставит своей задачей всемерное и активное участие в социалистическом строительстве средствами изобразительного искусства... Только при этих услових изобразительное искусство может осуществлять свои задачи и служить могучим оружием агитации и пропаганды за великие идеи коммунизма.

Союз считает, что только на пути социалистического реализма, указанного историческим решением ЦК ВКП (б) от 23 апреля 1932 года, возможно наиболее полное и плодотворное развитие всех творческих сил советского искусства и создание художественных произведений, достойных нашей великой героической эпохи...

Целью и задачей МОССХа являются:

Активное участие советских художников своим художественным творчеством в социалистическом строительстве и в осуществлении очередных задач советской власти...

Членами МОССХ могут быть квалифицированные художники, критики и искусствоведы с определившимся творческим и общественным лицом.»

Да, только так! Без «общественного лица» ты – никто. По крайней мере, не член МОССХа.

Валерия Каптерева исключили из МОССХа на заседании живописной секции. Но это решение ещё должны были рассмотреть на заседании Правления МОССХа. Именно Правление утверждало (или не утверждало) решение секции. В принципе, Правление могло вынести другое решение. Так бывало.

ЧИТАЯ «ПРОТОКОЛ ЗАКРЫТОГО ЗАСЕДАНИЯ
ПРАВЛЕНИЯ МОССХА 16 МАЯ 1938 ГОДА»

Председателем на этом заседании был Сергей Герасимов, секретарём Ксения Львова. Обсуждали итоги работы комиссии по перерегистрации членов МОССХа.

Из списка кандидатов (принятого только что на живописной секции) решили исключить Редько К.Н. «От приёма временно воздержаться до выяснения его политического лица».

Редько девять лет провёл за границей – это очень подозрительно. Только НКВД может ответить на вопрос: чем он там занимался? НКВД знает всё про всех...

Но при этом Р.Р. Фальк, также отсутствовавший в СССР десять лет, на Правлении в приёме утверждён.

Видимо, его политическое лицо уже выяснили.

На 16 мая 1938 года членами МОССХа были 678 человек. Из них вновь принятых 52 человека. Кандидатов 154. Исключено 122 члена.

Из живописного сектора было исключено 38 человек.

По аресту – 17 человек. Исключения по причине ареста в те лихие годы было делом самым обычным.

176 человек были перерегистрированы без предъявления работ, только по предъявлению анкет. В том числе Шевченко, Лабас, Штеренберг... Стало быть, анкеты у этих художников были положительные.

Длинный список членов МОССХа, прошедших перерегистрацию с представлением работ. Напротив фамилии Ростислава Барто стоит приписка: «Несмотря на вкус и технику, его произведения безыдейны и случайны, и ему необходимо найти простое, здоровое отношение к реальной действительности и обратить внимание на отсутствие принципиального отношения к своим творческим задачам».

Исключёнными из членов МОССХа Комиссия считает «Художников слабой квалификации, не выявивших своего творческого лица и не отвечающих требованиям нового устава к членам МОССХа.»

Не принятые на основании просмотра были 38 членов, в том числе под №13...

«Каптерев В.В. – Слабая квалификация. Не выявивший своего творческого лица и не отвечающий требованиям нового устава МОССХа».

В этом списке – Артобатская А.И., (невыявленность лица советского художника), Голополосов Б.А., Гольдштейн Е.А., Кайт Б.А., Пахорская-Потресова, Эмме Л.О. и другие.

Правление МОССХа утверждает этот список.

Стало быть – исключён...

* * *

Что ещё рассмотрело и утвердило Правление МОССХа 16 мая 1938 года?

В театральную секцию из живописной были переведены Татлин В.Е., Ермилова-Платова Е.Т., Тышлер А.Г., всего 12 человек. Живописцы не хотели считать их своими коллегами! Но и выгнать вообще из МОССХа не решались – всё же товарищи были революционно настроены, только вот с соцреализмом у них были проблемы...

Из графической секции по причине ареста исключены 8 человек, в том числе Квятковский Л.П.

Из плакатной секции по аресту выбыли 3 человека.

Даже из текстильного сектора по аресту выбыл 1 человек.

Всего перерегистрация длилась 5 месяцев. Состоялось 37 заседаний. Всё делалось не впопыхах: к делу выявления творческого и политического лица своих коллег советские художники подходили очень серьёзно. Ещё бы! Не будем забывать, какое тысячелетие стояло тогда на дворе. И «чёрный воронок» притаился где-то неподалёку, готовый приехать и за тобой, – и тогда ты пополнишь список исключённых «по причине ареста».

* * *

Кто же в МОССХе заправлял и рулил тогда, в 1938 году?

Из более-менее известных до сего дня: Мартирос Сарьян, Дейнека, боевая троица Кукрыниксов, Чуйков, Ромадин, Борис Ефимов, два однофамильца: Сергей Герасимов (председатель живописной секции) и Александр Герасимов – любимец Сталина и самый большой начальник над всеми художниками страны, он же – самый бешеный реакционер в живописном мире, бросающийся, как бык на красное, на всё живое и самобытное. Неужели это он когда-то написал «Яблоню в цвету»?.. Что же человек должен был сделать с собой, чтобы превратиться в полную свою противоположность?!

Ну, и ещё с десяток фамилий в Правлении МОССХа тех лет, которые решительно ничего не скажут современному читателю, а также и зрителю, ибо не оставили по себе ничего значительного. Но одна фамилия вызывает грусть и сожаление – Владимир Фаворский, прекрасный художник и хороший человек, который хоть и был членом Правления, но чисто номинально, ибо его тихий голос на обсуждениях звучал редко, а если и звучал, то на решение Правления никак повлиять не мог.

* * *

Жена сказала Валерию: «Немедленно подавай заявление на аппеляцию!»

Он гневно взглянул на неё: «Ещщё ччего!..»

Он был в ярости, она – в отчаянье.

«Как же мы будем теперь жить?» – спросила она.

«Пойду в водопроводчики!..» – зло прошипел он.

«Ты же художник! Какие водопроводчики? О чём ты говоришь?!»

Она поняла, что протестовать и бороться за себя Валерий не будет. И тогда решила действовать сама, на свой страх и риск. Ей не надо было переступать через свою гордость, ибо она боролась не за себя, а за него.

Она написала заявление в МОССХ, от своего имени, страстное и отчаянное. И, тайком от Валерия, понесла на Комиссию, которая рассматривала аппеляции, ещё несколько его работ и это заявление.

Валерий ни о чём не знал и даже не догадывался...

* * *

Читаю «Протокол заседания Правления МОССХа от 5 июня 1938».

На этом заседании происходил рассмотр аппеляций.

Слово берёт художница Моторная, исключённая, но настаивающая на своём восстановлении:

«– Эту вещь «Ленин в комсомоле» я делала к молодёжной выставке. Фигуру Ленина я делала 9 раз!

С. Герасимов: – Живопись, правда, неопределившаяся, но, всё-таки, написанная вещь. Я предлагаю принять в члены МОССХа.

Бакшеев: – Я видел её композиционную работу во Всекохудожнике. Должен сказать, что довольно безграмотно в смысле перспективы и рисунка. Я предлагаю принять в кандидаты.

С. Герасимов: – Есть два предложения: одно – принять в члены МОССХа, другое – принять в кандидаты. Кто за то, чтобы тов. Моторную принять в члены МОССХа, прошу поднять руки? (Абсолютное большинство).

С. Герасимов: – Конечно, если человек исключается из членов МОССХа – это влечёт за собой большие последствия.»

Никто не посмел проголосовать против бездарной художницы, малюющей Ленина. Ведь кто-нибудь из присутствующих в зале мог бы заподозрить, что голосуют не против тов. Моторной, а против светлого образа вождя! И настучал бы куда следует.

Далее...

«Лукомский зачитал заявление жены Каптерева».

К сожалению, текст самого заявления в архивах не сохранился.

Каптерев на том заседании не присутствовал, ибо даже не подозревал, что его «дело» пересматривается. Жены его тоже, разумеется, не было, так как она не состояла членом МОССХа.

Удивительно, что никакого обсуждения творчества Каптерева не было. Такое впечатление, что всем присутствующим стало ну не то чтобы стыдно (стыд – это всё же слишком сильное переживание), но какую-то неловкость члены Правления, видимо, испытали. После того, как они только что приняли в Союз художников откровенную мазилу-конъюктурщицу Моторную, – после этого отвергнуть великолепного профессионала Валерия Каптерева?..

Поэтому сразу же, после зачитывания заявления жены Каптерева, Сергей Герасимов объявил:

«– Есть предложение считать его кандидатом. Кто за это предложение, кто против. Большинством голосов принимается кандидатом в члены МОССХа.»

Почему Герасимов не предложил альтернативу в голосовании, как с тов. Моторной – принять в члены Союза или в кандидаты? Видимо, беспартийного художника Каптерева не правильно было бы миловать вот так, сразу.

Полу-помилование Валерия Каптерева произошло на заседании Правления МОССХа 5 июня 1938 года.

* * *

Итак, его приняли кандидатом в члены МОССХа. Благодаря жене. Это Валерия, как мужчину, уязвляло. Он бы предпочёл остаться исключённым. Но надо было признать, что жена совершила свой личный подвиг. Он увидел, что эта женщина, которая когда-то растрогала его сердце своей беспомощностью, на самом деле не так уж слаба. И теперь она протянула ему руку помощи. Спасибо ей, конечно, за это.

Почему же его не восстановили в Союзе, как «товарища Моторную»? А разве он написал девять раз Ленина? Не написал. А она – написала! Она – заслужила. Всё надо заслужить. Так что пусть этот чистюля Каптерев походит теперь в кандидатах, обдумает свою жизнь...

* * *

Это была первая волна борьбы с «формализмом».

Формалистами называли тех художников, кто в своём творчестве был увлечён формой, а не идеей (разумеется – коммунистической, ибо никаких других идей быть не должно!)

Да, его включили в кандидаты в члены МОССХа. Каптереву ясно давали понять, что ему даётся шанс исправиться, взяться за ум, за кисти и, наконец, начать рисовать то, что требуется от «советского художника». То, что ждёт от советского художника партия и правительство. А года через два, глядишь, его могут восстановить в Союзе художников...

Каптерев, вспоминания друга Антощенко, сосланного за «неправильность» в колымские лагеря, удивился мягкости, с какой обошлась с ним судьба.

И – вновь отправился в свой любимый Туркестан, где его ждали заснеженные, озарённые солнцем, хребты Тянь-Шаня, горные перевалы Памира, до которых не долетают птицы, но доходит человек...

Его ждали узкие опасные тропы, идя по которым можно уповать только на Бога, его ждали бурные речки с ледяной водой, простая жизнь в пропылённых юртах кочевников и в саманных домиках кишлаков и аулов, вкуснейший чай с горячими лепёшками и чистые сердцем люди.

* * *

А в МОССХе продолжалась своя анти-жизнь...

Из «Стенограммы Заседания секретариата МОССХа 7 дек. 1938»

«Слушали: Обращение Музея им. Ленина о пополнении музея большими живописными работами.

Тов. Павлов: – До сих пор в практике музея был несколько кустарный подход. Поэтому музей в своих стенах имеет очень мало достойных полотен... Со стороны МОССХа нужна будет определённая помощь, чтобы тема Ленина-Сталина была поднята на соответствующую высоту, чтобы МОССХ включился серьёзно в это дело и помог музею Ленина получить настоящие произведения искусства...

Тов. Шегаль: – Завтра в бюро живописного сектора и графического передать этот вопрос для ознакомления.»

Выписка из «Стенограммы заседания Секретариата МОССХа 20 ноября 1938 года».

«Тов. Фёдоровский: – Я должен призвать советских художников, творческую организацию принять самое активное участие, приблизиться к Дворцу Советов... Художникам всех направлений и специальностей вплотную стать к строительству Дворца Советов и подготовить себя к этой громадной работе...»

Было в МОССХе 12 конкурсов, на которые несли свои работы члены всех секций. Многим хотелось заработать на этом деле. А то, что дело было кощунственным, мало кого это смущало.

ДЕКАДА ТАДЖИКСКОГО ИСКУССТВА

Она состоялась в Москве 15 апреля 1941 года, незадолго до войны.

Валерия Каптерева к этому времени уже восстановили в Союзе художников, и он имел право участвовать в выставке.

Для него это была большая радость – то, что он опять может показывать свои работы людям. Он шесть лет не имел такой возможности.

40-е годы: ВОЙНА И ПОСЛЕ...

Сентябрь 1941 года. Немцы стремительно приближаются к Москве...

В эвакуацию Каптерев с семьёй уехал в Алма-Ату.

Мать, жена и Галчонок первый раз ехали той дорогой, которой он ездил много лет... Жаль, что их первое семейное путешествие было окрашено тревогой, которая висела в воздухе, и не путешествие это было, а, по сути, – бегство...

* * *

По прибытии в Алма-Ату, Валерий тут же получил повестку в военкомат. Сорок один год – возраст ещё призывной, при всеобщей мобилизации.

Но – медкомиссия его решительно забраковала. Ему был поставлен диагноз: «гиповитаминоз А», причём – в тяжёлой форме. Из-за того, что он много лет жил, фактически, на лепёшках и чае, или на хлебе и воде, его руки и ноги покрылись ранками, а глаза слезились и болели. В сумерках он почти утрачивал зрение. Его это пугало, но он думал, что это – наследственное: отец его был сильно близорук. А ранки... это, видимо, от сильного желания пострадать, взять на себя хоть часть страданий других людей.

Врачи говорили с ним строго. Вместо армии ему было рекомендовано... санаторное лечение! Где он будет получать усиленное питание.

– Усиленное питание? А моя семья в это время будет голодать?..

– Если вы не хотите утратить зрение и не хотите умереть от авитаминоза и от всех возможных болезней, которые за этим следуют, вы должны усиленно питаться и придерживаться строжайшей диеты.

– Хорошо, – сказал он, – я не боюсь никаких строгих диет. Пишите рекомендации, я буду им следовать дома.

Когда врач протянул ему листочек с рекомендациями, и Валерий прочёл его, у него начался нервный смех. Ему было предписано: обязательное ежедневное употребление животных белков – мяса, рыбы, яйц, молочных продуктов, желательно – кумыса, а также самые разнообразные овощи и фрукты.

– Простите, доктор, но это же невозможно.

– Что значит «невозможно»? Я прописал вам это как лекарства. Ваша тяжёлая болезнь лечится исключительно питанием.

– Это всё нереально, доктор... И лечь в санаторий нереально, и питаться всеми этими деликатесами дома тоже нереально. У меня нет на это средств. И у меня семья. И у всех у нас война...

– Ну, хотя бы яйца и морковь, – со вздохом сказал врач. – Желательно каждый день. Ну, или хотя бы иногда...

– Хорошо, обещаю, при возможности, есть морковку каждый день.

Надо сказать, что Валерий помнил про обещание есть морковку каждый день. Помнил об этом в течение всей дальнейшей жизни. Потому что единственное, чего он, художник, боялся, – это потерять зрение.

* * *

Последний вызов в военкомат «рядового Валерия Каптерева» был всё в той же Алма-Ате в 1944 году, и ему опять дали отсрочку по состоянию здоровья на год, то есть – до 45-го года.

В 1945 году ему исполнилось 45 лет, истёк его призывной возраст. И в том же году окончилась война.

Но на всю жизнь остались проблемы авитаминоза, которые продолжали подтачивать его здоровье.

* * *

В эвакуации Валерий Каптерев, не взирая на запреты врачей, без устали работал. Он давно заметил: работа укрепляет здоровье. Чем больше работаешь – тем крепче себя чувствуешь. Он много писал, работал в «Окнах ТАСС», был членом Правления Художественного фонда и шефской комиссии. Ездил в командировки в глухие провинции Казахстана, для сбора материалов по народному творчеству. Он чувствовал себя нужным, востребованным.

Жизнь в Алма-Ате во время войны бурлила. Сюда были эвакуированы многие крупные заводы из европейской части страны, приехали тысячи рабочих, приехали театральные труппы, сюда были эвакуированы многие художники и писатели. Город на глазах становился крупным промышленным центром и настоящей культурной столицей.

В июне 1942-го года в Художественной галерее Алма-Аты им. Тараса Шевченко состоялась художественная выставка, посвящённая войне с фашистами. В ней участвовали, на равных, местные художники и эвакуированные – москвичи, ленинградцы, харьковчане.

Валерий Каптерев представил работу «Тёплые вещи». На ней изображена казахская семья, которая готовит тёплые вещи для отправки на фронт. На выставке было много жёстких картин, которые должны были вызвать ненависть к захватчикам, а каптеревское полотно источало тепло и любовь – к этой казахской семье, и к тем, кому были адресованы эти тёплые вещи...

В каптеревском архиве сохранился буклетик, посвящённый этой выставке, художник бережно хранил его.

* * *

В Алма-Ате, в декабре 1943 года, состоялась вторая персональная выставка Валерия Каптерева. (С предыдущей, в Душанбе, прошло десять лет).

Он представил на выставке сорок картин маслом. Основная тема – Казахстан, его нежная любовь и привязанность более двадцати лет жизни. Здесь были работы, приобретённые Казахской художественной галереей в 30-е годы, а также написанные в последние два года, в эвакуации. Были выставлены и его монотипии, также приобретённые в своё время галереей.

Сохранилось в алма-атинских архивах интервью, которое Каптерев дал в те дни. В интервью он назвал себя после-дователем Ван-Гога, Матисса, Врубеля, Коровина. Кто-то скажет: «Очень смелое заявление для того времени! Тем более, если учесть, что Каптерева уже исключали не так давно из Союза художников». Но Каптерев никакой особой смелости за собой не замечал. Просто он был предельно искренним и честным. Всегда. Всю жизнь.

А ещё в алма-атинских архивах сохранился протокол обсуждения выставки. Обсуждение состоялось в день её закрытия – 26 декабря 1943 года. Присутствовали местные и эвакуированные художники – В. Стерлигов, И. Гурвич, М. Аксельрод, М. Левин, Т. Глебова, А. Бортников, З. Назыров, А. Черкасский и другие.

Был настоящий профессиональный разбор его творчества, по сути – первый в его жизни, было высказано много глубоких мыслей, сказано много добрых слов о его работах. О том, что у Валерия Каптерева свой стиль, что он – настоящий певец Востока, что он по-особому, тонко, а не вульгарно чувствует Среднюю Азию, что работы его разнообразны, что у него интересно сочетаются элементы декоративности и живой натуры, что у него одинаково интересны как пейзажи, так и натюрморты. Кто-то отметил близость его работ к фреске и к восточной миниатюре, кто-то подчеркнул стремление художника к монументальности. Кто-то заметил, что в работах Каптерева главное – это мысль. Было сказано и о том, что его живопись музыкальна, что у Каптерева нежная и ранимая душа настоящего художника...

Отмечены были и его монотипии.

Но кто-то всё же не удержался и вставил слово о формализме, «который выключает Каптерева из современности». Но это была жалкая ложка дёгтя, на которую можно было и не обращать внимания.

Хотя, если вдуматься, то говоривший эти слова был абсолютно прав. Да, наполнение живописи Валерия Каптерева выключало его из современности.

Но – включало его в вечность...

* * *

Валерий был счастлив! Хотя совсем недолго...

Вскоре после нового года, сильно простудилась и заболела крупозным воспалением лёгких мать, Сашенька. Через две недели, в конце января 1944 года, пережив отца на десять лет, она умерла... Ей было шестьдесят два года.

«Я там не выживу!» – сказала она когда-то, наотрез отказываясь переезжать в Алма-Ату. Словно предчувствовала...

Из него как будто вырвали кусок сердца.

Стук заступов о мёрзлую, пыльную землю на старом загородном кладбище... И – ветер, ветер, пронизывающий, жёсткий, забивающей глаза и горло сухой, колючей пылью...

Как ей – в этой звенящей от холода земле – ей, южанке, так любившей тепло?..

* * *

Было 5 февраля 1944 года. Ему исполнилось сорок четыре года, и было в тот день – шесть дней с ухода матери.

Он лежал на раскладушке в своём закутке маленького саманного домика, в котором им, по доброте душевной, хозяева выделили комнатку.

Сквозь квадрат пыльного окошка едва просачивался тусклый серый свет холодного февральского дня... Из кухни доносился тёплый запах – жена с Галчонком пекли к чаю лепёшки...

В ногах у него стоял его старый, много повидавший этюдник и картонки для будущих картин. Завершённых работ здесь не было – после выставки он всё оставил галерее.

Слава Богу, что его картины кого-то радуют, кому-то нужны. Хотя Сашенька болезненно раставалась с его работами. Но Валерий считал, что так будет лучше и правильнее – оставить картины в галерее. Так они наверняка сохранятся. Так их увидят люди. А Сашенька всё равно горевала и плакала, как будто он делает что-то неправильное...

Это был первый в его жизни день рождения, когда мать не поздравила его. Он закрыл глаза, ему очень хотелось плакать, но плакать он давно уже разучился. Последний раз он плакал, когда умер дед, Александр Фёдорович. И сейчас сердце его плакало – а слёзы из глаз не текли. И эти невыплаканные слёзы застыли на сердце ледяной коростой...

...Он вспоминал своё чудесное детство на Мясницкой, свои прогулки с Сашенькой на бульварах, её ласковый голос, заразительный смех, игры с ней, её весёлые вопросы: «На что похожа эта ветка? А эта трещина на асфальте? А это облако?..»

Да, именно Сашенька развила в нём главную для художника способность – видеть, внимательно всматриваться, образно мыслить, фантазировать. Именно Сашенька... Спасибо ей. Но не поворачивался язык сказать: пусть земля ей будет пухом, когда вспоминал стук лопат о мёрзлые комья...

Царствие тебе Небесное, Сашенька.

МЕСЯЦ НА ПЛЕНЭРЕ

А потом пришла весна 1944-го года, яркая и щедрая среднеазиатская весна...

Неизбежность прихода весны – одно из великих Божьих чудес. Опять пышно зацвели яблоневые сады...

Ледяная короста на его сердце постепенно таяла... И опять захотелось писать, работать. После выставки в декабре, он сблизился с двумя ленинградскими художниками – Владимиром Стерлиговым и Татьяной Глебовой, его женой. С приходом весны возникла идея поработать вместе на пленэре.

Осуществить эту идею они смогли только в июле. Уехали подальше от города, на северо-восток, в горы, и разбили свой маленький лагерь на берегу речки с чудесным названием – Или. «Или пан, или пропал», – шутил Валерий. Но он – не пропал.

Целый месяц они прожили в уединении, в птичьем щебете, в шорохе весёлых ящериц между горячих камней, под неумолчное журчание Или, под жарким, щедрым солнцем, под низкими крупными звёздами...

Это был один из счастливейших месяцев в его жизни. Он встретил родных по духу людей. Давно у него не было такого общения – глубокого и совершенно свободного. Наверное, так свободно и легко можно было общаться только в каптеревском кругу – но было это слишком давно... Там, на берегах речки Или, они говорили на такие темы, на которые в те времена можно было без опаски говорить только среди дикой природы... Без опаски, что кто-то услышит и «настучит».

Владимир Стерлигов, хоть и был на четыре года младше Валерия, имел биографию богатую и драматическую. Родился, как это ни удивительно, тоже в Варшаве. Детство и юность провёл в Москве, так что ходил по тем же улицам и бульварам, что и Валерий. Закончил Литературные курсы при Союзе Поэтов, писал стихи и прозу, а ещё учился живописи в частных студиях. В середине 20-х годов перехал в Ленинград. Был учеником Малевича. Дружил в поэтами-обэриутами Введенским и Хармсом, работал художником в журналах «Чиж» и «Ёж». Все предвоенные годы писал стихи и прозу. В 1934 был арестован и осуждён по той же статье, что и братья Каптеревы - 58, сослан в Караганду. Так что с Казахстаном Стерлигов познакомился ещё до войны. Отсидел в Карлаге до 38-года. В начале войны был мобилизован. Успел повоевать. Был контужен, лежал в госпитале... Получил инвалидность, был комиссован, награждён медалью «За оборону Ленинграда». Вернулся в Ленинград. Во время блокады похоронил жену... Был эвакуирован в Алма-Ату. И уже здесь, через год, соединил свою жизнь с Татьяной Глебовой.

Она была на четыре года старше Стерлигова – одногодка Валерия. Татьяна была ученицей Филонова. Её отец, Николай Николаевич Глебов, до революции владел электрическими заводами, был основателем электрического общества «Динамо». Он был инженером и философом, дружил с Вернадским, был кадетом – товарищем Павла Николаевича Милюкова. Так что Татьяна с Владимиром и Валерий чувствовали себя почти родственниками! Множество пересечений и совпадений по жизни, множество общих интересов.

Кроме самой большой любви – живописи – все трое обожали поэзию, и, сидя по вечерам у костра, они читали друг другу стихи... А ещё говорили о Боге, о мироздании... Все трое были глубоко верующими. И были убеждены, что художник несёт ответственность перед Высшим.

У Стерлигова была своя теория живописи. Живопись, как говорил он, это «бездны, выраженные цветом»... У него был задуман большой Евангельский цикл и серия «Ангелы»... И, может быть, именно там, на речке Или, по ночам, за долгими разговорами под огромным звёздным небом Казахстана родилась в нём теория «чашно-купольного сознания» – как знать?..

...А потом наступало новое утро в щебете птиц, в сверкании листвы и воды... Валерию казалось, что вернулась его молодость, когда он впервые оказался в Туркестане, – так всё опять было ярко и чудесно в этот месяц на речке Или...

И Господь – через общение с друзьями, через творчество – вернул его к себе. Валерий опять ощущал полнокровность мира, биение его сердца стало ритмичным. И когда он сидел за своим этюдником, он чувствовал себя счастливым...

* * *

Вернувшись в Алма-Ату, они продолжали выезжать втроём на этюды в окрестности города, или ходили с этюдниками в Ботанический сад.

В сентябре в Союзе художников Казахстана открылась выставка «Месяц на этюдах», на которой Татьяна Глебова и Владимир Стерлигов выставили свои акварели и рисунки, а Валерий Каптерев – двадцать четыре работы маслом.

Выставка имела успех.

* * *

И пора было возвращаться в Москву...

Война откатилась далеко на Запад. Многие эвакуированные художники уже складывали свои этюдники и чемоданы.

Картины, написанные в последние месяцы, Каптерев оставил в Алма-Ате, в дар Художественной галерее им. Тараса Шевченко. Работы будут демонстрироваться на последующих выставках. Это его грело. «Всё для людей, ничего для себя...»

Работая в этнографических экспедициях и в худфонде, он заработал немного денег. Этого должно было хватить на первое время в Москве.

* * *

И было возвращение в холодную и голодную Москву. Они не были дома три года.

Их комната на Кадашевской, она же – его мастерская, оказалась разграблена. Картин – не было. Пусто! По комнате гулял ветер...

Картины в деревянных рамах и на деревянных подрамниках пошли, видимо, во время войны на растопку «буржуек» соседей по квартире...

* * *

Оказалось, что такой же шок пережили многие художники, не только Каптерев. Возвращаясь в Москву из эвакуации, они находили свои мастерские опустошёнными. Военные зимы были очень холодными, особенно первая зима 1941 года, когда морозы зашкаливали за 40 градусов! На растопку печурок шли книги, картины в рамах – всё, что могло гореть...

Ну что ж, такова жизнь, сказал он себе. Война – всеобщее горе. У всех потери и утраты.

Он был рад, что многие его работы приобрела галерея в Алма-Ате. Там-то они точно сохранятся и не пойдут на растопку «буржуек»...

* * *

А что сохранилось у него здесь, в Москве, от довоенных лет?

«Старый город», «Ночной натюрморт» и «Освобождение женшин Востока». К счастью, эти три холста были без рам и подрамников и лежали, свёрнутые, в шкафу. Там же лежала небольшая стопка азиатских этюдов на картонках – начала 30-х годов...

По этим работам можно теперь судить, какой силы живопись была у довоенного Каптерева. Как он лепил этот, любимый его сердцу, мир. Лепил жаркими мазками, лепил своей любовью...

«Старый город» и «Ночной натюрморт» находятся теперь в Третьяковской галерее. Это – уже признанная классика. Эти картины периодически демонстрируются на выставках, посвящённых русской живописи 30-тых годов.

Работа «Освобождение женщин Востока» находится в частной коллекции.

Азиатские этюды тоже разошлись по музеям и частным коллекциям...

* * *

Во время войны умер Аристарх Васильевич Лентулов. Он преподавал когда-то во Вхутемасе, когда там учился Каптерев. Можно сказать, что у них с Каптеревым был взаимный творческий интерес, хотя разница в возрасте была почти двадцать лет. Лентулов тоже был из семьи священника, может, ещё и поэтому они с Каптеревым чувствовали духовное родство.

Но Лентулов в последние годы жизни смог переломить себя и, видимо, для спасения семьи стал писать индустриальные пейзажи... То, что требовалось сегодня от живописца.

Лентулов не уезжал в эвакуацию из Москвы. Может быть, поэтому все его работы сохранились, в том числе и дореволюционные.

* * *

Каптерев отправился к дочери Лентулова, выразить соболезнование. И узнать: не нужна ли какая-нибудь помощь?

Марианне Лентуловой в ту пору было тридцать лет, она была искусствоведом, и главной её темой было творчество отца. Как все (точнее – как многие) в ту пору, она очень нуждалась и решилась на продажу некоторых отцовских работ. В основном, – дореволюционных, на религиозную тематику. Ибо было ясно, что ни в какие музеи эти картины не возьмут, и на выставки тоже. Она предложила Валерию выбрать любую. Он выбрал «Москву», работу 1913 года, времён «Бубнового валета». Как страшно давно это было!..

Он отдал за эту работу деньги, которые привёз из Алма-Аты, и на которые они собирались какое-то время жить.

* * *

Жена была в отчаянье. «Ты всегда думаешь только о других!»

Был 1944 год, голодный и холодный. Хлеб по карточкам...

* * *

Конечно, он чувствовал свою вину, но верил, что всё устроится. Так и случилось. Буквально через несколько дней ему удалось найти работу. Его взяли главным художником в Московский художественно-технический институт, по разделу лаковой живописи. И даже выплатили аванс! Отдав аванс жене, он вскоре уехал в командировку от института. И куда же? Опять в Казахстан!

Его отправили на изучение художественных промыслов Казахстана. Нет, этот край определённо не отпускал его!..

Однако, вернувшись из командировки, он понял, что она была последней. Он больше не увидит ни любимых гор, ни зелёных улиц Алма-Аты, ни могилы матери. В сердце были печаль и усталость...

Четверть века он жил мыслями о Средней Азии, постоянно стремился туда. Все творческие планы в течение двадцати пяти лет были связаны с этим краем. Четверть века Средняя Азия была для него радостью. А теперь, после смерти матери, стала болью.

Он осознал, что эта огромная жизнь прожита, полностью. Как будто перелистнул последнюю страницу любимой книги...

* * *

Уволился в 1945 году из института и решил целиком посвятить себя живописи. Было ясно: особого достатка это не принесёт – при его нежелании брать соцзаказы.

В ПЫЛЬНЫХ АРХИВАХ МОССХА.
1946 ГОД – ДВЕ ПАРЫ КАЛОШ...

История – удивительная вещь, она оставляет после себя много бумаг, иногда весьма любопытных. Даже одни названия говорят очень много, например:

«Списки членов МОССХ на получение продовольственного и промтоварного снабжения на 1946-48 гг.»

Это – самая толстая папка в архиве МОССХа. Но в ней списки только на распределение промтоваров. Продовольственный список не выложен в архиве для всеобщего обозрения. Да, некоторые документы засекречены до сих пор, хотя прошло уже более полусотни лет! Или, может, они предусмотрительно «утрачены» (уничтожены), дабы дотошный исследователь в будущем не обнаружил, что в голодные послевоенные годы, когда «простые советские» люди получали свою мизерную пайку хлеба по карточкам, занимая очередь к хлебным магазинам с ночи, – художники питались сытно и разнообразно.

Но судя по бесконечным промтоварным спискам (кто, что и когда получал), советские живописцы в холодную послевоенную пору, когда в магазинам было хоть шаром покати, могли получить решительно всё, что требовалось для нормальной и даже хорошей жизни: от ватных одеял и примусов, до джемперов, юбок, сапог, велосипедов, отрезов кашемира, драпа и крепдешина, от шерстяного нижнего мужского белья до сорочек женских из парашютного шёлка, и прочее, и прочее, и прочее... Брюки и костюмы, платья и жакеты, – всё, что душенька пожелает!

Свитер шерстяной – Фаворский. Джемпер шерстяной – Куприн. Подпись личная о получении. Стоит порадоваться за старых художников. Почему, собственно говоря, старые, заслуженные художники должны мёрзнуть без свитеров и джемперов? Можно порадоваться и за сотни других художников, которые получали в распределителе МОССХа керогазы и примусы, мясорубки, кастрюли и баки для белья, бидоны, панталоны, тюль-гардины, обои, отрезы и простыни суровые... Это всё, повторяю, в то время, когда магазины были абсолютно пусты.

Такие же распределители существовали у писателей и композиторов, у артистов оперы и балета, у работников кино, у деятелей науки и техники, у военных... Власть всегда знала, кого она должна, прежде всего, обиходить – подкормить и приодеть, чтобы заручиться поддержкой. Продолжали щедро выплачиваться Сталинские премии. Один только Скульптор Вучетич с 1946 года по 1950-й получил пять Сталинских премий. 1948 год, выходит на экраны фильм Сергея Герасимова «Молодая гвардия» – восемь Сталинских премий 1-й степени!

Деятели культуры (а также и науки, и прочие деятели) должны были чувствовать на себе постоянную заботу власти, внимание и ласку. Они должны были испытывать горячую благодарность за эту заботу, ласку и, как следствие, – ответное желание послужить «партии и правительству». То есть – попадали в порочный круг. Который многим порочным вовсе и не казался. Даже сейчас слышу порой искреннее: «А что же было делать, если в магазинах ничего не было? Что же – ходить без штанов и босиком?» На протяжении семи десятилетий советской власти вся элита страны была прекрасно одета и обута. Когда ездили в командировки за рубеж – было не стыдно там показаться.

На начальных этапах «заботы», человек, может быть, даже не чувствовал, что попался на крючок... Люди были в безвыходном положении и от безвыходности попадали на крючок.

Полистаем ещё промтоварные списки 1946 года. Читать их больно и стыдно. Больно за одних и стыдно за других. Татьяна Шевченко получила парусиновые тапочки и школьную форму для мальчика. Фаворского одели в пальто зимнее, Митурича в трико-гофре. Лентулова получила галоши школьные, Татлин – брюки мужские. Ариадна Арендт – костюм школьный для мальчика и дамские туфли. Платье-костюм получил для жены Куприн. Лабас приобрёл плащ мужской, Вильямс и Лучишкин отоварились суровыми простынями. Действительно, а что было делать, если в магазинах хоть шаром покати?.. А другие отоваривались кашемировыми и драповыми отрезами, гардинами-тюль, велосипедами и приёмниками, меховыми манто и сорочками из парашютного шёлка...

Возникает естественный вопрос: почему кто-то получал всего лишь примус и парусиновые тапочки, а кто-то радиоприёмник и меховое манто? По заслугам? или по потребностям? И как они отрабатывали свои потребности? Сколько раз надо было нарисовать Ленина, или Сталина, чтобы получить меховое манто, боты фетровые и ночную вазу? А если ты художник с не очень «определившимся политическим лицом», то радуйся керогазу и баку для белья?

Каптерев В.В. в 1946 году получил калоши мужские. О чём свидетельствует его самоличная подпись. Список 24, номер 248. Между прочим, удобная была обувь – снял в помещении – ботинки сухие и чистые. Так что многие получали калоши – необходимейший атрибут тогдашнего гардероба. Калошами отоваривались практически все. Калоши это было как хлеб насущный.

Но что же, кроме калош, получил художник Каптерев?.. Неужели это всё? Десятки страниц перечитала, бесконечные столбцы: что – кому – подпись... что – кому – подпись... Вот!

Каптерев В.В. – брюки мужские хб – (это осень 1946 года) и дамская сорочка хб – (список 19). И калоши дамские (октябрь 1946-го года).

Настолько был скромен – или не заслужил большего? Думаю, что и то, и второе соответствует истине. Тем, кто не угождал власти, видимо, полагались только калоши и брюки хб... Но Каптерев и не стремился заслужить большее.

Больше ни в одном списке его фамилии нет.

Скромны запросы у того же Фаворского, у Куприна, у Аренд, у Т.Шевченко. Или – опять же – не заслужили большего?

Лабас, изобразивший вождя, приникал к источнику благ гораздо чаще, имея возможность одевать и обувать свою жену по высшему разряду.

Живописец Терпсихоров утеплился кальсонами, в платье дамское приоделись Тараканова, Шпраго, Ланцетти и Членова. (Кто сейчас вспомнит этих художниц?.. Наверное, никто). Р.Р. Фальк отоварился отрезом вискозы в четыре метра для своей дамы, Арендт А.А. – получила калоши мужские для супруга, Фаворский и Зефиров – бельё мужское шерстяное, Дейнека ушёл с кастрюлей...

Сорочку мужскую «фантазия» приобрели Преображенский и Бабичев. Были любители даже на такой предмет гардероба, как «гейша мужская»! (Модная в ту пору тенисска).

Чем художники платили за все эти малые и большие дары? Сущей малостью – свободой. Свободой думать и творить – без оглядки на кормушку, на источник благ...

Лебедевы, устиновы, таракановы, павлиновы, хоревы ни в чём себе не отказывали. Бесконечны списки художников, ФИО которых не говорит решительно ни о чём! Они не остались в истории русской живописи, они остались только в промтоварных списках...

УТРАТА СЕМЬИ

С женой разошлись тихо, по инициативе жены. Тихо, но очень болезненно для него, Валерия.

За двенадцать лет Валерий очень привязался к Галчонку, стал для падчерицы настоящим другом. Особенно они сблизились во время эвакуации. Раньше они никогда не жили так долго под одной крышей. Галчонок, потеряв свою лучшую, как она говорила, подругу – бабушку Сашеньку, не отходила теперь от Валерия, жадно слушала его рассказы, смотрела, как он работает, и сама тоже пробовала рисовать. У неё, под его мягким руководством, неплохо получалось. Он общался с Галчонком на равных, тепло, по-дружески, без нотаций и наставлений. Она ловила каждое его слово. С ним было потрясающе интересно!

Именно это и раздражало жену, и чем дальше – тем сильнее. Жена была сторонницей строгого воспитания, баловать Галчонка дозволялось только бабушке – на то она и бабушка. Но теперь, когда бабушки не стало, пришло время взяться за воспитание Галчонка всерьёз. Девочке шёл четырнадцатый год, жена считала дочку упрямой и вызывающе непослушной.

С годами жена приобрела жёсткий характер – рядом с таким бесхарактерным (каким она считала Валерия) мужем, она была просто вынуждена (так она считала) стать сильной. Вынуждена была взять в семье власть в свои руки. Это началось ещё тогда, когда она написала заявление в МОССХ по поводу восстановления Валерия в членстве.

С тех пор жена почувствовала свою силу и полюбила отдавать приказания. А Галчонок не всегда хотела их выполнять. Девочка порой плакала где-нибудь в уголке, и Валерий приходил её утешить, гладил её по голове, потому что считал, что дети плакать не должны, так же как не должны выполнять приказания, ибо дети – не солдаты. Он так же полагал, что родители не всегда должны быть заодно – стоять стеной против ребёнка. Он считал, что для ребёнка это – сущий кошмар! – когда все взрослые против него.

Галчонок обожала дядю Валю – сильного, спокойного, который столько повидал на свете, и который так замечательно рисует горы, деревья, цветы, птиц, больших и маленьких, и её – Галчонка – она появлялась то тут, то там на его картинах, в своём любимом красном платьице... Он любил Галчонка, как свою дочь. Это был единственный ребёнок в его жизни. Ребёнок, которого ему пришлось наблюдать в течение долгих лет, радоваться его развитию, ненавязчиво и деликатно влиять на это развитие...

* * *

Конечно, жену ещё раздражало и то, что Валерий не хочет брать соцзаказы. При его таланте живописца он бы мог достичь в жизни очень многого и жить не хуже других, не хуже того же приятеля своего Лабаса, или Фалька. Мог бы иметь мастерскую, хорошие командировки, хорошие заработки. Её унижали и бесили эти калоши и рубашка хб, брюки хб. Неужели и дальше им ничего не светит? А ведь он талант! Её доводило до отчаянья, что он ничего не делает для того, чтобы жить хорошо. Ну, скажите, что плохого в том, чтобы жить хорошо?

Увы, она вкладывая в понятие «хорошо» совершенно не тот смысл, который вкладывал в это понятие он. Она вкладывала невозможный для него смысл! Который для него смыслом не являлся. Для него это называлось коротко – предательство. Предательство Бога в себе, своего призвания и, вообще, смысла жизни.

Сама она за эти годы закончила педагогический вуз и работала в школе. К великому сожалению Валерия, жена его была очень далека от той педагогики, к которой призывал когда-то учителей и родителей Пётр Фёдорович Каптерев: «К каждому ребёнку – индивидуальный подход. Внимание к его нуждам. Воспитывать любовью».

Нет, жена была против этого буржуазного подхода. А главное – она не могла видеть их дружбы с Галчонком. Она мучительно ревновала их друг к другу. Она не хотела, чтобы дочь подпала под влияние Валерия. А Галчонок уже подпала! И что хорошего из этого могло получится? Из трёх членов семьи два – не о мира сего?.. Только не это! Жена хотела быть для дочери единственным авторитетом.

Это и послужило главной причиной развода – ревность.

Первый раз в жизни Валерию был отдан жёсткий приказ, не выполнить который он не мог: никогда больше не видеть Галчонка... «Ты ей не отец, – сказано было ему. – Не вижу смысла в вашем дальнейшем общении».

...Галчонок продолжала жить в его сердце, но прикасаться к этому месту было больно. И в первые дни – и через много лет...

ЕГО КЕЛЬЯ

В сорок семь лет он остался один. Наедине с миром и Богом. Наедине со своим призванием.

Он стоял посреди комнаты на Кадашевской, которая теперь казалась огромной и пустынной... Вот она – его келья, о которой он мечтал когда-то подростком – в Оптиной пустыне... Можно поставить посреди комнаты этюдник, и никому он не будет мешать.

Но Валерию было грустно здесь и невыносимо. Предстояло привыкнуть, что в этом окне навстречу ему никогда не будет приветливо гореть огонь... Он будет подходить к родному дому – и в его окне всегда будет темно. И никто никогда не бросится ему навстречу, и тёплые руки ребёнка не обхватят его за обветренную, загорелую шею...

Ты хотел когда-то одиночества? – спросил он сам себя. – Можешь вкусить его полной мерой!

...Он проснулся на своём узком жёстком топчане, но не вскочил быстро и резко, как вскакивал обычно, а долго смотрел, как бывало в детстве, в окно – на жемчужный свет утренних облаков, на игру переменчивых образов, на стаи птиц, проносившиеся сквозь облака... И шептал слова своей спасительной молитвы, которая всегда возвращала его к жизни:

Господи,
дай мне с душевным спокойствием
встретить всё,
что принесёт мне наступающий день...
Во всех непредвиденных случаях
не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой...

ЧТО ПРИНЁС ЕМУ НАСТУПАЮЩИЙ ДЕНЬ

Вот и закончилась его экспедиционная, кочевая, вольная жизнь.

Теперь он, как художник, постоянно проживающий в Москве, должен был регулярно посещать собрания в МОССХе. Уклонение от этой обязанности было чревато неприятностями: за частые непосещения могли запросто исключить из МОССХа.

Для Каптерева моссховские собрания были сущей пыткой. Каждый раз он прикладывал немалые усилия, чтобы заставить себя сходить на очередные поседелки «лягушатника». Всё, о чём говорилось на этих собраниях, казалось ему верхом абсурда. Скорее всего, именно тогда у него появилось это словечко – «шшшмаркок!» (в смысле – кошмар).

Но потом он научился смотреть на всё это как на бездарный фарс, как на фантасмагорию... как на жизнь на какой-то далёкой сюрреалистической планете, которую ему почему-то показывают под увеличительным стеклом...

Так о чём же говорилось в те годы на собраниях в МОССХе, какие проблемы и задачи стояли на повестке дня? Об этом нам поведает архив МОССХа. Заглянем туда ещё раз. Заглянем, как говорится, чисто из исторического интереса. Любопытно ведь узнать: как жили-поживали московские художники в те трудные, послевоенные годы? Как они несли с народом тяготы послевоенной жизни?..

Листаю пухлую папку – «Отчёты о творческих командировках по живописной секции – 1947 год».

Огромные деньги шли на прикорм творцов всех жанров.

Что обязывались художники изобразить для любимой Родины? Кстати, 1947 год был юбилейным – 30 лет Октябрьской революции, готовилась большая тематическая выставка, прославляющая революцию и её последствия.

Из протокола заседания секретариата от 28 марта 1947 года читаем: кто ехал, куда и зачем, и сколько вёз в кармане денег. Ехали труженики кисти по всей стране. А что они собирались изобразить, и сколько получили на карманные расходы, это должно быть любопытно всем, кто до сих пор не может понять: как советская власть продержалась не только тридцать, но и все семьдесят лет?!

– Портреты знатных людей промышленности, к выставке 1947 года – 2.500 р.

– Саратовский газопровод – 5.000 р.

– Краснодонцы – 5.000 р.

– Почётные граждане – 3.000 р.

– Оборона Севастополя – 5.000

– Весенний пейзаж. Колхозная тема – 2.500

– Чапаев – 5.000

– Сдача хлеба государству – 5.000

– Ленин и Сталин в Горках – 5.000

– Колхозное собрание – 5.000

– Портреты знатных колхозников или водного транспорта – 5.000

– Клятва – 5.000

Всего 35 человек одних только живописцев, и потрачено было в марте 47-го года на эту идеологическую муру 156.500 рублей. В перерасчёте на сегодняшние деньги – около двух миллионов. Напоминаю: в стране ещё послевоенная разруха, и хлеб для многих граждан – по карточкам...

А ведь были и другие секции и там – то же самое! Графики занимались той же мурой и прекрасно зарабатывали. Вот их темы:

– По Сталинским местам – 5.000

– Люди и труд в колхозах – 2.500

– «Товарищ Сталин среди крестьян» и «Гори – место родины товарища Сталина». (Сюита литографий). Увы, Сигорский получил лишь 2.500 за свои старания.

А вот живописец Горшман получил 5.000 за обещание написать «Колхозное строительство. Портреты стахановцев-нацменов».

Что ваяли скульпторы? Перечень не шибко широк: «Колхозницы», «Узбек-строитель», «Шахтёры», «Металлургия», «Физкультурник таджик».

А чем занимались в декоративной секции, и для каких творческих нужд получали деньги?

– Для работы над ковром «ХХХ лет Советской власти» – 5.000

– Для работы над гобеленом «Сталин – друг белорусского народа» – 4.000

Пять секций – живописная, графическая, скульптурная, театральная, декоративная – и все дружно живописали и ваяли!

За казёный счёт с начала весны до осени живописцы разъезжали по стране, особо тяготея к курортным местам, совмещая приятное с полезным. Это называлось «целевые командировки».

Денег на целевые командировки Художественный фонд тоже давал щедро – от двух тысяч рублей до пяти тысяч. В зависимости от сложности задания. (В перерасчёте на современные деньги, это где-то от 30 до 60 тысяч). При дешевизне тогдашней жизни, и с учётом того, что рубль в те годы был более весом, чем сегодня, а годовая зарплата среднего служащего равнялась около пяти тысяч, то можно себе представить, в какие райские условия жизни были погружены советские живописцы...

Я опять же не называю имён этих «творцов» потому, что они решительно ничего не скажут современному читателю: тюлькины, стелькины, кашкины, петуховы... Эти живописцы, скульпторы, ковроделы не остались в истории искусства. Не остались в истории искусства ни имена, ни произведения всех этих творцов-конъюктурщиков, на которые были потрачены огромные народные деньги. Почему народные? А чьи ж ещё? Кануло в Лету время богатых купцов-спонсоров... Теперь существовала только одна – народная казна.

Но тот, кто был у власти («отец народов») не спешил накормить народ и сделать его счастливым. Главной задачей было народ зомбировать. Записать ему на корку и на подкорку, что он, народ, счастлив и премного благодарен...

А для того, чтобы народ чувствовал себя благодарным и счастливым, везде и повсюду висели и стояли произведения «искусства», прославляющие ТО, ЧТО НАДО БЫЛО ПРОСЛАВЛЯТЬ.

* * *

Всё тот же 1947 год. Листаю бесконечно-длинные списки, получивших бесплатные путёвки в санатории... Кто-то получал два раза в год. А почему бы и нет? От своих великих трудов живописцы должны были полноценно отдыхать, укреплять своё драгоценное здоровье – чтобы творить дальше на благо партии и правительства...

И опять я листаю бесконечно-длинные списки получивших промтоварные заказы в 1947, 1948 годах.

Продолжают, как из рога изобилия, сыпаться на моссховцев кероказы и примусы, жилеты и жакеты, калоши и гардины-тюль, шерстяное бельё для мужчин и шёлковое для дам, пальто и брюки, отрезы драпа, крепдешина, крепжоржета...

С облегчением обнаруживаю, что фамилии Каптерева нет в этих списках.

Нахожу его только в списке членов МОССХа за 1948 год. Всего в МОССХе значились тогда 886 художников. Каптерев В.В., служ., бп, идёт под номером 262.

И всю эту прорву народа и их домочадцев надо было одеть и сыто накормить!

Интересно, много ли было среди этих 886-ти таких скромных и неприхотливых, как мой герой – Валерий Каптерев? А точнее – брезгливых до подачек?

Художник Валерий Каптерев, получив в 1946 году калоши себе и жене, брюки хб и сорочку хб, больше к этому распределителю благ не подошёл. Нет его ни в одном списке, и – слава Богу! Полжизни проходил он в своём старом потрёпанном пальто, в ободранной ушанке, и не смущался этого, и не комплексовал.

Нет Каптерева в списках отправленных с набитым кошельком «в творческие целевые командировки». Нет его в списках получивших путёвки в санатории, или дома отдыха. Нет его в списках, получивших мастерские. Нет его в списках, получивших денежную помощь. Нет его в списках, получивших госзаказ. Не участвовал он ни в каких конкурсах: ни на создание портретов вождей, ни на создание полотен для Дома Советов. Не писал к годовщинам октябрьской революции портреты передовиков и ударников советского строя. В партии большевиков, разумеется, не состоял. Всю жизнь был «бп». В обсуждениях «насущных задач» советских художников не участвовал...

* * *

Читаю «Протокол собрания секции живописи от 28 мая 1948 года».

Председатель секции С.В. Герасимов сообщает, что, согласно предложению Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР, необходимо приступить к пересмотру кадров секции. Секретарь партийной группы Правления тов. Титов И.Ф. говорит о необходимости более строго подходить к оценке работ просматриваемых художников.

«Слушали сообщение Титова об итогах партийной учёбы и политико-воспитательной работе среди художников».

Напомню: партия в стране тогда была одна – ВКПб (всесоюзная коммунистическая партия большевиков). Вскоре её переименуют в КПСС (коммунистическая партия Советского Союза). В советские времена если о человеке говорили «он партийный», это означало только одно – что он коммунист. Коммунисты имели большие бонусы, выражаясь современным языком.

* * *

Заседание Правления МОССХа от 11 июня 1948 года.

Идёт чистка кадров...

Судя по фамилиям, отчисляются, прежде всего, евреи, немцы и другие художники с нерусскими фамилиями: Вайнштейн, Гейденрейх, Рашель, Безикович, Шарман, Каждан и т.д.

Отчислена член декоративной секции Шехтель-Тонкова Вера Фёдоровна в виду того, что «работы её не удовлетворяют требованиям, а членами МОССХа могут быть лишь квалифицированные художники с определившимся творческим лицом».

Но на самом деле отчислена художница лишь за свою девичью фамилию – Шехтель. Ну, не хотела Вера Фёдоровна отказываться от фамилии своего отца – знаменитого архитектора Фёдора Шехтеля, построившего Художественный театр в Камергерском переулке, Ярославский вокзал и ещё более двухсот прекрасных зданий в Москве и в других российских городах. Великий русский архитектор, хотя фамилия и корни – немецкие. И дочери его пришлось за это расплачиваться...

Отчислен и скульптор Казарновский Вениамин Михайлович, все годы старательно ваявший вождя, но не позаботившийся о том, чтобы сменить имя-фамилию.

...Через тридцать с лишним лет, когда этот скульптор умер, мне позвонил его сын – мой друг Володя Казарновский, с которым я училась в Литературном институте. Звонок его раздался глубокой осенью, поздним дожливым вечером, и рассказ Володи окрасил тот вечер в совершенно чёрные тона...

Володя, после смерти отца, должен был освободить подвал, где долгие годы находилась мастерская его отца. Куда и сам отец не заходил уже много лет... Володя был в шоке – мастерская оказалась вся битком забита Сталиными! Бюсты и головы бывшего вождя, их было в этом подвале бессчётно!.. И это – был результат жизни скульптора. Далеко, как считал его сын, не бездарного. Володя чуть не плакал: «И что мне со всем этим делать?! На помойку? Но ведь это работы отца. Он столько сил вложил в это... Но кому, кому это нужно??? И куда мне теперь девать все эти бюсты и головы?! И ведь ничего, ничего, кроме этого, от моего отца не осталось... И зачем, спрашивается, прожил жизнь? И зачем ему Бог дал талант?»

Я не знала, что ответить своему другу на его горькие вопросы...

* * *

Но вернёмся в 1948 год.

Читаю «Стенограмму заседания правления 29 сентября 1948 года».

Заседание посвящено обсуждению результатов конкурса «Ленин и Сталин – руководители ВКП(б) и Советского государства».

Председательствует С.В. Герасимов.

Из выступления Ф.Ф. Федоровского (многократного лауреата Сталиской премии):

«– У меня явилась такая мысль – привлечь к этому конкурсу буквально всех наших художников всего нашего Советского Союза!.. Надо так заинтересовать товарищей, чтобы все ответили на задание. Чрезвычайно ценно, чтобы наши ведущие художники участвовали в конкурсе. По конкурсу поступило 571 работ, из них 299 живописных, скульптурных 205, графических - 67. Премий выдано 30, по живописи – 14, по скульптуре 11, по графике 5. По живописи 1 премия 20 тысяч за композицию, 15 тысяч за портрет. 2 премия 10 т. за композицию, 8 т. за портрет. 3 премия 8 тысяч за композицию, 5 т. за портрет. Поощрительная 5 т.

Участвовало в конкурсе 57 городов.

Конкурсом заинтересовался центральный музей В.И. Ленина. Мы отобрали 3 скульптурных и 3 живописных работы для приобретения.

Часть из премированных работ по скульптуре передаются для репродуцирования в массовом тираже. С авторами заключаются договоры на создание законченных произведений на основе премированных эскизов.

Премированные графические эскизы переданы издательству «Советский художник», которое заключает договоры с авторами, и законченные ими работы выпускает массовым тиражом.

Эти конкурсы, которые Фонд решил создавать, он будет их всё время муссировать, всё время будет задавать темы для того, чтобы нам действительно в течение, скажем, 10-ти лет хотя бы, но получить замечательные произведения наших вождей, наших политических деятелей, нашего рабочего класса.... Конкурсы помогут нам развить это дело. А Фонд имеет для этого достаточно средств, и его обязанность – будить такие желания...»

Обязанность Художественного Фонда (бездонной кормушки для живописцев)– БУДИТЬ такие желания!

Из выступления Герасимова:

«– Товарищи! Это замечательное начинание – конкурс на эти дорогие нам темы – является очень крупным событием в нашей жизни художников. Дело в том, что имея сейчас определённые достижения в этой области, – у нас есть прекрасные портреты Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича. Тем не менее, эта неисссякаемая тема должна руководить художниками и будет руководить ещё долгие-долгие годы...»

Эта тема не руководила художником Валерием Каптеревым никогда. И никакие посулы горы сребренников не могли пробудить в нём ни малейшего желания участвовать в этом театре абсурда.

Трудно ли ему было устоять перед искушениями? Нет, ему не было трудно. Он просто жил в другом измерении. Его всё это не касалось.

Как не касался весь этот абсурд – звёзд в небе и всемирного океана... Звёзды продолжали светить, а океан продолжал катить свои волны... И если у тебя в душе ЗВЁЗДЫ и ОКЕАН, то вся эта мелкая, жалкая суета вокруг кормушки не коснётся твоей души...

* * *

В 1948 году не стало Александра Шевченко, друга и учителя.

В 1948 году закрыт и расформирован Государственный музей нового западного искусства. Часть картин передана Музею имени Пушкина, часть ушла в Ленинград, в Эрмитаж. Каптерев сожалел об этом музее, как о потере любимого друга.

* * *

А потом настал 1949 год. Год юбилея Сталина. «Отцу народов» исполнялось 70 лет.

МОССХ готовился к юбилейной выставке, посвящённой этой знаменательной дате.

Художники работали, засучив рукава, не покладая кистей и тюбиков с краской.

Они-то знали, во имя чего они трудятся в поте лица! Художественный фонд умел «будить их желания»!

Узнаем и мы, если вновь заглянем в пыльные архивы МОССХа...

Ремарка: художники в МОССХе были поделены на три категории. А тасовало их по категориям, разумеется, начальство.

Пыльная папка, в которой лежат, сохранённые для истории «Нормы оплаты труда художников. 1949 год».

Всё тот же архив МОССХа, фонд 2943.

Скучноватое на первый взгляд чтение, но всё же стоит это прочесть, чтобы увидеть – до какого предела дошла купля-продажа душ художников...

Вид художественного произведения Расценки за творческий труд

в тыс. руб.

1 категория 2 кат. 3 кат.

СТАНКОВАЯ ЖИВОПИСЬ

1. Сложная композиция исторического

батального или жанрового характера 46-60 31-45 15-30

2. Историческая батальная и жанровая

композиция 26-35 16-25 10 -15

3. Групповой портрет 21-35 11-20 7-10

4. Сложный композиционный портрет,

с разработкой фона, интерьера

(или конный портрет) 19-25 11-18 5-10

5. Портрет 13-18 8-12 4-7

6. Пейзаж-картина, натюрморт 3-12 5-7 2-4

7. Натюрморт (не этюдный) 4,5 – 7 2,5–4 1-2

8. Эскиз, имеющий самостоятельную

художественную ценность 4 – 6 2-4 1-2

9. Этюд, имеющий самостоятельную

художественную ценность 1-2 0,5-1 до 0,5

Легко прикинуть: художник первой категории, написавший что-то на военную тему, или на тему сбора урожая, получал в 60 раз больше, чем художник третьей категории, написавший натюрморт...

* * *

А вот ещё одно весьма не скучное чтение...

«Список гонораров, которые получили художники за картины, которые они написали на заказ к выставкам, 1949 год (в тысячах рублей)

Аветов М.Н. 75 и 26,750

Аксёнов К.Н. 28.472 и 4,000

Аралов В.Н. 2.300 и 20.600

Аксёнов К.Н. 28.472

Бубнов А.П. 54.298

Бялыницкий-Бируля В.К 16.900

Волков А.В. 40.952

Вольтер А.А. 2.170 и 1.000

Герасимов А.М. 11.996

Налбандян Д.А. договор на 4.000 и на 73.685

Руднев А.М. договор 67.500 и 7.000

Сидорин А.Н. 30.000 и 6.000

Судаков П.Ф. 68.940

Яковлев В.Н. договор на 75.525»

Да... это вам не тридцать сребренников, за которые Иуда продал Христа! Тридцать сребренников это, по сути, гроши... Но то, что получали советские художники, прославляющие тирана и его кровавый режим, это в разы больше! Это вавилонские горы сребренников! Вот за эти горы сребренников советские художники продавали свои души...

* * *

Листаю папку, в которой – «Творческие характеристики членов МОССХ».

Всё тот же 1949 год...

Напрасно я ищу характеристику на Каптерева. Её здесь нет. Потому что выдавались характеристики другим людям и далеко не по творческим поводам.

В характеристиках идёт особый упор, прежде всего, на политическую надёжность:

Из художественной характеристики Налбандяна:

«Худ. произведения Д.А. Налбандяна, изображающие вождей партии и правительства, пользуются заслуженным успехом у широкой общественности.

Картины художника имеются в Гос. Третьяковской галерее и других музеях.

В 1946 году художнику Налбандяну Д.А. присвоего звание Лаурета Сталинской премии 1 степени за портрет И.В. Сталина. С 1947 г. Д.А. Налбандян является членом-корреспондентом Академии Художеств СССР.»

«В выполнении партийных поручений тов. Бальзамов С.П. проявляет себя как серьёзный, инициативный, политически грамотный кандидат ВКПб».

«Партийные поручения т. Горяев В.Н. выполняет честно и добросовестно, серьёзно работает над повышением политического уровня, как слушатель Университета Марксизма-Ленинизма при ЦДРИ».

«В настоящее время Даниличев к выставке 1949 года выполняет по заказу Всесоюзного Комитета по делам искусств картину «Комсомольская-молодёжная бригада на уборке» и по заказу Живописного-выставочного Комбината «В.И. Ленин на съезде Комсомола».

«Козлов Н.Г. добросовестно относится к выполнению партийных поручений. Окончив с отличием Университет Марксизма-Ленинизма при ЦДРИ, он в настоящее время работает над изучением Марксизско-Ленинской философии».

Вот это более всего ценилось в советские времена! А какой он там живописец, не так уж и важно. Главное, чтобы «политическое лицо» было чётко «выявлено».

Жутко становится, когда читаешь подобные характеристики и видишь, кто «стоял у руля» в искусстве того времени. И что ценилось. И что было востребовано. А что востребовано не было...

Не было востребовано живое, искреннее, настоящее искусство. И казалось, что оно не будет востребовано никогда...

Сколько же у человека должно быть духовных сил и веры в своё призвание, веры в Высшее Начало жизни, чтобы в атмосфере тотальной продажности сохранить в чистоте свою душу и продолжать делать своё дело... Чтобы звёзды в душе продолжали светить...

* * *

А вот ещё одна прелюбопытная папка, в которой хранятся «Заявления художников о разрешении производить зарисовки».

Да, есть в архиве МОССХа и такая папка. И чтобы понять, что такое тоталитарный режим, достаточно прочесть заявления художников, которые они писали с просьбой разрешить им... делать зарисовки! Да!!! Оказывается, даже на это надо было брать разрешение у начальства. Просить, кланяться низко, унижаться.

1949 год. Не так уж давно это было. Не в средние века!

Прошу обратить внимание читателей на унизительную лексику этих заявлений.

«В Московский Союз советских художников.

Прошу исходатайствовать разрешение на зарисовку следующих объектов по Москве:

Пушкинский бульвар с памятником Пушкину и домом №22

Университет с видом на гостиницу «Москва»

Ул. Горького

Большой Конюшковский №27

Большой Харитоньевский №21

Пионерские пруды

Москва-река у Парка Культуры и отдыха им. Горького

27 янв. 49 А. Могилевский»

«Прошу возбудить ходатайство о разрешении мне зарисовок по гор. Москве следующих районов:

Бульвар. кольца А

Бульвар. кольца Б.

Москва-реку и набережных с мостами Крымский, Каменный, Устинский.

Химкинский порт.

31. 01.49 Фербер В.А.»

«Прошу к весне 1949 года предоставить мне право на зарисовки в г. Москве:

1. Кадашевская набережная.

2. Каменный мост.

19.02.49 Неменский Б.М.»

Московский государственный художественный институт им. В.И. Сурикова шлёт прошение в МОССХ и «просит оказать содействие в получении разрешения студентке-дипломнице живописного факультета т. Беспаловой Г.М. писать этюды Кремля в районе Каменного моста в ранние утренние часы (6-9 ч. утра), для выполнения ею дипломной работы по теме «Уход комсомольцов из Москвы на фронт»

Данные о Беспаловой.....

3 марта 1949».

Просят выдать разрешение на зарисовки в городе Горьком, в Одессе...

Кому-то нужно разрешение на зарисовку Красной площади для картины «Посещение мавзолея», кому-то заводов. И обо всём надо нижайше просить начальство!

А вот заявление от художника Малаева Ф.П., написанное в апреле 1949 года:

«К Всесоюзной художественной выставке 1949 г. я работаю над картиной «Москва, Кремль, товарищу И.В. Сталину» (по премированному эскизу), где изображаю группу рабочих-сталеваров в цеху, подписывающих письмо товарищу Сталину.

Для правдивого изображения цеха и горящих мартеновских печей мне необходимо побывать на заводе «Серп и Молот», где есть мартеновский цех, и сделать там несколько зарисовок.

Прошу вашего ходатайства о предоставлении мне этой возможности для того, чтобы изображение цеха в картине было правдивым».

Слеза прошибает, когда читаешь заявление художника Радомана И.В.:

«Прошу выдать разрешение на зарисовки и этюды на Красной площади для работы над картиной «Товарищ Сталин и члены политбюро ЦК ВКПб несут гроб с телом М.И. Калинина», исполняемой мной для музея М.И. Калинина...»

А вот заявка от художника Данилевича А.Т.:

«Прошу Вашего ходатайства о выдаче мне разрешения для написания этюдов на Красной площади – для выполняемой мной картины «Выступление В.И. Ленина на параде Всеобуча».

Вот ещё одно заявление:

«В Президиум МОССХа

Заявление

Прошу дать мне разрешение на производство зарисовок карандашом и маслом внутреннего помещения, рабочего персонала, а также видов завода снаружи. Завод электролизный имени Молотова.

13 мая 49 Роберт Фальк»

Да, всем приходилось как-то выживать... И хорошим художникам на старости лет пришлось рисовать заводы, чтобы понравиться власти.

* * *

Может, и надо было давать разрешение на зарисовки железнодорожных узлов, ибо это – стратегические объекты, на посещение горячих мартеновских цехов, – ибо это небезопасно, но зачем было «испрашивать разрешение» на зарисовки Москвы-реки, бульваров и парков???

«В МОССХ от художника Савицкого Игоря Витальевича

Заявление

Прошу дать разрешение для зарисовок и этюдов в Парке Культуры «им. Горького» для серии офортов и акварелей, для выставки 1949 года.

6 июля – 49 Савицкий,

1915 г. рождения, Киев.

Москва, Гоголевский, 31, кв. 5»

А в чём могли заподозрить художника, делающего зарисовки без разрешения МОССХа? Разумеется, в ШПИОНАЖЕ! Тогда каждого третьего жителя страны подозревали в шпионаже – в том, что он АГЕНТ иностранной разведки. За шпионаж могли арестовать даже какого-нибудь пастуха колхозного стада! Сейчас можно было бы над этим посмеяться, если бы тысячи и тысячи людей не были посажены «за шпионаж» и расстреляны...

Таким образом, исключённый из МОССХа художник лишался не только права выставляться на выставках, но даже делать зарисовки и этюды! Ибо никто ему, изгою, разрешение на это дать не мог!!! Изгнанный из МОССХа художник лишался права рисовать не только в столице нашей родины – Москве – но и в других городах Советского Союза и даже в глухих деревнях. Художнику просто-напросто перекрывали кислород...

Оставалось только писать натюрморты в домашней обстановке.

* * *

Любопытны заявления, точнее – прошения выдать разрешение на поездку в командировку, пусть даже в такую глушь, как, например, Дальние Зеленцы Териберского района, Мурманской области, которое подал художник Рубан И.А. В сим прошении всё доподлинно прописано о просителе, вплоть до:

«Подвергались ли судебным или административным репрессиям и по какой статье УК: НЕТ. Имеются ли родственники за границей: НЕТ».

А едет живописец Рубан в эту глушь на два месяца с целью: «Сбор материала к картине «Колхозники Мурмана» к выставке 1949 года».

* * *

А вот трогательное заявление от художника Сенькина С.Я.:

«Прошу дать разрешение на право фотографирования дома 21 по ул. Кирова. Я в этом доме живу в течение 29 лет. Снимок мне нужен для работы над мемориальной доской в память посещения дома В.И. Лениным в 1921 году».

Да, даже на фотографирование родного дома в 1949 году нужно было брать разрешение у начальства МОССХа!!!

А художник Вайтман И.И. просит дать разрешение «на право зарисовок в детском парке Краснопресненского р-она г. Москвы с памятником пионеру Павлику Морозову».

И вот заявление от художника Самойловских А.И., над которым тоже впору заплакать:

«Прошу вашего ходатайства о разрешении на зарисовки по теме «Дети на природе».

Ну, очень хотелось порисовать художнику Самойловских солнечным мартом 1949 года детей на московских бульварах! А без разрешения начальства – НЕЛЬЗЯ.

На вопрос современных молодых людей: «Что такое тоталитарный режим?» – вот он, ответ: надо у высокого начальства нижайше испрашивать разрешение сфотографировать родной дом и порисовать детей на природе!

И если кто-то мечтает о возвращении советского строя и ностальгирует о тех временах, пусть заглянет хотя бы в пыльные архивы МОССХа...

Хотите просить у начальства разрешение на фотографирование родного дома? – тогда возвращайтесь в СССР! Счастливой дороги... Только не кусайте потом себе локти и не лезьте в петлю – а прочувствуйте все прелести советской действительности по полной! Как прочувствовали это миллионы...

* * *

А художник Львов просит «дать разрешение на зарисовки и писание этюдов на Московском море для картины «Сталинское преобразование природы».

Лизоблюдство и страсть к наживе цвели пышным цветом. И никому, вроде, не было стыдно. Напротив! Как раз эти-то и считали, что они – на коне! Именно они получали в распределителе благ драповые отрезы, шикарные костюмы, сорочки из парашютного шёлка и меховые манто для своих дам. Именно они имели роскошные мастерские и щедро оплачиваемые командировки в райские уголки... И никому не было стыдно.

Как никому не стыдно и сейчас...

Потому что, если бы было стыдно, то жизнь в этой стране давно была бы совсем другая...

* * *

Далее следуют фрагменты из документов всё того же архива МОССХА. Читать их трудно – как дышать в безвоздушном пространстве. Но хочется, чтобы читатели всё же прочли эти страницы – для того, чтобы понять весь ужас и идиотизм той эпохи. Чтобы ни у кого не оставалось иллюзий по поводу эпохи сталинизма. Чтобы никто не грезил по «сильной руке» и о «порядке».

Я хотела бы, чтобы мои читатели хотя бы на краткий миг представили себя на месте моего героя, сидящего в зале МОССХа и слушающего эти чудовищные для нормального человека доклады и резолюции...

Пролистаем «Стенограмму Заседания Правления МОССХа с активом. 25 марта 1949 года».

Вот некоторые перлы из выступления С.В. Герасимова, доклад которого носил название «Против антипатриотической деятельности критиков-космополитов в изо-критике»:

«Только под руководством партии Ленина-Сталина советское изобразительное ис-во добилось своих творческих успехов в борьбе со всяческими проявлениями формализма и натурализма...» «...В живописи, особенно последних десятилетий, мы имеем монументальные полотна с глубоким современным идейным содержанием, призванные воспитывать народ в духе коммунистических идей... Такие мастера картин правдиво показывают наших советских людей и нашу соц. действительность, как А. Герасимов, Б. Иогансон, Кукрыниксы, В. Ефанов, А. Пластов пользуются справедливой и заслуженной любовью советского народа...» «...Высокая награда Сталинских премий отметила работы многих сов. худ-ков. Только в одном нашем Москвовском Союзе имеется 58 Сталинских премий, 27 академиков и 18 членов-корреспондентов, народные художники СССР, РСФСР, заслуженные деятели искусств.» «...В настоящее время происходит во всех областях искусства разоблачение антипатриотов-космополитов... Редакционные статьи в газетах «Правда» и «Культура и жизнь»... со всей ясностью указали нам, что в нашей среде ещё существуют люди чуждые нашей идеологии...» «Мы, советские художники, начали разгром этих диверсантов и вредителей на фронте искусства, просмотрели свои ряды...» «Эти безродные космополиты стремились опорочить величайших представителей русского искусства, вместо Репина и Сурикова они выдвигали на первое место упадочническое парижское искусство – Сезанна, Матисса, Пикассо... изгоняя социализм из искусства, всячески протаскивали в здоровую творческую атмосферу советского искусства гнилые, растленные образчики зарубежного формалистического, космополитического иск-ва...» «Мы должны со всей пристальностью и суровостью просмотреть наши ряды, чтобы выбросить из них всех тех, которые сознательно вредят развитию могучего советского искусства...»

«Правление обязывает секции неустанно разоблачать двурушничество и лицемерное поведение формалистов и космополитов, вскрывая ещё не разоблачённых маскирующихся антипатриотов...»

«Мы, московские художники, приложим все наши силы для создания картин, выражающих великие идеи Сталинской эпохи».

* * *

После этого совещания начальство МОССХа совершенно потеряло голову от страха.

Началось чистое безумие... О чём свидетельствуют документы из архива МОССХа, толстая папка под заголовком:

«Сведения о мероприятиях по повышению идейно-политического уровня членов театральной и живописной секций 1948 -1950».

Каждый живописец отныне должен был повышать свой идейный уровень: учиться в двухгодичном университете марксизма-ленинизма при ЦДРИ, или хотя бы посещать кружок по изучению Краткого курса истории ВКПб. Или посещать группу по изучению марксистско-ленинской философии.

ЗА КАЖДЫМ ХУДОЖНИКОМ ПРИСТАЛЬНО СЛЕДЯТ! В этой толстой папке имеются пожелтевшие от времени списки: сколько человек в группе марксиско-ленинской философии университета и сколько в многочисленных кружках. Напротив каждой фамилии – отзыв о его посещениях (посещаемость хорошая – удовлетворительная – слабая – не удовлетворительная – не посещает) – и количество сданных зачётов.

На втором курсе университета марксизма-ленинизма учится даже Павел Кузнецов! Хотя Кузнецову уже 70 лет, но, будучи до 1917-го года модернистом, что причислено теперь к вредительству, бедный старик должен бегать в университет максизма-ленинизма, причём посещаемость у него – «хор», и количество сданных зачётов поболее, чем у некоторых молодых.

О посещении кружков – такая же скурпулёзная отчётность. Тут встречаем фамилии друзей Каптерева по ВХУТЕМАСу – Барто, Адливанкина и Лабаса.

26 человек учатся в университете; в кружках по изучению краткого курса истории ВКПб – 65 человек; в группе марксистко-ленинской философии – 38 человек; в группе по изучению основных произведений классиков марксизма-ленинизма 5 человек.

Каптерева нет ни в одном списке.

Ну, а не желающие ходить на полит-занятия, посещают лекторий МОССХа. Здесь уже встречаем фамилию Каптерева, который за два года из 18-ти лекций посетил лекторий 9 раз. Фальк и Лабас по 10 раз, Кузнецов и Барто по 3 раза. Но здесь не надо сдавать унизительные зачёты, здесь нужно получить только галочку – посетил.

Будучи человеком чрезвычайно любознательным, Валерий в лекторий ходил. Это 1948-49 годы.

Все эти списки направлялись в Секретариат партбюро живописной секции МОССХ тов. Володину М.Ф., а копия – Председателю Бюро живописной секции МОССХ тов. Соколову-Скаля П.П. О радивых или нерадивых живописцах, а также же об уклоняющихся от политучёбы и даже от посещении лектория, составлялось у начальства определённое мнение. Лекторий посещают 333 члена живописной секции.

Кто-то на всякий пожарный случай бегает на все лекции! С учётом того, что в это время идёт пересмотр личных дел живописцев на предмет «определённости» их политического лица, понимаешь страх того же Павла Кузнецова навлечь беды на свою седую голову. Понимаешь страх Фалька, прожившего десять лет на «загнивающем» Западе, и страх Барто, имеющего жену-швейцарку. Люди старательно пытались подстраховаться, засвидетельствовать: «я свой, я свой!»

* * *

Кого они погнали из своих сплочённых рядов прежде всего? Талантливого скульптора Цаплина за его вопиющий формализм! А ещё критиков Бескина, Аркина, Костина, графиков Гринштейна и Миллера... Ну, ясно же, что носители еврейских и немецких фамилий должны быть космополитами!

Ну, а дальше метла разгулялась вовсю...

Не только в МОССХе шла чистка, а во всех творческих союзах.

* * *

Декабрь 1949 года.

Валерия Каптерева обвиняют в «формализме» и исключают из Союза художников. Во второй раз. Ясно, что это уже окончательное решение «лягушатника».

Кто его исключал? Да всё тот же набор «вершителей судеб» – два Герасимова, три Кукрыникса, Соколов-Скаля, Фёдоровский...

Вторичное исключение означало для него, как для художника, полное забвение...

Ясно, что выставок у него уже никогда не будет.

И никто не даст ему разрешение на зарисовки. Хотя Каптерев и раньше никогда его не брал. Он делал зарисовки украдкой, без разрешения начальства, совершая тем самым ПРЕСТУПЛЕНИЕ. Но не заводы и мавзолей он рисовал – а храмы и монастыри родной Москвы, пока ещё уцелевшие...

В его архиве много замечательных рисунков старой Москвы, но почти все без подписи и без дат. Для конспирации.

* * *

В том, что его исключили, был даже плюс – он не должен больше посещать собрания МОССХа! Не должен больше ходить на эти сюрреалистические посиделки. После которых каждый раз хотелось основательно прополоскать мозги...

У него есть жутковая картина, даже две вариации её: «Головы на вертеле» – видимо, воспоминание о собраниях в МОССХе... Его голова никогда больше не будет на этом вертеле!

Но мысль о том, что он никогда не сможет поучаствовать в выставке, его всё же больно ранила. Никогда – это очень страшное слово.

Серьёзный минус был и в том, что он больше не мог, как официальный художник, покупать в лавке МОССХа кисти, краски и холсты со скидкой. Теперь это всё стало для него дороже в разы.

Как исключённый из Союза художников, как «бп» (беспартийный), он не мог устроиться учителем рисования в школу. Не мог даже вести кружок рисования в ближайшем клубе. Ведь он был «неправильный» художник, разве ему можно доверить детей?!

Пойти, как собирался когда-то (после первого исключения), в водопроводчики?.. Подумал – но не пошёл. По двум причинам. Во-первых, не выносил запаха перегара и сквернословия, которые исходили от водопроводчиков, и признался себе, что больше одного дня в их компании не выдержит. А во-вторых (хотя, скорее, это как раз во-первых): всё чаще неприятно ныло сердце... Нет, он не боялся смерти. Но он хотел что-то ещё успеть – написать то, что было задумано. Эскизов, набросков было великое множество...

* * *

За исключением из МОССХа через несколько лет последует ещё один удар.

В феврале 1953 года вышел приказ Комитета по делам искусств при Совете министров СССР, который предписывал провести пересмотр фондов художественных музеев всего Советского Союза. С тем, чтобы очистить музеи и картинные галереи от работ, отмеченных формализмом.

После этого приказа в Казахской художественной галерее им. Шевченко, по рекомендации идеологической комиссии, картины Валерия Каптерева, как вредные для советского зрителя, были уничтожены – сожжены... И эти тоже.

Вот это пережить было очень тяжело. Он чувствовал себя почти как Иов...

Боль в сердце поселилась, как полноправная и единственная хозяйка.

Что ж, боль – это тоже жизнь, – сказал он себе. Избави Бог от равнодушия. От ничего не чувствования.

* * *

Сколько картин Валерия Каптерева погибло в Алма-Ате?

Как это ни чудовищно, но погибло всё, что экспонировалось на двух его выставках во время войны. Сорок работ маслом он представил на персональной выставке в 1943 году и двадцать четыре работы маслом на выставке «Месяц на этюдах» в 1944 году. Итого шестьдесят четыре картины.

И всё это богатство было оставлено галерее для её процветания! Для того, чтобы картины видели люди! Ещё в галерее были его монотипии и очень много рисунков в разных техниках. В Москву он не забрал ничего.

Ах, неспроста плакала Сашенька, когда он оставлял всё галерее. Как будто что-то предчувствовала...

Особо он скорбел о трёх картинах – «Ветер, «Тёплые вещи» и «Две пряхи»...

* * *

Господи, как же он это всё пережил?!

* * *

Начались годы выживания...

Он много писал тогда. Почти всё – на продажу. Писал, в основном, цветы, натюрморты, пейзажи. И – ни одного вождя! Даже один портретик мог бы решить все его проблемы. Но ему и в голову не могло такое прийти.

Да, один портрет вождя мог бы решить все проблемы. Валерий с грустью вспомнил разговор с женой репрессированного художника N. Тот был осуждён на десять лет лагерей за то, что в начале войны высказал мысль о том, что немцы, которые были в тот момент уже на подступах к Москве, могут взять город. Высказал эту мысль в кругу близких друзей-художников. Но кто-то из этих «близких» тут же настучал, куда надо. Доносительство, стукачество в советские годы было чуть ли не хорошим тоном – все правоверные граждане боролись с контрреволюцией.

Теперь же художник N., трудящийся на лесоповале в сибирской тайге, просил свою жену выслать ему в лагерь кисти, холст и побольше золотой краски – для написания портрета Сталина. Этим портретом художник хотел доказать свою преданность вождю и, таким наивным способом, надеялся заслужить помилования...

Многие, даже крупные и признанные художники, такие, например, как Аристарх Лентулов, профессор ВХУТЕИНа, как замечательный живописец «сезанновец» Александр Куприн, были вынуждены балансировать – писать что-то «для себя», а что-то – на потребу дня: стройки социализма, заводы социалистической индустрии, демонстрируя тем самым свою лояльность власти. Но такое насилие над собой оборачивалось для творческого человека зачастую трагедией. Эту трагедию не смог пережить даже такой физически крепкий человек, как Лентулов.

Валерий до сих пор не смог смириться с его неожиданным уходом – богатырь Лентулов должен был жить до ста лет, не меньше! Глядя на роскошную лентуловскую «Москву», занимающую целую стену в его мастерской, Валерий молился за упокой души убиенного Аристарха. Убиенного советской властью...

* * *

Искусство само по себе как будто уже никому не было нужно.

Но ведь оно было нужно! Очень нужно! Это доказали выставки в Алма-Ате во время войны. Чем человеку труднее живётся – тем более он нуждается в прекрасном!

А иначе где же брать силы для жизни? Религию у людей отняли, Бога оклеветали и изгнали. Осталось только искусство – как спасительная соломинка в пучине идеологии и бездуховности. Как проводник света и смысла...

* * *

Увы, увы, официальное искусство давно уже превратилось в носителя идеологии. И чтобы выжить, чтобы продолжать выставляться, многие художники шли на поводу у власти, дрожа за свою жизнь и за жизнь своих близких. Шли на поводу, играли в предложенные игры. То же самое и поэты, писатели, режиссёры. Всё искусство было залито сладкой патокой восхваления советского строя...

Каптереву нечего было дрожать. Ему не надо было бояться за жизнь своих близких – их у него не было. Тем более, он не дрожал за свою жизнь.

Он писал цветы и натюрморты... И относил их в художественно-закупочный салон. А пейзажи не имел права писать, потому что для этого нужно было разрешение из МОССХа! Всё же он иногда писал и пейзажи – по памяти...

Из художественно-закупочного салона каптеревские цветы, пейзажи и натюрморты разъезжались по стране. И где-то, может быть, до сих пор украшают стены домов отдыха и санаториев. Ни разу за эти годы он не покривил душой. Демонстрации не писал. Вождей не писал. Стройки пятилетки не писал. Ударников коммунистического труда не писал.

Только цветы, пейзажи и натюрморты...

Платили ему далеко не по первому разряду. Исключённый во второй раз из МОССХа художник, какого он теперь был разряда? Вообще никакого! Поэтому платили мизер. Денег едва хватало на оплату жилья и на скудную еду, да на закупку кистей, холстов и красок – это была его самая большая статья расходов.

* * *

От тех лет у него осталось совсем мало работ. Которые по каким-то причинам не были проданы. Чаще всего потому, что жалко было продавать.

А на каком уровне были его работы того периода, можно судить по картине, которую, много лет спустя, я увидела у него дома в Газетном переулке.

«Сирень» – прекрасная, умопомрачительная, целый космос сирени!.. Это – живопись очень высокого уровня. Ниже которого Каптерев никогда не опускался. Даже когда работал на продажу.

Часть 4
ВСТРЕЧА ДВУХ ВСЕЛЕННЫХ

НЕЧАЯННАЯ ВСТРЕЧА

Они познакомились, когда ему было сорок девять, в том самом 1949 году. За полгода до его исключения из МОССХа.

Ей было сорок четыре. Хотя выглядела Люся совсем молоденькой женщиной, больше тридцати ей дать было невозможно, и он долго не верил в её реальный возраст.

Невысокого роста, худенькая, с огромными лучистыми глазами какого-то невероятного цвета, и восхитительно горбоносым профилем. А брови – как крылья птицы! Ему сразу захотелось написать её портрет. В ней чувствовался Восток... И во внешности, и в сдержанности манер, и в чувстве юмора – особом, истинно-восточном.

Познакомились они совершенно случайно, на дне рождения у одной общей знакомой. И сразу же почувствовали родство душ.

Люся любила живопись, призналась, что и сама немного рисует. А ещё она прекрасно разбиралась в поэзии и замечательно играла на рояле – могла, наверное, быть профессиональной пианисткой, но почему-то была музейным работником. К тому же, работником не художественного музея, что было бы понятно, а музея Николая Островского, автора книги «Как закалялась сталь». Сказала, что пришла туда по рекомендации подруги. Коллектив молодых интеллигентных женщин её там и держал, а вовсе не страсть к идеологии. Привлекало и то, что на работу надо было приходить к одиннадцати утра, а не спозаранок. Люся призналась, что она – закоренелая «сова», ложится поздно и любит утром подольше поспать.

Пожалуй, это – единственное, что их разнило. Он-то был «жаворонком».

* * *

Во время войны Люся не покидала Москву и работала – куда пошлют. Работала в госпитале санитаркой, работала управдомом в Скатертном переулке, где и жила в маленькой комнатке в коммуналке. Организовывала рейды по крышам, тушила зажигательные бомбы... Ему стало стыдно, что он в это время был в эвакуации, когда эта хрупкая женщина тушила бомбы...

А до войны она работала сценаристом и помощником режиссёра в документальном кино. Вот, ещё одно общее у них – она тоже любила кино. Несколько лет Люся ездила в знаменитом «Кино-поезде», организованном Александром Медведко, по всей стране. Съемочная группа разъезжала по разным регионам, они снимали «живую жизнь» и тут же, в поезде, было установлено всё необходимое для проявления киноплёнок и для монтажа фильмов. Это была настоящая кино-фабрика на колёсах. За несколько лет они сняли более двухсот фильмов! Была у кино-поезда и возможность демонстрации фильмов. Что они и делали в глухих местах, где ещё не существовало кинотеатров.

Да, Люся тоже, как и он, любила путешествовать, любила новизну. Не боялась кочевой жизни, называла себя «бродяжкой». Хотя в это трудно было поверить, видя её изысканность и хрупкость. А в начале войны она работала в почтовых поездах, на Казанской дороге – ездила с почтой до Баку, до Ташкента...

Она любила многие города, во многих ей хотелось бы пожить, но более всех других она обожала Баку и считала его лучшим городом земли. Мечтала даже одно время перебраться туда, обменяв свою комнатку в Скатертном переулке на маленький домик в Баку, на берегу тёплого Каспийского моря. Хотела перевезти в Баку своего старого, больного, горячо любимого отца – это была её страстная мечта...

* * *

А ещё раньше, в молодости, она, оказывается, занималась балетом!.. Вот в это поверить было легко. Её походка была так воздушна, и ступала она по-особому – по-балетному. У неё были длинные, выразительные руки, каждый жест полон грации, гордая посадка головы и – изумительно прямая спина, какая бывает только у балерин.

У неё действительно была частица восточной крови – кабардинской (одна из её бабушек была кабардинкой). Но эта малая частица проявилась в ней очень сильно – Люся была настоящей восточной красавицей!

Она приехала в Москву ещё в двадцатые годы, с Кавказа. Хотя родилась в Киеве – там её отец учился в то время в университете, на юридическом факультете. Но, через месяц, он свою учёбу завершил, и увёз жену Людмилу (Милу) и новорождённую дочку Людмилу (Люсю) – домой, в Кисловодск, в большой дом с прекрасным садом, где и прошли Люсино детство и юность... Люся считала своей родиной Кисловодск.

Валерий удивился про себя, что даже в этом у них сходство: город рождения не совпадает с истинной родиной.

* * *

Было 30 апреля 1949 года. Вечер удивительно тёплый и нежный...

Пока Валерий провожал неторопливо свою новую знакомую в Скатертный переулок, слово за слово, она как-то удивительно просто и легко рассказала ему о своей жизни. Как будто долго дожидалась этой минуты, этой возможности – рассказать ему о себе. О своих родителях говорила с большой нежностью: «Мама и отец были как два моих крыла! Они были самыми близкими моими друзьями. Маме я могла рассказать всё самое сокровенное. А отца просто обожала!»

Отец её был по профессии юрист, но после революции не мог работать по специальности, его не брали на работу юристом потому, что он был беспартийным, то есть – идейно не устойчивым. Поэтому отец выучился на массажиста, он стал замечательным массажистом, очень высокого уровня. А ещё он увлекался теософией. За это своё увлечение и был репрессирован, ещё в двадцатые годы. К счастью, в заключении пробыл недолго.

Люся тоже была увлечена теософией. Ей хотелось разобраться, как устроен мир, и, прежде всего, – мир духовный, невидимый. Ей важно было понять, что в жизни главное...

Валерий отметил про себя, что женщин редко волнуют такие вопросы, и Люся – приятное исключение. Он спросил, где сейчас её родители. И оказалось, что мать умерла давно, ещё молодой. А отец – в 1944 году, от дистрофии. Ещё одно совпадение, печальное – они практически одновременно потеряли: она – отца, он – мать.

Когда Валерий услышал про дистрофию, у него кольнуло сердце, и он подумал, что теперь его всегда будет волновать её худоба... Нет, она не казалась истощённой и лишённой сил – напротив! В ней было столько молодой энергии, столько юмора! Она говорила о родителях так, как будто они были тут – рядом, живые. Рассказывала смешные случаи из своего детства, счастливо смеялась, вспоминая... Она сказала: «Мама и отец до сих пор со мной, я чувствую их постоянное присутствие, их любовь. Они по-прежнему два мои крыла...»

* * *

С удивлением Валерий услышал, что Люся дважды была замужем.

Первое замужество было ранним, они вместе учились на кинематографических курсах им. Чайковского, он – на режиссёрском отделении, она – на сценарном. Его звали Герман Пиотровский, и он был похож (так ей казалось) на Германа из пушкинской «Пиковой дамы». Они вместе работали в Кино-поезде. Герман был талантливым режиссёром.

И всё было замечательно. Но... через несколько лет они поняли: то, что у них – это не любовь, а дружба.

А потом к Люсе пришла любовь... Герман всё понял и отпустил её. Она благодарна ему за это. Он был хороший человек, они остались друзьями, и она продолжала носить его фамилию – Пиотровская. И когда во время войны умер её отец, только они с Германом, двое, шли за его гробом...

А через год она похоронила и Германа. Все трое: мать, отец и Герман покоятся на Пятницком кладбище.

...Валерий вспомнил, как в далёком детстве они с отцом ходили в церковь на Пятницком кладбище, и как он любил эту церковь... Люся сказала: «Я очень люблю церковь на Пятницком кладбище, уже много лет хожу туда на Духов день. И навещаю своих...»

Его сердце больно сжалось... Казань... Алма-Ата... Тифлис... Сможет ли он когда-нибудь поклониться родным могилам?..

* * *

А второе её замужество причинило ей много боли. Сначала всё было замечательно – они вместе ездили в кино-поезде, Николай был помощником режиссёра. Да, такая случилась горькая и странная коллизия в её жизни...

Но вражды между Николаем и Германом не было. Поэтому она могла быть счастлива, хотя и недолго. Вскоре – война, проводы Николая на фронт, бессонные ночи, страх получить похоронку...

А после войны его увела женщина из соседнего дома – та, которая смогла родить ему ребёнка. Люся – не смогла.

Валерий смотрел на неё и не мог поверить, что от такой женщины можно уйти.

Но, хотя детей у неё не было, материнство ощущалось в ней очень сильно. Это он почувствовал, когда она стала рассказывать о Лене – дочери своей подруги Сонечки. Она говорила о девочке с такой любовью, с таким пониманием её детской души, что он подумал: да, у этой женщины должны были быть дети... Природа обошлась с ней несправедливо.

* * *

Когда они дошли до её дома в Скатертном переулке, она показала ему своё окно. Это было окно полуподвальной комнаты. Такая чудесная женщина живёт в полуподвале?..

Телефона у неё не было. Позвонить ей можно было только на работу – в музей.

Договорились, что на следующий день, поскольку будет выходной по случаю Первого мая, он зайдёт к ней на чашечку чая...

ЕГО ПЕРВЫЙ ВИЗИТ

Когда он шёл к ней на чашечку чая, ему казалось, что он идёт к человеку, которого знал всегда. Может быть, ещё до рождения...

Обстановка крошечной Люсиной комнаты его поразила: рояль – и раскладушка. На подоконнике – пишущая машинка. Никакой мебели. Какие-то платьица висели на спинке стула... Столом, за которым они пили чай, служил табурет. На второй табурет сел Валерий. А Люся села на раскладушку, и раскладушка под ней даже не прогнулась, настолько она была воздушна, почти эфемерна – эта удивительная женщина со своими лучистыми глазами загадочного цвета: то они казались ему карими, тёплыми, то тёмно-серыми, как будто подёрнутыми дымкой, то чёрно-синими, как ночное небо...

В отличие от большинства женщин на свете, Люся ни на что не жаловалась. Она себя считала, нет, ощущала счастливым человеком. У неё было счастливое детство – а это богатство на всю жизнь. И Валерий с ней был согласен, он был богат тем же. У неё была музыка. Были книги – они лежали горкой в углу комнаты. У неё были друзья – роскошь общения (она часто повторяла эти слова её любимого писателя Сент-Экзюпери). У неё была работа, при которой можно было не вставать слишком рано.

Женщины, живущей в такой откровенной нищете и при этом такой радостной, светящейся, оптимистичной Валерий никогда в жизни не встречал...

* * *

Она много рассказала ему и на этот раз – опять вспоминала любимый Кисловодск, прекрасных гордых туров на склонах гор, и как потрясающе пахнет горный чебрец... Она посмешила его рассказом, как в гимназии у неё обнаружилась «математическая тупость». Рассказывая об этом, она заразительно смеялась, и он вместе с ней...

Рассказала и про то, как в подростковом возрасте неожиданно заболела непонятной болезнью, и у неё стремительно развился паралич, она с каждым днём теряла силы, жизнь уходила из неё, все лучшие медицинские светила города не могли поставить диагноз, и родители уже потеряли надежду на её спасение...

Было лето, она лежала целыми днями в гамаке в саду, гамак был привязан между двух яблонь, ветви низко склонялись над ней, яблоки были ещё зелёные, незрелые, но ей страстно хотелось этих яблок, и она срывала и грызла их, твёрдые, как камни, и нестерпимо кислые... Она испытывала от этих яблок наслаждение.

И... вскоре встала на ноги! Паралич прошёл как бы сам собой. Врачи недоумевали... А она до сих пор убеждена, что спасли её зелёные яблоки.

Валерий отметил про себя, что, хотя она много рассказывает, но при этом совершенно не кажется болтушкой, как другие женщины. Она не произносила лишних слов. Пустых слов. Она поразительно владела словом, её речь была живописна, образна, он как будто всё видел своими глазами... А главное, в любой мелочи она подмечала особый смысл. Его поражало её мудрое приятие жизни и то, с какой лёгкой, очаровательной иронией она относилась к самой себе.

Всё, что она рассказывала, доставляло ему глубокое наслаждение – как когда-то ей самой кислые кисловодские яблоки... Валерию казалось, что он тоже выходит из какого-то затянувшегося паралича...

* * *

Он попросил её сыграть. Она играла...

За её спиной было окно, и большие мохнатые тени от молодой кленовой листвы шевелились на тротуаре, который был вровень с окном. А ему представилось, что за окном – крымское лето, и пышно зеленеет южный сад... В ту минуту ему почудилось, что у них с Люсей есть будущее... – где-то там, в зелёном южном саду...

Было первое мая, с того года они оба любили этот день – день их первого свидания. И никогда не забывали про 30 апреля – день встречи.

На дворе стоял сорок девятый год – тот самый год, который вскоре принесёт Валерию Каптереву большую горечь: исключение из Союза художников. Но на другой чаше весов (Господь позаботился об этом!) – была нечаянная радость по имени Люся...

* * *

...Красное платье, тёмные волосы, брови вразлёт, горбоносый профиль, чёрное крыло рояля... Эта картина запечатлелась в его сознании, чтобы когда-нибудь родиться на холсте...

Он почувствовал, что хочет писать. Хочет писать для неё...

* * *

А когда Люся открыла окно, в него зашёл дымчатый кот с жёлтыми глазами. Его так и звали – Дымок.

Люся обожала кошек! Это было ещё одно общее у них с Валерием. Когда она держала Дымка на руках, Валерий заметил, как же они похожи – Люся и Дымок, – грацией, худобой и выражением лица.

– Да, я – кошка! – со смехом сказала Люся. – Да и вы, брат-кот, нашенской породы!

Он засмеялся. Он – не возражал.

ЕЁ ПЕРВЫЙ ВИЗИТ

Когда Люся впервые побывала у него на Кадашевской, конечно, первое, что она увидела, – это были купола Лентулова. На стене прямо напротив двери. Она ахнула от неожиданности и восторга.

А потом он показывал ей свои работы: «Старый город», «Ночной натюрморт», азиатские этюды... Она смотрела, почти не дыша, и на лице её была такая гамма чувств, что он подумал: если это последний зритель его работ, то он удовлетворён вполне.

– Надо признаться, – сказала она, – что художник Каптерев нравится мне гораздо больше, чем Лентулов.

– Ну, не знаю... не знаю... – смущённо пробормотал он. – Я в этом ничего не понимаю...

– А я – знаю! – твёрдо сказала она. – Вы – огромный талант, Валерий. В ваших работах столько сердца, столько нежности... Вы – потрясающий колорист!

– Ну, не знаю, я человек тёмный...

– Это вы – человек тёмный? – захохотала она. – Скажите, а что у вас там, в углу, ещё припрятано?

– А... это – на продажу. Так, ничего интересного...

– Покажите-покажите! – потребовала она решительно и безоговорочно.

Пришлось показать: «Сирень», «Натюрморт с синим азиатским блюдом», «Натюрморт с кувшином»...

– Господи, какая красота! – восклицала она. – Неужели вы это отнесёте в салон – и мы больше никогда не увидим эти работы?

– Никогда.

– Но это несправедливо! Я влюбилась в вашу сирень! Я вообще обожаю сирень! И ни за что с ней не расстанусь... Да и с этими натюрмортами тоже расставаться очень жаль...

– Но это мой единственный заработок, – сказал он, извиняясь.

– А вы можете написать на продажу что-нибудь... похуже? – спросила она наивно, как ребёнок.

Он коротко хохотнул.

– Люся, вы – прелесть! Никто ещё меня не просил писать похуже.

– Простите, – сказала она, – я сморозила ужасную глупость.

– Если я их не продам, эти работы вообще никто и никогда не увидит, – сказал он. – Выставки мне не светят. В музеи их никогда не возьмут.

– Что значит «никогда»? Валерий, вы слишком часто произносите это слово.

– Никогда – это значит НИКОГДА! – мрачно сказал он. Даже не сказал – а рыкнул. Как тигр. И в глазах его блеснули ярость и тоска...

– То, что вы говорите, это просто ужасно! Эти картины должны видеть люди, вы понимаете?

– От моего понимания ничего не меняется.

– Я приведу друзей. У меня много друзей и знакомых. Мы устроим показ ваших работ!.. Только дайте мне слово, что вы не отнесёте на продажу сирень! И эти два великолепных натюрморта.

– Даю, – усмехнулся он.

– Валерий, запомните: ваши картины нужны людям!

– Мои картины нужны людям?.. Да с чего вы это взяли?

– Я это чувствую. Я смотрю на ваши картины – и чувствую себя счастливой, обновлённой. Я хочу, чтобы это пережили и другие люди. Да, ваши картины нужны людям!

В СКВЕРЕ НА КАДАШЕВСКОЙ

Они вместе кормили голубей... В сквере на Кадашевской.

Здесь было местечко, куда слетались «его голуби», он их узнавал в лицо, они его – тоже. Подходили близко, вплотную. Он, как ребёнок, этому радовался. И щедро сыпал им золотистое пшено... Это был единственный продукт, который он покупал, кроме чая и хлеба. Пшено было дешёвым. Он варил себе на обед пшённую кашу на воде, всего пару ложек. Потому что холодильника у него не было, и на следующий день он кашу не оставлял. А утром и вечером пил чай с хлебом.

Впрочем, ещё он иногда готовил деликатес – тёртую морковь. Хотя и не очень любил с этим возиться. Он сказал, что во время войны, в эвакуации, пообещал доктору, что будет, по возможности каждый день, есть морковку – чтобы не ослепнуть. Она ужаснулась, что он питается так скудно. Но он считал, что это – нормальная еда, большая половина человечества так и питается, он это видел в Средней Азии: люди пьют чай с лепёшками и счастливы, если у них есть чай и лепёшки.

Люся ему напомнила, что иногда азиаты ещё едят барашков. Он возразил: но это же страшно редко! По большим праздникам, или на свадьбах. А, в основном, чай и лепёшки. Он так питался в экспедициях, и когда жил в кочевьях, в аулах и кишлаках, привык и перенёс эту привычку в свою московскую жизнь. Поэтому на еду у него денег уходит совсем мало. Главные его траты – это краски, кисти, холсты, подрамники...

Она видела аскетизм его жизни, и её это восхищало.

Восхищало и то, что он всегда кормил птиц...

– Люся, – спросил он, – а когда же вы принесёте мне то, что обещали?

– О чём вы?

– Вы обещали мне записать ваши чудесные рассказы про Кисловодск.

– У меня не получается, – сказала она, вздохнула и бросила голубям очередную горсть пшена.

– У вас?! не получается?! Как сказал бы Станиславский: «Не верю».

– Правда, не получается. Начинаю писать – и что-то главное уходит. Сухо как-то всё... Наверное, причина в том, что я слишком долго писала сценарии. Получается только изложение фактов. Без всяких эмоций.

– Куда же вы прячете эмоции?

– Я не прячу умышленно. Но я почему-то стесняюсь...

– Что же делать?

– Я пробовала записать свои воспоминания нотами. Музыка – это живые эмоции...

– Музыка – это прекрасно. Но я убеждён, что ваше призвание – литература.

Она засмеялась:

– Вы говорите в точности, как мой отец! Я тоже так когда-то думала... С тех пор, как написала первое стихотворение.

– И когда это произошло?

– Когда мне было десять лет.

– Десять лет?!

– Да-да. Такое манерное, имажинисское стихотворение, от имени влюблённого щёголя... – она смеялась. – Я его помню до сих пор наизусть, но вам не прочту – мне стыдно. Так что даже не просите!

– Это было одно стихотворение за всю жизнь?.. – осторожно спросил он.

– Ну что вы! Стихов было много, особенно когда я была тайно влюблена в Николая, и очень страдала. Но это не поэзия – а так, изливание девичьих слёз на бумагу. Чистый вздор! Я уже давно ничего не пишу, много лет. С тех пор, как умер мой любимый отец. Отец верил в мой талант, он был убеждён, что я должна писать – и стихи, и прозу. И я ему обещала. Надо признаться, что до войны у меня была написана большая повесть, название, правда, несколько пафосное – «Гордость». Я отцу высылала каждую следующую главу... Мне была очень важна его оценка.

– Высылали в Кисловодск?

– Нет. Отец после возвращения из сибирской ссылки, жил в Куйбышеве, у него там была семья...

– Семья? – удивился Валерий.

– Да, семья. Молодая жена, Ниночка, слепая. Она влюбилась в моего отца...

– Слепая?

– Да. Совершенно слепая, от рождения. И, представьте себе, они познакомились в театральной студии, точнее, это была даже не студия, а народный театр. Они оба там играли. Отец днём работал массажистом в городской поликлинике, а по вечерам играл в этом народном театре. Отец у меня был очень разносторонний человек, со многими талантами. И слепая Ниночка тоже там играла! Она обладала большими драматическими способностями. А в одном спектакле им выпало играть влюблённых – и по ходу действия надо было поцеловаться. И мой отец поцеловал Ниночку... Это был первый поцелуй в её жизни. И Ниночка влюбилась в моего отца без памяти! Она сказала ему, что если они не будут вместе, то она просто умрёт с горя... И он... Видимо, он её пожалел... А потом у них родился сынок Игорёк, мы его называли Игрушечка, чудесный мальчуган. Сейчас он уже отрок. Так что, представьте себе, у меня есть братишка, и он младше меня на целых тридцать лет! Когда-то я мечтала о том, что мы будем все вместе жить в Баку – отец, я, Игрушечка, Ниночка и её мама, она всегда жила с ними, помогала Ниночке по хозяйству. И вот, я мечтала, что мы все вместе поселимся в Баку, в маленьком домике у моря, и я буду разводить цветы в садике у нашего дома, и заниматься литературой... Эта мечта помогала мне во время войны выжить. Я тогда поняла: чтобы выжить – надо мечтать.

– Так может, уже пора?.. – осторожно сказал Валерий.

– О чём вы?

– Вернуться к литературе.

– Ах, Валерий! кому нужна моя писанина?.. Она нужна была только моему отцу.

– Она нужна ещё одному человеку – вам, Люся. Прежде всего – вам! А когда будет написано – увидите, это окажется нужно и другим людям.

Она оторвала взгляд от голубей и взглянула на него, её тёмно-сизые голубиные глаза смеялись...

– Валерий, а вы не замечаете, что мы с вами поменялись ролями?

И тут до него дошло...

Их смех распугал голубей...

ПЕРВЫЙ ПОКАЗ

Она и в самом деле привела своих подруг из музея. Трёх милых, неглупых женщин.

Была среди них тихая Юля, которая пишет сказки, Люся о ней ему рассказывала.

Смотрели картины. Валерий бросал острые, внимательные взгляды на зрительниц. Ему нравилась их реакция – вдумчивая, удивлённая, радостная. Может, Люся и в самом деле права? Нужно просто зазывать людей и устраивать домашние показы. Какая, в сущности, разница: выставочный зал – или домашняя обстановка? В выставочном зале среди сотен зрителей, скорее всего, найдутся те самые три человека, которым это реально интересно и важно. Поэтому нужно просто искать этих людей повсюду – тем, кому это может быть интересно...

А потом пили чай, и тихая, застенчивая Юля по просьбе Люси читала свои сказки. Сказки были необычные, скорее – это были притчи: о поиски смысла жизни, о достижении цели. Ему особенно запомнилась одна: о том, как человек захотел покорить горную вершину. И долго шёл к ней, падая, задыхаясь, обдирая колени, теряя временами надежду, впадая в отчаянье, – но всё же неумолимо шёл к вершине. И он, в конце концов, дошёл до неё! И был вознаграждён – он увидел сверху потрясающую красоту земли... и очень близко – Небо! А ещё он увидел, что с другой стороны горы проложена асфальтовая дорога, и по ней, сюда, на вершину, везут в автобусах толпы туристов... Оказывается, всё так просто: заплати определённую сумму – и ты здесь, на вершине. Сначала человек пережил шок и разочарование. Но потом понял, что у него – совершенно другая вершина, чем у тех, кого привозят сюда за деньги.

Да, у Валерия и Люси тоже были свои вершины. И путь к ним был ещё долог...

ВЫСОКАЯ НОТА

Они гуляли по Замоскворечью. Цвела сирень...

Он ей рассказывал, что на том месте, где сейчас стоит серый, огромный и мрачный дом на набережной, в котором обитают партийные бонзы и приближенные к ним деятели советской культуры, когда-то в этом месте были заросли крыжовника... Да, в самом центре Москвы, совсем недалеко от его дома. И он, Валерий, умеет варить очень вкусное крыжовниковое варенье...

А с тех пор, как снесли Храм Христа Спасителя и воздвигли это ужасное здание-монстр, он старается в ту сторону даже не смотреть. К каким-то вещам невозможно привыкнуть. Невозможно смириться.

А Люся в ответ рассказала, как взрывали собор в Кисловодске... на рассвете... совсем недалеко от их дома... И как страшно было утром увидеть то, что осталось от собора, в который она ходила с раннего детства... Да, смириться невозможно.

Они даже не подозревали, что пройдут десятилетия – и любимые храмы, о которых они горевали, восстанут из праха... Хотя они этого и не увидят.

* * *

Их романтическая дружба длилась десять лет.

Вместе – в кино, вместе – на выставки, вместе – к друзьям. Он познакомил её с художниками, с которыми дружил с молодости: с Ростиславом Барто, Самуилом Рубашкиным, Борисом Отаровым. С Барто они дружили со времён ВХУТЕМАСа, с Рубашкиным – со времён института кинематографии, где вместе учились на операторском факультете. Самуил стал прекрасным оператором, снял множество фильмов. А потом тоже стал рисовать. Без всякой надежды на то, что когда-нибудь сможет выставляться. Его картины были пронизаны еврейской, неизбывной печалью... А Борис Отаров был физик, учёный и яркий живописец. На его полотнах как будто взрывались, рождались новые вселенные... Вскоре Отаров оставит науку и полностью посвятит себя живописи.

Люся понимала и ценила не только живопись Валерия. Его это радовало. Это говорило об искренности её чувств. Ей можно было доверять. В жизни не так часто встретишь человека, которому можно доверять.

* * *

А потом он провожал её в Скатертный переулок и шёл к себе на Кадашевку...

Давно ощущая себя одним целым, они даже не помышляли о жизни под одной крышей. Им это казалось совершенно невозможным. Понимая друг друга с полуслова, бесконечно дорожа друг другом, они боялись это испортить.

Глубокая нежность, горячий, неубывающий с годами интерес друг к другу, и при этом – непостижимая сдержанность в проявлении чувств. Ничего не выплёскивалось наружу. Он не изменился со времён своей юности, когда давал себе зарок не жить страстями. Она – не стремилась его менять.

Спустя годы, она напишет в одном из своих стихотворений:

«Только слово стыдное "люблю"
Никогда не поминалось нами».

Глубина чувств была такова, что не нуждалась в назывании каким-либо словом. Тем более, таким затрёпанным, обиходным...

Знать, что есть на свете родная душа. Которая тебя понимает. Которая тебя принимает. Молится о тебе. Больше ничего и не надо...

Друзья за глаза их давно поженили. Некоторые до сих пор так и думают: что они встретились – и тут же поженились. Ведь они были созданы друг для друга! Это всем было понятно.

А они десять лет говорили друг другу «вы». Он ухаживал за ней так долго, словно впереди у них – целая вечность! Впрочем, так оно и было...

* * *

Их любовь начиналась на тех высотах, до которых многие из нас просто не добираются за всю свою жизнь... С самого начала была взята очень высокая нота. И никогда, в течение тридцати лет, не ниже. Несмотря на возраст, болезни, нищенский быт, многочисленные испытания, которыми полна жизнь любого человека, а творческого – тем более.

* * *

После 1953 года жизнь в стране изменилась. После смерти тирана тиски несвободы ослабли. В стране потеплело... Стали возвращаться из лагерей те, кто там выжил.

Вернулся и друг Каптерева, художник Антощенко-Оленев, которого Валерий считал погибшим. Друг, пройдя Колыму и Магадан, выжил только благодаря своему могучему здоровью. И тому, что его в лагерях и в ссылке часто использовали как художника. А творчество – это великая сила!

Антощенко опять поселился в Алма-Ате.

* * *

Колыма, Магадан... Эта участь Валерия миновала. Можно сказать, что чудом.

Да, его не сослали. А просто сказали: тебя нет.

И что он, как художник, может предъявить сегодня – себе и Богу? Несколько холстов и папку с азиатскими этюдами? И это – ВСЁ?! Тридцать лет работы, работы азартной, страстной, работы на выкладку – и вот, такой финал...

А теперь пиши цветы и натюрморты для санаторных столовых! Да, и там – люди, пусть любуются, жуя котлету, может, это улучшит их пищеварение...

* * *

Но даже эти работы, которые у него сохранились, если вдруг с ним что-то случится (с каждым ведь рано или поздно это случается), – они пропадут бесследно. Придут работники из домоуправления опустошать его комнату – и выкинут его творения на помойку... Куда же ещё?

Ни один музей страны не примет на хранение работы опального художника, чьё имя находится в чёрном списке исключённых за формализм. Значит, работы его будут уничтожены. Это однозначно. И зачем он тогда жил? И вспомнит ли кто-нибудь когда-нибудь о том, что он был на земле?..

Его мучила жажда писать, о, как ему хотелось писать что-то своё! Но когда он становился перед мольбертом, его охватывала жгучая тоска, и сердцу становилось тесно и больно в грудной клетке... Он уже привычным жестом доставал из нагрудного кармана рубашки флакончик с таблетками от сердца. Но не было таблеток от тоски, от ощущения бессмысленно прожитой жизни.

* * *

Но разве его жизнь была прожита бессмысленно? В ней было много любимой работы и много радости. Но от этой радостной, полной труда жизни не осталось на земле почти никакого следа...

Яростно, зло дожевав таблетку, он принимался за очередной натюрморт, потому что на столе лежали неоплаченные счета за электричество...

* * *

Люся стояла перед его новыми работами, её глаза сияли восторгом.

– Валерий, какие чудесные натюрморты! Особенно вот этот, с пиалой... И этот – с розами...

– А разве они не вредны людям? – усмехнулся он кривоватой улыбкой.

– Господи, да забудьте вы про этих тупых, бесчувственных чиновников от искусства! Зачем вы повторяете их пустые, глупые слова?

– Я бы забыл, если бы от них не зависела судьба моих работ.

– Разве только от них она зависит? – спросила она.

– А от кого же ещё в этой стране зависит судьба моих работ?

Она помолчала. Улыбнулась как-то загадочно... не ему, а про себя. И сказала тихо, без всякого пафоса, почти интимно, глядя не на него, а куда-то в окно:

– Валерий, не под пустым небом живём...

ЕГО ПОЕЗДКА В ЕЁ КИСЛОВОДСК

В пятьдесят четвёртом году Валерий ездил в Кисловодск – в санаторий. После сожжения картин в Алма-Ате, сердце болело постоянно. И ему дали первую в жизни профсоюзную путёвку.

Он уехал в город её детства и юности... Она ему немножко завидовала и писала ему письма-путеводители по этому чудному городу.

ЕЁ ПИСЬМА ВАЛЕРИЮ

17.III.- 54 г.
5 ч. вечера

Приветствую Вас, Валерий Всеволодович, в моём любимом Кисловодске!

Возможно, что это письмо ехало с Вами в одном поезде, но встретились Вы с ним только в Почт. Отд. №2... Здорово я запомнила, куда Вам надо писать?! А Вы всё брюзжали, что кошачья память никуда не годится. Эх, Вы!

Очень хочется узнать о том, как Вы доехали, как лечились в дороге – сосали ли лимон (три «ли» подряд!), и какой погодой встретил Вас кисловодский Март...

Я только что вернулась домой от одного моего знакомого, очень милого приятеля, – вернулась вся залепленная весенним снегом, который периодически срывался с проходящих тучек, и от которого – как я помню, вздрагивали стёкла окон в комнате моего приятеля... Вы можете не ревновать к нему, так как он во время моего пребывания в его комнате, ничем (кроме братского поцелуя в щёку Кошки) не нарушил ни своей, ни её скромности. Кроме того, он угостил Кошку вкусной куриной котлеткой и крепким сладким чаем с лимоном.

...Перед сном почитаю «Неведомый шедевр», взятый мною на прокат у того же моего знакомого.

Сейчас из окна комнаты я вижу очень голубое небо, такое невинное и кроткое, будто это недавнее снежное хулиганство не имеет к нему ровно никакого отношения. Деревья стоят тихони-тихонями, и воробьи на залитых солнцем колышках забора вертятся на одной ноге, сухие и пушистые. Какое лукавство!

Желаю Вам как можно скорее полностью восстановить Ваше здоровье и силы, и хорошее настроение. Помните кошачьи заветы: покой, лимоны, витамины, МЁД (натощак). Пейте молочко, только не сразу после лимонов.

Ну, достаточно советов, – что-то их больше, чем следует – боюсь, я сама заскучаю от такого ультра-медицинского письма.

Пишите. Ждите письма.

Приветствую Вас,

Люся

Спасибо Вам за всё!

(Внизу письма – рисунок: Кошка-Люся, идущая сквозь метель и роняющая крупные слёзы...)

(без даты)

Сегодня у меня выходной день, и я решила обязательно написать Вам хоть маленькое письмо. Спасибо, что Вы так тепло говорите о Кисловодстве. Мне приятно это, хотя воспоминания о нём причиняют мне некоторую боль. После Ваших писем я так ясно вдруг вспомнила себя в нём, и пушащую хвостом, и с подстриженными когтями, и всякую. Я рада, что Вы поняли Кисловодск и немножко всё-таки завидую Вам.

Мне так хотелось бы забраться ночью, одной, на верхушку Сосновой горы и полежать в траве под звёздами... В Кисловодске огромные звёзды и луна, и небо кажется от этого удивительно близким, и думается и мечтается по-другому, чем в любом другом городе – выше, чище.

А летом Кисловодск ещё лучше, чем ранней весной. Его природа не даёт повода для грусти. Она то опьяняет, то приводит мысль к необычной ясности. Я очень любила забираться в горы ранним утром до восхода солнца и любила смотреть на это замкнутое кольцо гор, особенно на меловые горы над станицей справа, и на розовый Эльбрус, весь в золотых и перламутровых облаках. Кажется, больше всего на свете я любила эти одинокие прогулки и возвращения вниз, в тёплый, уютный город, с охапкой цветов в руках.

Я не любила синие колокольчики, они пахнут каким-то тленом, и очень любила в феврале находить крокусы, белые и розовые, около Храма Воздуха и около Серых Камней. Я выкапывала подснежники перочиным ножичком и, как заяц, обкусывала сладкие луковицы... А кисловодский воздух? А сумасшедшая Ольховка?..

Я не понимаю, как Вы могли не найти моего дома. Это же очень просто. Номера, конечно, могли переместиться в обратном порядке, но окна санатория «Крепость» всё равно выходят в наш сад. Это довольно «солидный» ориентир. Спросите, наконец, у кого-нибудь, где находится бывшая Соборная площадь. Наш дом – второй от угла, прямо против сквера. Но, в общем, это не так уж важно...

Я рада, что Вы добросовестно лечитесь, много гуляете и дружите (очевидно, по традиции) с кошечками.

Как Вам понравился Курзал? Сохранился ли в Курз. парке зверинец, и живы ли две медведицы – дагестанка и кабардинка?

В Москве пахнет весной, мокрый снег, солнце и лужи. Сегодня день Евдокии, и курочка утром могла попить водицы, а к вечеру подморозило.

Дымок вернулся из дальнего плаванья с разодранным ухом. Вид у него мрачный и жрёт он ещё больше, чем до побега. Ввиду этого мне пришлось взять ещё одну работу – аккомпанемент на уроках бальных танцев. Очень устаю.

Ну вот, кажется и всё... Письмо, однако, получилось совсем не маленькое и, кажется, ужасно болтливое.

Поправляйтесь хорошо!!!!!!

Извините за кляксу.

Посылаю Вам стихи*, написанные мною в Кисловодске, когда мне было 16 лет.

Привет мой Вам и

Кисловодску.

Люся

Привезите мне камушек на память о Кисловодске, самый маленький...

* Стихи не сохранились.

12.IV -54.

Валерий Всеволодович!

Не могу не поделиться с Вами своей радостью.

В прошлое воскресенье я проехалась на Новопесчанную улицу к Эрьзя. – Кроме этого, написать больше ничего не смогу, так как впечатления меня совершенно захлёстывают. Может быть, Вы поймёте меня, если я скажу, что для меня потускнел Микеланджело. Его вещи, по сравнению с вещами Эрьзя – это гора рядом с Землёй, со всеми её океанами, горами и небом. «Моисей» Мик-Анджело и «Моисей» Эрьзи несопоставимы. «Моисей» Эрьзи древний, как Земля, и именно к такому Моисею относятся слова, написанные Альфредом де Виньи: «Я жил одиноким и могучим, дай же мне уснуть сном всей Земли».

Но и это всё не то. Произведения М-Анджело всё-таки отдают академическим холодком. Впоследствие их смотришь без волнения. А Эрьзя – это живая природа, и все его произведения также капризны, неожиданны и полны стихийной захватывающей силой. Его невозможно анализировать. Им можно дышать и радоваться. Не могу представить себе, что ко всем этим вещам могут прикоснуться липкие, потные лапы критиков, что их плоские мозги будут трактовать их и клеить на них ярлыки, с целью заморозить на корню любое самостоятельное движение мысли у своих читателей.

Из всех вещей Эрьзи (его настоящее имя Нефёдов Степан Дмитриевич) – мне больше всего полюбились Моисей, Бетховен, Улыбка Сократа, Испанка, Спящая Мать, Леда и Леда с Лебедем, Мельпомена, Ужас, Спящая, Христос, Аргентинка, Мужик, Александр Невский, Медуза, Балерина, Каприз леса, Музыка Грига... И очень много национальных типов Лос-Анжелоса, главным образом – женщин.

Материал – драгоценное дерево: чёрное, как уголь, золотисто-коричневое и белое. Белое цветом в слоновую кость, но теплее. Эрьзя выставляет рядом со скульптурами обрубки древесных стволов. Скозь дерево просвечивает тема. Таковы «Улыбка Сократа» и «каприз леса».

Всего 200 скульптур. Работает он инструментом, похожим на бор-машину, только бур к ней прикрепляется покрупнее – шершавая металлическая штучка. Я подержала её в руках: на ней очень острые крохотные зазубринки, – я потрогала пальцем...

После осмотра я дождалась Эрьзя и поговорила с ним. Он старенький и очень ругается. Между прочим, очень сердится: зачем убрали андреевского Гоголя, а поставили «француза»? Не нравится ему метро «Площадь Революции» – «Зачем фигуры согбенные?»

А зал его выставочный очень мал и находится в полуподвале. Если книгу отзывов не уничтожат, то она должна войти в историю. О том, как его поняла и приняла молодёжь, можно написать роман...

Я, кажется, похвасталась, что ничего не буду писать о посещении Эрьзи?..

Мне очень жалко, что Вы не увидите в Москве «Моисея», «Бетховена» и «Толстого». Их увозят в ленинградский Эрмитаж. Возможно, когда-нибудь поедете и увидите.

Вот видите, какая я счастливая.

Да ещё смотрела спектакли Comedie Fransais, по телевизору, конечно. Тут были большие драки из-за билетов. – Ведь для многих спектакли эти только «чёрная пятка» и досадно, что людям, падким на сенсацию, удалось пробиться в театр, а бедным скромным Кошкам, которые «до зрелищ падки», приходится довольствововаться Софочкиным телевизором...

Вы что-то совершенно мне не пишете. Не стыдно ли Вам!

Я тружусь – и всё же успеваю писать Вам БОЛЬШИЕ толковые письма (всё-таки я считаю, что они не бестолковые), а Вы бездельничаете, наслаждаетесь цветением и озоном и ленитесь...»

23.4.54.

Валерий Всеволодович!

Благодарю Вас за поздравление меня с днём рождения: получила письмо и телеграмму.

Узнав из Вашего последнего письма об ожогах, огорчилась. Как это могло случиться?! Я всё-таки надеюсь, что ожог не очень опасен, поскольку Вы смогли быть настолько милым, что выпили (что Вы выпили?) за моё здоровье. Я всё же волнуюсь... – шерсть не спалили? как хвост? пух цел?.. – сколько дней предполагают лечить Вас от ожога?..»

* * *

Валерий привёз ей в подарок из Кисловодска не только маленький камушек, о котором она просила, но ещё картину «Дамский мостик», которую он написал под впечатлением от её писем, и сам будучи очарован этим милым мостиком через маленькую, но бурную Ольховку... Написал ещё несколько пейзажей – окрестности Кисловодска. Она была счастлива!

ПЕРВЫЙ ИНФАРКТ

Поездка в санаторий не помогла. Она лишь оттянула то, что неминуемо должно было произойти. Грянул инфаркт... обширный...

Это случилось в августе пятьдесят шестого.

С того света его вернула любовь – Люсины горячие молитвы о нём, и его нежелание огорчить Люсю своим уходом. А ещё, конечно, – его огромная сила воли, мощные гены и оптимизм.

Придя в себя, ещё на больничной койке, ещё не имея возможности вставать, он уже шутил с медсёстрами и врачами, а Люсю просил поскорее принести ему блокнот и карандаш. Потому что за окном было удивительно красивое дерево, которое он хотел срочно нарисовать. А на соседней койке лежал старый еврей с потрясающе выразительным, библейским лицом, в котором как будто запечатлелась вся вековечная печаль – и этот старый еврей когда-нибудь взглянет на нас с одной из каптеревских картин...

* * *

А потом было возвращение домой. И её робкое желание остаться на Кадашевке, чтобы ухаживать за ним.

«Я не цветок, чтобы за мной ухаживать! Я всё в этой жизни должен делать САМ!» – сказал он, может быть, даже слишком резко.

Но Люся не обиделась. Она понимала: он – гордый и сильный, он – тигр, ему нужно в одиночестве зализать раны, он не любит, чтобы кто-то видел его слабость. Он – настоящий мужчина, каких мало.

Но теперь в её сердце жила постоянная тревога за него...

ЗАПРЕТ НА РАБОТУ

Валерия возмутил стожайший запрет врачей на работу.

Разве затем Господь продлил его жизнь, чтобы он потратил её на бессмысленное прозябание?! На постельный режим?!

Хотя вскоре он и сам почувствовал: стоять часами за мольбертом он больше не может. Лоб покрывался испариной, сердце начинало неприятно то замирать, то беспорядочно колотиться, и рука, сжимающая кисть, начинала дрожать...

Но он не мог не работать! В работе смысл и радость его жизни!

И тогда он решил писать не на холстах, а на грунтованных картонах небольшого размера. Это было и дешевле, и легче физически. На грунтованных картонах он обычно писал в экспедициях. Значит, надо переходить на картоны и дома.

Он мог теперь работать, сидя перед мольбертом на табурете. Работа небольшого формата требовала не таких больших физических затрат, как большой холст.

Но не очень-то много картонок и красок он мог купить на свою инвалидную пенсию... Может, перейти к графике на рисовых зёрнах? – задавал он себе ядовитый вопрос. Но рис стоил очень дорого, так что даже это ему было не по карману. А брать деньги у Люси – это было немыслимо, невозможно. Даже если бы она была богачка!

Они из-за этого даже пару раз поссорились.

Он злился на себя за то, что не может довольствоваться хлебом и водой. Плюс пшёная каша и морковка по воскресеньям. Нормальная для мужчины еда, почему нет? Но он любил чай, никак не мог без чая! Особенно теперь – после инфаркта. Утром, чтобы сердце заработало, завелось, как мотор, ему необходима была пиалушка крепкого чёрного чая. Но хороший чай стоил дорого. Как хорошая кисточка, или тюбик краски. И приходилось постоянно выбирать: или – или...

ВСТРЕЧА С ХУДОЖНИКОМ АЛЕКСАНДРОМ КУПРИНЫМ

– Батенька, и куда же это вы пропали? В выставках не участвуете, на собрания не ходите...

– Так я уже девять лет, как исключён из МОССХа.

– Вы?! исключены?! за что?!

– За формализм, разумеется.

– Девять лет, говорите?.. Как же это прошло мимо меня? И никто за столько лет ни словом не обмолвился о вас. А я думал: вы, как всегда, пропадаете в своём любимом Туркестане...

Они встретились случайно, на Пятницкой улице – Валерий Каптерев, который совершал утреннюю прогулку, прописанную врачами, и Александр Васильевич Куприн, старый художник, один из лучших пейзажистов. Когда-то они одновременно вступили в МОССХ. Участвовали в одних выставках. Валерий с юности обожал работы Куприна, ведь Куприн великолепно писал Крым! Его крымские пейзажи – лучшие из всего, что Валерий видел на эту тему. Кстати, даже индустриальные пейзажи Куприна не казались Валерию конъюктурными, они были поэтичными, хороши по цвету, в них было много воздуха, и была даже какая-то печаль... Конъюктуры в них не чувствовалось, хотя, конечно, они были написаны для того, чтобы обезопасить себя. Куда милее Куприну было писать пирамидальные тополя и кипарисы, чем трубы фабрик и заводов.

Куприн был на двадцать лет старше Валерия. Со времён исключения Каптерева из МОССХа они не встречались. Стало быть, Куприну уже было близко к восьмидесяти, но он был по-прежнему энергичен и бодр.

– Валерий Всеволодович, а вы работаете сейчас – пишете? По-прежнему много?

– К сожалению, после прошлогоднего обширного инфаркта не очень много. Врачи вообще запретили работать. Но, конечно, я всё равно работаю. Только, к сожалению, инвалидной пенсии не хватает порой на кисти и краски...

– Господи, ещё и обширный инфаркт!.. Почему же вы до сих пор не написали заявление о восстановлении в членстве? Ведь уже другие времена настали. Оттепель... Многих восстановили.

– После двух исключений, честно говоря, не хочется унижаться.

– Зачем унижаться? Ни перед кем унижаться вам не надо. Но восстановиться просто необходимо! И пенсию нормальную оформить. И кисти, краски покупать со скидкой, как и положено профессиональному художнику. Вы имеете на это право!

* * *

Так, в разговоре, они дошли до Кадашевской набережной. И Каптерев предложил Куприну зайти, посмотреть его последние работы.

Куприн ожидал увидеть что-то печальное, даже депрессивное, и был поражён свежестью и яркостью каптеревских картин... Каптерев был верен себе!

Куприн был поражён так же и тем, что Каптерев живёт в жуткой коммуналке, никогда не имел своей мастерской и никогда не пытался улучшить свои жилищные условия.

– Одному мне вполне достаточно этих квадратных метров, – сказал Каптерев.

– А вас кто-нибудь навещает?.. навещал во время болезни?

– Одна добрая знакомая.

– А из МОССХа?

– Это было бы небезопасно для навещающих.

– Что вы имеете в виду? – не понял Куприн.

– Навещать исключённого – это как навещать заключённого. Можно испортить себе репутацию и карьеру.

– Валерий Всеволодович, дорогой вы мой, после 53-го года в стране другая эпоха настала. Будем срочно исправлять ваше положение! А для этого вам надо, не откладывая, написать заявление и автобиографию. А я тем временем переговорю с Фаворским и Кузнецовым...

* * *

Ну, это оказалось не так-то просто! Заявление он вообще выдавить из себя не смог.

Что писать? «Прошу меня, негодного, простить и восстановить?» Или: «Прошу меня принять в члены МОССХа, как будто меня там никогда прежде и не было?»

Куприн, по телефону:

– Валерий Всеволодович, не терзайте себя, заявление я сам напишу, от своего имени. Но автобиографию-то напишите, вам есть что написать. А я через два дня зайду, захвачу и отнесу в МОССХ.

Да, ему было что написать...

АВТОБИОГРАФИЯ ВАЛЕРИЯ КАПТЕРЕВА

Я родился в 1900 году в Москве.

Отец мой был инженер-механик. До революции работал по специальности. В 1914 году был призван в Армию. После Октябрьской революции перешёл в Красную Армию, а затем служил в разных учреждениях. Последние годы перед смертью (1934) служил в Авиастрое.

Я учился в московской гимназии, которую кончил в 1918 году. По окончании поступил в Первые свободные художественные мастерские. Окончил ВХУТЕИН в 1925 году по живописному факультету в мастерской А.В. Шевченко.

Как художник участвовал в обществах «Цех живописцев» (1925-1929), «Бытие» (1929-1930), Общество московских художников. После реорганизации обществ в 1932 году был принят в МОССХ, в котором состоял семнадцать лет, до конца 1949 года. Участвовал до войны почти во всех московских, всесоюзных и других выставках ВОКСа. Выставлялся на выставках «Цеха живописцев», обществ «Бытие», «Всекохудожник». Юбилейных: «10 лет Советской власти», «15-летие Советской власти» в Москве и Ленинграде, в выставках цветной гравюры и «Индустрии социализма». Мои работы с выставок покупались Центральной закупочной комиссией, Музеем изобразительных искусств имени А.С.Пушкина, Центральным музеем природоведения, музеями Сталинабада, Алма-Аты и т.д.

Интересуясь Средней Азией, я в продолжение многих лет работал как в экспедициях, так и в самостоятельных поездках в Среднюю Азию. Первая поездка в студенческие годы в 1920-1921 году в Тургайской экспедиции. В 1926 году в ботанической экспедиции в Джунгарский Алатау. В 1930 году в высокогорной экспедиции Алма-Атинского музея. В 1931 году в геологической экспедиции Чимкент-Ташкент. В 1932-1933 участвовал в большой Памирской экспедиции Академии наук СССР. В 1934-1935 в различных поездках по договорам ездил в Узбекистан, Таджикистан и Казахстан.

В 1941 году я был эвакуирован орг.комитетом Художественного фонда и жил в Алма-Ате, где был призван в Красную Армию, но затем освобождён, как ограниченно годный и в дальнейшем пользовался бронёй оргкомитета ССХ СССР. В Алма-Ате жил до 1944 года, работал как художник и участвовал в выставках. Работы этих лет «Казахская семья готовит подарки фронту» и другие приобретены Казахским музеем. В 1943 году по заданию Совнаркома Казахской ССР ездил по сбору народного творчества в Джамбульский район.

В 1944-1945 годах работал в должности главного художника в Московском художественно-промышленном институте по разделу лаковой живописи и ездил по заданию института в казахскую ССР по изучению художественных промыслов Казахстана.

С конца 1945 года работал только как художник, регулярно сдавал свои работы на совет в Живописно-Художественный комбинат МХФ.

По общественной работе был председателем Правления общества «Цех живописцев» (1925-1929). Далее, в моей экспедиционной работе по Средней Азии и во время войны, в Алма-Ате был членом Правления Художественного фонда Казахстана и членом военно-шефской комиссии Союза художников. В настоящее время состою членом соцстраха Художественного комбината МХФ.

Выполненные за последние годы работы (пейзажи и натюрморты) приобретены через МТХ и Салон Живописно-производственного комбината рабочими клубами, санаториями и т.д.

В течение 33-х лет моей творческой деятельности в области живописи я старался, как и теперь, принимать активное участие в жизни изобразительного искусства. Вместе с другими художниками, как член творческого союза, я работал и работаю для своего народа, и считаю, что решение бывшего Правления МОССХ о моём отчислении из состава членом МОССХ было неправильным.

В.Каптерев,
11.11.1957,
Москва

* * *

Куприн, как и обещал, зашёл через два дня.

Прочёл...

– Да, богатая у вас биография! Где вы только не побывали... Даже на Памире, подумать только! Я вам завидую. Мне уж там не побывать... И написали всё прекрасно. Только, Валерий Всеволодович, надо некоторые фразы немного подкорректировать. Для пользы дела.

– А вы сказали, что эпоха уже другая, – усмехнулся Валерий.

– Но вы же понимаете: не на сто процентов она другая. Не волнуйтесь только, пожалуйста. Сделайте это отрешённо, без эмоций, вам ни к чему лишние волнения... Вот здесь, где у вас сказано «в жизни изобразительного искусства», впишите, пожалуйста: советского изобразительного искусства. Далее... «вместе с другими художниками» – впишите, пожалуйста: советскими художниками... А здесь, где вы очень хорошо и эмоционально сказали, что работаете для своего народа, добавьте, пожалуйста: овладевая методом социалистического реализма.

– Александр Васильевич, но это же полная ерунда! Какой из меня советский художник?

– Дорогой Валерий Всеволодович, мы в этой стране все – советские. Такая у нас теперь национальность, одна – на всех. Жители Страны Советов называются советские. А как же еще? Кстати, точно так же поступили и в США. У них там все, независимо от национальности, – американцы. По-моему, удобно, логично и практично. Да и потом: вряд ли кто-нибудь мог бы назвать вас антисоветским художником. В ваших пейзажах и натюрмортах решительно ничего антисоветского я не нахожу!

– Но где вы видите у меня стремление к соцреализму?

– Поскольку я не нахожу в ваших работах ни кубизма, ни футуризма, ни постмодернизма, ни каких-либо других «измов», я смело могу назвать их реалистическими – ваши пейзажи и натюрморты. А реализм в нашей стране с некоторых пор употребляется только с приставкой «соц». Ну, не существует в нашей стране другого реализма! Что ж теперь поделаешь? Валерий Всеволодович, голубчик, отнеситесь к этому с юмором. Давайте посмеёмся вместе... И, пожалуйста, уберите в конце фразу о том, что вы не согласны с исключением. Зачем дразнить гусей? Лучше напишите что-нибудь умиротворяющее, ну что-то вроде: «пересмотрел свои взгляды», или – «пересмотрел свои художественные принципы»... Для пользы дела. И непременно напишите о своей болезни сердца, про инфаркт. И про то, что вам запрещено работать.

– Это унизительно. И как-то жалко звучит. А я не привык жаловаться, это не в моём характере.

– Если бы это было в вашем характере, то все бы давно уже знали, что вы живёте на хлебе и воде, экономя гроши на краски... Уверяю вас: ничего жалкого и унизительного нет в том, чтобы написать об этом обстоятельстве вашей жизни. Нам с вами нужно добиться для вас нормальной пенсии. Вы имеете на это право!

Скрипя зубами, Валерий вписывал под диктовку Куприна необходимые «для пользы дела» формулировки...

Но не мог он написать ничего умиротворяющего! Не мог и не хотел. Никаких извинений и расшаркиваний. Оставил фразу о несогласии.

Куприн написал от своего имени заявление и отнёс всё это в МОССХ.

ЗАЯВЛЕНИЕ КУПРИНА

«В Президиум Правления МОССХа

Александра Васильевича КУПРИНА

Заявление

В 1949 году по неизвестным мне причинам художник Валерий Всеволодович КАПТЕРЕВ был отчислен от МОССХа.

Знаю его, как талантливого художника, очень много работавшего в области пейзажа и жанра. Картины его и рисунки в своё время выставлялись на Всесоюзной выставке, на Выставке «Индустрия социализма», «15 лет СССР» и других. Несколько его произведений были приобретены Центральной закупочной комиссией и музеями.

Считаю своим долгом предложить МОССХу исправить ошибку и восстановить т. КАПТЕРЕВА в членстве; тем более, что Валерий Всеволодович перенёс тяжёлую болезнь (инфаркт) и нуждается в помощи, как в материальной, так и моральной.

Подпись – А.Куприн

Москва, 24 ноября 1957 года»

На заявлении Куприна – приписка учёного секретаря МОССХа:

«Познакомившись с последними работами Валерия Всеволодовича, вполне присоединяюсь к мнению Александра Васильевича и считаю нужным срочно восстановить т. КАПТЕРЕВА В.В. в членстве МОССХа.

Подпись – Б.Яковлев

Москва, 27.XI – 57 г.»

* * *

За восстановление Валерия Каптерева в Союзе художников выступили два старых уважаемых живописца: Павел Кузнецов и Владимир Фаворский. Это сработало. Его восстановили. Это был самый конец 1957 года.

За время его отсутствия в этой организации, она потеряла одну букву «С», и теперь называлась – МОСХ. (Видимо, после войны с немцами всех стало коробить это сдвоенное «СС». Отряды «СС» – это были самые жестокие отряды фашистов).

* * *

Но, забегая наперёд, надо с грустью сказать, что Валерию Каптереву так и не было дозволено участвовать в выставках. Не было в дальнейшем его персональных выставок, не было и участия в выставках коллективных.

Современному читателю, человеку ХХI века, трудно представить, что были в нашей стране такие времена, причём, времена очень долгие, когда все художественные выставки были официальные, то есть – разрешённые и одобренные «свыше» – партийным начальством, руководством Союза художников. И к участию в выставках допускались, прежде всего, не талантливые художники, а правильные, те, кто состоял в коммунистической партии, или ещё каким-то образом угодил власти.

Даже после развенчания культа личности Сталина, остался культ Ленина, и коммунистическая партия по-прежнему диктовала всем гражданам страны, что им нужно думать, что любить и что ненавидеть.

Валерий Каптерев никогда никому не угождал. Это было глубоко противно его душе – идти на компромисс со своей совестью, даже если это и сулило бы ему процветание.

За годы опалы и забвения, он не сломался под давлением обстоятельств. В партию не вступил. Не стал играть в те неприглядные (мягко говоря) игры, в которые играли многие живописцы. Катерев жил бедно, трудно, но честно и чисто.

Посему клеймо опального художника осталось на Валерии Каптереве до конца жизни...

* * *

Пенсию ему дали очень скромную, хотя, по сравнению с последним десятилетием, он теперь казался себе зажиточным человеком. И эта пенсия была инвалидной, но больше прежней ровно на... стоимость билета до Симферополя!

А главное – он мог опять покупать картоны, краски и кисти со скидкой! Для него это было счастье.

В КРЫМ!

Весной пятьдесят восьмого он решил ехать в Крым. С точки зрения врачей, это было чистое безумие. Почти самоубийство. Но он решил: «Или пан – или пропал!» Он чувствовал, что в Крыму ему станет лучше, что из Крыма он вернётся здоровым. Верил, что в Крыму он начнёт по-настоящему работать. Как прежде – в полную силу.

Люся не могла решиться отпустить Валерия одного. Если бы в санаторий – это другое дело. Но просить путёвку в МОССХе Валерий не мог, он ведь только-только там восстановился. И начинать с просьбы о путёвке – это было ниже его достоинства. Слава Богу, что пенсию дали.

Значит, в Ялте ему предстояло искать жильё в частном секторе и самому заботиться о своём питании. Но его это не пугало. Что вообще могло его испугать? Он был уверен (точнее – надеялся), что всё будет хорошо. Московские врачи дали ему направление в ялтинскую курортную поликлинику – чтобы он регулярно наблюдался у кардиолога.

В ту, первую после инфаркта, крымскую поездку Люся сопровождала Валерия, взяв недельный отпуск в музее, и поручив любимого Дымка своей подруге.

Первый раз они ехали куда-то вместе. Уже осознав, что они – две половины нераздельного целого, – но всё ещё на «вы». Да, всё ещё на «вы»...

* * *

Они нашли в Ялте чистенькую и недорогую комнату на Загородном шоссе. Вокруг дома зеленел большой сад, половину сада занимал виноградник. По саду гулял задумчивый кот... Милая, интеллигентная хозяйка, Ольга Александровна Деревицкая, сразу вызвала у них дружественные чувства. Эти чувства были взаимны.

Были условия для работы. Валерий взял с собой холст, краски, кисти и очень надеялся хорошо поработать. Были и условия, чтобы он мог приготовить себе простую еду. Всё замечательно! А Люся, втайне от Валерия, заручилась обещанием Ольги Александровны на тот случай, что если (не дай Бог что-то!), то будет вызвана Валерию Всеволодовичу «скорая помощь», а ей, Люсе, будет тут же отправлена телеграмма.

Был конец мая, всё в саду цвело... Поздно вечером, накануне своего возвращения в Москву, Люся вышла в сад, стояла, запрокинув голову к звёздному небу, молилась, просила Небо о том, чтобы с Валерием всё было благополучно. Она стояла среди деревьев, тоненькая, как девочка, прекрасная и бесконечно родная, и эта живая картина буквально просилась на холст! Он знал, что непременно её напишет – «Портрет жены в ночном саду».

Валерий вспомнил, что эту картину он уже видел – видел своим внутренним зрением, девять лет назад – когда впервые пришёл к ней в Скатертный переулок, в мае 1949 года. Тогда, глядя на Люсю за роялем, на фоне окна, он неожиданно увидел за окном пышный южный сад... – и понял, что у них с Люсей есть будущее – в этом южном саду...

Теперь будущее стало настоящим.

Сколько может продлиться это чудесное настоящее? «Как Бог даст, – сказал он себе. – Не нам знать времена и сроки...»

* * *

И Крым подарил ему возрождение!..

Да, он написал «Портрет жены в ночном саду». И «Портрет жены за роялем».

Он ходил к морю, дышал простором... И чувствовал, что внутри бурлят замыслы и мечты, как это было в молодости...

ЖЕЛАНИЕ ПЕРЕМЕН

Его первая, после тридцатилетнего перерыва, поездка в Ялту в 1958 году породила страстную мечту там поселиться. Да, пора что-то менять в жизни. Именно в этом возрасте его отец переехал в Казань. А дед Александр Фёдорович даже в более солидном возрасте переехал в Грузию. Каптеревы никогда не ощущали бремени лет. Молодость души и лёгкость на подъём – это у них фамильное.

Его картина «Портрет жены в ночном саду» не давала ему покоя и требовала превращения мечты в реальность.

В 1959 году (ему 59 лет), он начинает хлопотать о переезде. Он мечтает обменять свою большую московскую комнату, с видом на Кремль, на какое-нибудь крошечное, но всё же отдельное жилище в Крыму, где-нибудь в Ялте или Ялтинском районе...

* * *

Но... врачи выносят заключение: Люсе Крым противопоказан. В Крым ей можно только в мае или в бархатный сезон. Летняя крымская жара и сырая ветреная южная зима будут для неё губительны...

* * *

1960 год. Вскоре ему исполнится шестьдесят лет, и в МОСХе должны будут пересчитать его пенсию. С учётом наступившего пенсионного возраста, пенсия может быть повышена. Ему смешно было слышать в свой адрес – «с учётом пенсионного возраста». И он терпеть не мог слово «пенсия», чаще он называл её стипендией, или получкой.

Итак, для перерасчёта пенсии, Валерий должен был представить в канцелярию МОСХа справки о своих гонорарах за все предыдущие годы. И справки о том, какими музеями были закуплены его картины.

Было просто получить эти сведения в Москве, в Художественном комбинате, куда он сдавал на реализацию в течение десяти лет свои работы.

Легко было написать в Государственный Музей изобразительных искусств им. Пушкина. Вскоре он получил справку о том, что в собрании гравюрного кабинета ГМИИ находятся восемь его монотипий.

* * *

Но очень, очень трудно было написать в Алма-Ату...

И всё же он написал. Скупо, без эмоций. Просто попросил выслать справку о своих работах, закупленных художественной галереей.

И получил ответ... В конверте лежала СПРАВКА.

«Казахская Государственная художественная галерея имени Т.Г. Шевченко

г. Алма-Ата, проспект Ленина, 14

2 февраля 1960 г., № 85

СПРАВКА

Дана настоящая Каптереву Валерию Всеволодовичу в том, что в 1936-37 г. Казахской Государственной художественной Галереей у него были приобретены следующие произведения:

Живопись:

Этюд, картон, масло, 28 х 21,5

Кочевье, картон, масло, 22,5 х 30

Кишлак под Чимкентом, картон, масло 22,5 х 30

Летом в горах Тарбоготая, картон, масло 21,5 х 30

В юрте, картон, масло 22 х 30,5

Девушка-казашка, холст, масло 55 х 44

Митинг женщин, холст, масло 43 х 53

Мечеть в Туркестане, холст, масло 44 х 64

Этюд окрестностей Алма-Аты, картон, масло 41 х 51

Вид развалин Туркестана, холст, масло 35 х 45

Две пряхи, фанера, масло 88 х 87

Общий вид Ачисая, холст, масло 77 х 88

Казах-радист, холст, масло 106 х 84

Юрты, холст, масло 74 х 100

Ачисай, вид на обогатительную фабрику, холст, масло 51х70

Каркаралинск, холст, масло 65 х 80

Стадо овец, фанера, масло 36 х 49

Лепсинская мельница, фанера, масло 39 х 50

Дорога в Ачисай, холст, масло 80 х 59

У юрты, фанера, масло, 79 х 47

Графика:

Девушка с гусём, монотипия, 36 х 28

Голова казашки, монотипия, 12,5 х 16,5

Старик-казах, монотипия, 16 х 13

Старик-казах, монотипия, 16 х 13

Уйгурка, монотипия, 16,5 х 13

Казашка с хлопком, монотипия, 16,5 х 12,5

Казах со снопом, монотипия, 16,5 х 12,5

Портрет Колымбаевой, монотипия, 16,5 х 12,5

Портрет молодого уйгура, монотипия, 16,5 х 14,5

Охотник с беркутом, монотипия, 33 х 24

Мечеть Тамерлана, бумага, сепия, кар. 24 х 32

Директор Галереи Плахотная (подпись)

Главный хранитель Вандровская (подпись)»

Плахотная и Вандровская – его давние, хорошие знакомые. Милые и образованные женщины. Искренне любящие живопись. Картины уничтожали при них. Небось, с их самоличными подписями на актах. Как же без этого? Всё должно быть по форме...

Никто ни словом не обмолвился о том, что случилось – о том, что работ этих уже давно нет. Ему нужна была справка о том, что музей приобрёл у него когда-то картины. Вот она, эта справка.

Но как они всё-таки могли?! Милые, образованные!..

Стоп, сказал он себе, стоп! При чём тут эти две женщины – как и все остальные работники галереи? При чём тут они?!

И всё же как бестрепетно была выдана эта справка... В то время, когда в архиве галереи лежит небось в какой-нибудь пыльной папке акт об уничтожении картин...

И он действительно лежал. (И лежит до сих пор.) Акт № 250 от 11 октября 1955 года. В котором сказано, что работы «списаны» по причине сильного повреждения и не представляющие собой художественной ценности. Он никогда не видел этого акта. И слава Богу, что не видел!

Он был огорчён, что они не выслали ему также справку о закупленных нескольких десятках рисунков. Он делал их в экспедициях специально для галереи, по договору с галереей. Рисунков было много, в самых разных техниках.

Ладно, не прислали, так не прислали...

И они ничего не сообщили ему об остальных его работах – ведь более сорока картин было отдано галерее в дар! Хотя что тут напишешь?..

Работы его в Алма-Ате уничтожались в два приёма. Сначала пошли в огонь те, которые он оставил в дар. А потом и эти, которые были закуплены.

Наверное, туда же пошли и рисунки – бумага горит хорошо...

К сожалению, они не написали ему (а могли бы) о том, что две картины всё же сохранились – «Девушка-казашка» и «Летом в горах Тарбагатая». И какие-то монотипии тоже уцелели. Могли бы написать ему об этом. Но, с другой стороны, можно ли обрадовать художника тем, что из шестидесяти четырёх его картин сохранилось ЦЕЛЫХ ДВЕ? Это прозвучало бы как издёвка...

Он их ни о чём больше не спросил. Ни о чём больше не просил. Никогда больше в этот город не писал.

Алма-Ата – это была рана в сердце, к которой лучше было не прикасаться...

ПРИЙТИ В СЕБЯ...

Люся в том же году вышла на пенсию и блаженствовала, потому что могла теперь (наконец-то!) жить в своём ритме: до четырёх утра читать, рисовать, а потом спать до полудня...

То, что не надо больше вставать по будильнику и ходить на службу, приводило её в полный восторг. Проснувшись в полдень, она тут же вспоминала об этом, и чувствовала себя совершенно счастливой...

Могла целый день ходить по городу, наслаждаясь свободой. Той свободой, которая была в самом начале жизни. И вкус которой был ею давно забыт... Теперь она его обретала вновь.

Она не чувствовала себя старухой, она не чувствовала себя даже чуть-чуть пожилой. Нет! Она шла по улице, лёгкая, светящаяся, молодая... На неё порой оглядывались юноши, но она этого не замечала.

И было радостно и горько, что только в пятьдесят пять лет она получила право дышать свободно, что только сейчас она, наконец, предоставлена сама себе. Что наконец-то может спокойно разобраться со своим творческим потенциалом, о котором так часто говорит ей Валерий. И решить – чем же ей надо заняться в этой удивительной, полной свободы и бесконечных возможностей, жизни?..

«Я должна, прежде всего, прийти в себя», – говорила она ему.

* * *

Три года ей понадобилось, чтобы прийти в себя. Прийти – к себе.

И когда ей исполнилось пятьдесят восемь, случилось чудо: она начала писать стихи!

К великому собственному удивлению. И к великой радости Валерия. Это было то, к чему он призывал её все эти годы, и в чём видел её призвание – конечно, литература! Хотя Валерий ожидал от неё рассказов, но пришли стихи. Стихи не любительские, не дамские, не альбомные. Это была поэзия высочайшего уровня!

Люся не писала до этого двадцать лет...

– Чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь! – сказал Валерий.

Свои стихи Люся стала подписывать девичьей фамилией – Окназова.

* * *

Он стал первым её читателем, внимательным и строгим. Первым и главным ценителем. Первым поклонником её творчества.

* * *

Но в эти годы произошло и ещё одно удивительное событие...

СОБЫТИЕ ДОЛГОЖДАННОЕ И НЕОЖИДАННОЕ

Люся стояла на коммунальной кухне на Кадашевской набережной и варила Валерию супчик. Соседки устроили страшный ор: кто она такая, чтобы варить тут супы?! Чужой женщине не место на коммунальной кухне!

Хотя Люся уже девять лет вежливо здоровалась со всеми этими тётками и полагала, что она давно здесь не чужая, и уже не раз варила здесь супчики, но соседки никак не признавали её – эту красотку-балерину. Да и как им было признать её? Разве могут жучихи-навозницы признать бабочку?..

Сегодня у них был какой-то особый прилив ненависти.

Крик на кухне стоял страшный, а она со слезами на глазах всё же пыталась доварить свой супчик... Валерий возник на кухне грозный, как Зевс, его голубые глаза были белыми от гнева, Люся сама испугалась его... Но ещё больше – за него! Господи, разве ему можно после инфаркта так волноваться?!

– Не сссметь!.. – прорычал он, сжимая в ярости кулаки. – Никому не сссметь! так! разговаривать с моей женой!..

В кухне воцарилась мёртвая тишина.

...Когда они вернулись в его комнату, они долго молчали, пытаясь осознать то, что произошло. Наконец, она осмелилась задать вопрос:

– Валерий, это была шутка?

– Нет! – резко ответил он.

– Тогда почему вы на меня злитесь?

– Я злюсь не на вас, а на себя.

– За что?

– За то, что столько лет не решался сказать вам об этом...

* * *

Десять лет они шли к осознанию того, что они не просто друзья, не просто очень близкие друзья, не просто самые близкие друзья. А муж и жена. Две половины одного целого. Десять лет понадобилось на то, чтобы разрушить их обоюдный страх перед браком.

Но страх постепенно стёрся в прах, в ничто...

И впереди у них была ещё большая жизнь вместе – целых двадцать лет!

Часть 5
ОБРЕТЕНИЕ НОВОГО «Я»

НАКОНЕЦ-ТО ВМЕСТЕ

1960 год.

Валерий загорается идеей перебраться в Баку! Ведь Люся мечтала когда-то переехать в Баку? Мечтала!

Он едет в Баку на разведку...

Потом они едут в Баку вместе – и она опять видит свой любимый Каспий, опять ощущает приветливость и доброту местных жителей, их безграничное гостеприимство, опять общается с чудными азербайджанскими детьми. «Боже, какие у этих детей глаза! Как у ангелов! Я ни у кого и никогда таких глаз больше не видела...» – будет вспоминать она и через много лет.

Доброта окружающих людей, тёплый климат, изобилие дешёвых фруктов... Единственное, что её печалит – это то, что придётся расстаться с московскими друзьями, которых она наживала более тридцати лет, и без которых она уже не мыслит своей жизни.

Московские друзья все в ужасе, что Люся и Валерий задумали перебраться в Баку. Их всячески отговаривают. Люся колеблется... И, вместе с тем, она уже почти согласна. Впереди у них с Валерием – новая жизнь!.. Это так заманчиво! А друзья будут приезжать к ним в гости, есть от пуза дешёвые фрукты и плескаться в тёплом Каспийском море – это же так здорово!..

Может, они и решились бы на такую кардинальную перемену в своей жизни, если бы не его второй инфаркт. И хотя это был не обширный инфаркт, гораздо легче первого, но всё равно это было грозным предупреждением: Валерий ясно осознал, что может потратить на хлопоты по обмену жилья и на сам переезд последние силы – и Люся останется в чужом краю совершенно одна...

На этом тема переезда была закрыта.

* * *

Но они много ездили вместе.

Ездили в Армению – в гости к художнику Бабкену Адамовичу Колозяну, с которым Каптерев случайно познакомился в Москве и мгновенно сдружился. Ездили просто в гости. Уже без прицела на переезд.

И так же, как Люся горячо, ещё с молодости, полюбила бакинцев, так она теперь влюбилась в армян. Всё стало близким и родным для неё. Когда они жили в гостеприимном доме Колозяна в Аштараке, среди дивных гор, и он водил их в старинную армянскую церковь неподалёку от таинственного ущелья, Люся сама ловила себя на мысли: «Вот бы здесь поселиться навеки!..» И видела по глазам Валерия, что он думает о том же...

После этих поездок она стала запоем читать переводную азербайджанскую, армянскую, иранскую, персидскую поэзию – для неё открылся новый, удивительный мир. Точнее – миры!.. Она и сама стала пробовать свои силы в переводе.

* * *

А ещё у них был Дагестан, знаменитый аул Кубачи, женщины в тёмных одеждах на узких улочках, с большими кувшинами на плечах... Мальчишки, запускающие воздушных змеев с плоской крыши сакли...

И везде-то им хотелось остаться, прожить здесь одну из жизней... Ах, если бы этих жизней было много!.. И везде Валерий писал, писал жадно, делал наброски, этюды.

Особенно его привлекали женские лица. Полюбив Люсю, он приобрёл редкую для мужчины способность – глубоко проникать в женскую душу. Ему открылся удивительный, непостижимый, чарующий мир женской души. Точнее – миры!..

Превознося Люсю очень высоко, он превозносил теперь всех женщин. Женщин Каптерев считал намного более сложными и утончёнными – лучшими созданиями Бога. Мужчина рядом с женщиной – существо довольно грубое и порой примитивное. И если раньше Каптерев женщин почти не замечал, то теперь он преклонялся перед ними, он пел им хвалу в своих картинах...

* * *

Будут совместные поездки в Ялту, в Восточный Крым.

В Старом Крыму они познакомятся с Ниной Николаевной Грин, женой их любимого писателя – Александра Грина. И будут дружить с Ниной Николаевной до конца её жизни.

А тема Алых Парусов будет много лет владеть творческим воображением Каптерева, не давать ему покоя, проситься на картон вновь и вновь...

Ему было шестьдесят лет, а он рисовал Ассоль и Алые Паруса... И в образе Ассоль трудно было не узнать худенькую, нежную Люсю...

Да, художнику шёл седьмой десяток, но был он молод душой, даже юн, и переживал свою первую в жизни любовь!

Оказывается, так бывает...

* * *

А 2 марта 1962 года, в снежный, солнечный, тёплый, пушистый день, полный нежного курлыканья голубей и сладкого запаха первой мимозы, они сходили в районное отделение ЗАГСа и зарегистрировали свой брак. Она оставила фамилию Пиотровская. Он не возражал.

Работница ЗАГСа поздравила их. Они смущённо улыбнулись ей и друг другу. Молодожёны.

Взволнованные, они вышли под тёплый, пушистый снежок…

Ей было 57 лет, ему – 62 года.

Они стояли в скверике на Кадашевской и кормили своих голубей...

* * *

Он вставал рано, работал пару часов, стараясь двигаться по-кошачьи бесшумно, чтобы не потревожить её сон, а потом уходил по делам. А Люся-сова спала до полудня...

Уходя, он оставлял ей трогательные записки. Вот одна из них:

«Милая, пушистая Кошка!

Прости меня за грязь вокруг.

Подогрей пирог и съешь его.

Днём поджарь себе – или сделай отварное – мясо. ЭТО ПОЛЕЗНО ТЕБЕ!

Обязательно.

Если не найдёшь рис и морс – не надо.

ОБОЙДЁМСЯ.

За подстаканниками поедем в другой раз.

Целую.

В.»

Сколько заботы и нежности в этой короткой записочке!..

А это – её стихо-записка, оставленная на столе ночью:

«У меня под ногами земля, а над головой – небо бесконечности.

У меня есть стихи, звёзды и окна. И пять человеческих чувств... А может быть, их больше, но об этом я ничего не знаю...

В руках я держу ветку сирени и книгу.

На столе у меня хлеб, а за столом – друг...

Кто же может быть счастливее меня в этой жизни?»

Никто. Счастливее Люси не было никого. Потому что редко, очень редко человек находит то счастье, которое ищет... Она – нашла.

* * *

Она стала поэтом – потому что он был рядом. Его строгая, требовательная любовь сосредоточила её на главном. А главным для него было – чтобы она осуществила своё призвание. Чтобы раскрыла весь свой творческий потенциал.

Он написал свои лучшие картины, создал свой уникальный живописный мир, свою Итаку – потому что она, Люся, была рядом. Потому что только рядом с ней он обрёл полную творческую свободу. Он был свободен внутренне всегда. Но трудно лететь, махая лишь одним крылом. Люся стала его вторым крылом...

* * *

Они перевезли на Кадашевку её скромные пожитки: раскладушку, рояль, несколько стопок книг и старую пишущую машинку.

Её раскадушка очень уютно разместилась вдоль полотна «Москва» Лентулова. Рояль занял правый пустующий угол комнаты. Тут же, рядом, на табурете поселилась машинка. Как будто так всегда и было...

* * *

Люся хорошо печатала, и когда-то это был её дополнительный заработок – там, на Скатертном, когда у неё был Дымок, и надо было зарабатывать дополнительные монетки для прокорма любимого пушистого существа. Но эта работа её сильно изматывала. Ещё Люся временами аккомпанировала на уроках бальных танцев, отчего очень уставала. Но делала это тоже ради Дымка, которого любила как своего ребёнка. У Дымка, особенно после мартовских прогулок, «был мощный аппетит», а её крошечной музейной зарплаты катастрофически не хватало.

Но сейчас Дымка уже не было... Он умер от старости год назад, и Люся о нём сильно тосковала. Завести кота на Кадашевке – это означало обзавестись дополнительными проблемами с соседями. К тому же – четвёртый этаж. А кошки такие вольные животные! В Скатертном, где окно Люсиной комнаты было на уровне тротуара, Дымок отправлялся на прогулку, выпрыгивая в форточку, – всегда, когда пожелает его кошачья душа. И возвращался таким же образом.

К сожалению, Люся и Валерий, любя и обожая кошек, не могли себе позволить такую простую тёплую радость...

* * *

После того, как она переселилась на Кадашевку, ей пришлось сдать свою комнату в Скатертном переулке. Семья в ту пору не имела права иметь два жилья.

Таким образом, она лишилась своей «норки», где могла уединиться для творчества.

Валерий по этому поводу очень переживал.

* * *

Люся делала изумительные бусы из хлеба!

Она сама придумала технологию: сначала делала плотные шарики из хлебного мякиша, используя исключительно «рижский» хлеб, – он обладал какими-то особыми лепильными свойствами. Потом насаживала бусины на спички и хорошенько, в течение нескольких дней, просушивала. Потом наносила фон и опять просушивала. Затем расписывала бусины тонюсенькой кисточкой, как виртуозный японский калиграф...

Опять просушивала... А в конце покрывала их лаком. Каждая нитка бус была настоящим произведением искусства!

Валерий высоко ценил художественный вкус Люси, её чувство цвета, изящество её рисунка и умение создавать на маленькой бусине целый мир...

* * *

К Люсе приходили заказчицы – её приятельницы. А те приводили своих знакомых.

Все приходящие заказчики бус, или просто друзья и знакомые (а их у Люси было много), тут же приобщались живописи Каптерева. И вскоре приходили вновь, приводя с собой своих друзей и знакомых...

Валерия всё это радовало, хотя в душе он себя чувствовал по-прежнему исихатом. Ежевечерние приходы друзей были для него по первоначалу несколько утомительны. Очень не сразу он воспринял это как часть своей работы.

Но со временем это стало его насущной потребностью. И он даже завёл тетрадь для отзывов – толстую общую тетрадь, он её назвал «Книга автографов». Желающие писали в эту книгу свои впечатления и мысли после просмотра его картин.

Ему это было очень важно.

Он потом не раз перечитывал отзывы, был счастлив, находя понимание, видя благодарность зрителей. Когда заполнялась очередная общая тетрадь, он заводил следующую.

Сохранилось четыре тетради. И это – замечательные свидетельства того, насколько художник Валерий Каптерев был нужен людям и любим. И какое ошеломляющее впечатление производила на зрителей его живопись!

* * *

Порой кто-нибудь из приходящих выражал желание приобрести какую-нибудь картину. Но сделать это было не всегда просто...

Если картину хотел купить старый добрый друг, то происходили настоящие битвы: друг хотел за картину заплатить, а Каптерев хотел её подарить. После долгих приперательств, сходились на какой-то мизерной, чисто символической цене.

* * *

Постепенно, с годами, они с Люсей создали Каптеревский круг. Который по духу напоминал Валерию тот Каптеревский круг, который был у него в детстве... Но там все были связаны родственными узами, а здесь – только духовными, дружественными.

Можно сказать, что этот тёплый круг друзей возник именно благодаря Люсе, её открытости людям, её общительности, её страстному желанию, чтобы картины Валерия Каптерева видели люди!

Получилась семья, большая семья друзей, которая с годами ширилась...

НАДОЛГО В ЯЛТУ

Почему Каптерев так часто и порой надолго уезжал в Ялту? – По многим причинам.

Во-первых, он не мог без движения. Ему непременно нужно было двигаться, нужны были новые впечатления – чтобы писать, и чтобы нормально себя чувствовать. И когда ему дали пенсию чуть-чуть больше инвалидной, но на которую он уже привык жить, то теперь он казался себе настоящим богачом. Он мог, в течение зимы, понемногу откладывать на оплату крымского жилища – какой-нибудь скромной комнатки в частном секторе.

А ещё потому он уезжал – чтобы Люся могла жить в своём ритме. Это для него было очень важно: чтобы она могла писать. А писала Люся-сова по ночам. К сожалению, в их безумной коммуналке уйти ночью на кухню, чтобы там уединиться и поработать, было невозможно.

* * *

Перед каждой очередной поездкой в Крым, он обычно брал в МОСХе удостоверение, однотипное из года в год, менялись только подписи секретарей внизу.

«21 сентября 1965 г.

Удостоверение

Настоящее удостоверение дано члену Московского отделения Союза художников РСФСР тов. КАПТЕРЕВУ Валерию Всеволодовичу, членский билет № 5049, в том, что он выезжает в Восточный Крым, Ялту и Херсонес для сбора этюдного материала и зарисовок к предстоящим художественным выставкам.

МОСХ просит местные организации оказывать тов. Каптереву В.В. содействие в его творческой работе.

Удостоверение действительно с 22 сентября 1965 г. по 30 января 1966 г.

Уч. секретарь Правления

Московского отделения Союза художников РСФСР

Э.Л. Седаш

Инспектор: Е.Ф. Лаврова»

Такие удостоверения давали возможность работать беспрепятственно на раскопках, посещать бесплатно, или хотя бы со скидкой, музеи. Вот, пожалуй, и всё.

В этот раз удостоверение выдал Эрик Леонидович Седаш, замечательный, интеллигентный человек и большой поклонник живописи Валерия Каптерева. Вскоре они крепко подружатся. Так что и в «лягушатнике» были хорошие люди!

* * *

Когда Люсе позволяло здоровье, когда получалось «накопить монеток», и когда в Крыму спадала жара, она тоже иногда, ненадолго, приезжала к нему. И он тогда был счастлив.

* * *

1961 год. Это год, когда родился новый Каптерев! И это произошло в Крыму. Он писал жадно и страстно, как в молодости. Он нашёл свой новый живописный язык...

Он нашёл свою Итаку! Ему был 61 год.

* * *

Часто, месяцами, они жили в разлуке. Но были письма...

У них был уговор: писать как можно чаще, как можно подробнее, и, главное, – ничего не утаивать друг от друга (это касалось, прежде всего, здоровья). Отчёта о здоровье они требовали друг у друга постоянно. Если такого не получали, то начиналась паника – то у него, то у неё...

Он постоянно ждал её писем. Ожидание писем от Люси – было очень важной составляющей его крымской жизни.

И она скучала о нём и тоже ждала. Порой они по-детски упрекали друг друга в том, что ответы приходят не регулярно, хотя писали они регулярно, просто письма шли долго, иногда с задержками, письма иногда терялись, на письма, бывало, покушались соседи по коммунальной квартире...

Они писали подробные и обстоятельные письма. Писали взволнованные и короткие. Писали быстрые, деловые. Слали открытки и, порой, телеграммы... Ведь никакого другого способа общения у них не было. На телефонные разговоры не было средств.

ЕЁ ПИСЬМА

Из её писем он узнавал все московские новости и новости её жизни: сделала нитку новых бус, написала новое стихотворение, прочла интересную книгу, побывала на концерте Рихтера, Рихтер был, как всегда, великолепен... С радостью сообщает, что через знакомого доктора удалось достать пузырёк страшно дефицитного валокордина, который она сохранит для Валерия. А ещё – развела в трёх банках на подоконнике «огород», и теперь каждое утро съедает пёрышко зелёного лука. Советует и Валерию развести в крымском саду такой огородец. По утрам исправно кормит «их голубей». Просит прощения, что смогла достать только три лимона, и её передачка Валерию с оказией оказалась такой скромной... Просит его написать подробнее о знакомстве с Василием Гроссманом, ей очень интересно! Сообщает о том, что заходили на огонёк Ростислав Барто с женой, очень мило пообщались; а ещё пришло письмо от Антощенко; а ещё звонил Отаров и передаёт Валерию большой привет. В каждом её письме – половину последней страницы занимают приветы от многочисленных друзей и знакомых.

В семейном архиве Каптерева-Окназовой десятки её писем, адресованных Валерию на разных этапах их жизни. Это – великолепная проза. Проза поэта. Это – яркое свидетельство удивительного содружества двух творческих личностей.

Письма Людмилы Фёдоровны мужу (так же, как и её письма отцу, Фёдору Окназову) ждут своего издателя. В этой книге, к сожалению, невозможно поместить всё эпистолярное наследие Людмилы Окназовой, но невозможно и не процитировать хотя бы некоторые из её писем, адресованных Валерию Каптереву.

ПИСЬМО ЛЮДМИЛЫ – ВАЛЕРИЮ
с Кадашевской набережной – в Ялту

6 июня 1963
№13

Дорогой Валерка!

Мне кажется, я никогда не говорила тебе о том, как мне хорошо в твоей комнатке. Мне действительно хорошо и, без всяких преувеличений, могу сказать, что я, конечно, счастливая, потому что лучшего мне не хочется...

Вообще, комната эта – особенная. В ней есть всё для счастья и, кроме того, в ней можно совершать путешествия по всем странам и даже по всем планетам. Когда пристально всматриваешься в неё, она начинает раскрываться, звучать, светиться, рассказывать сказки, утешать... Комната очень добра, щедра.

Я не задумывалась над тем, почему я её так люблю. Мне кажется, причиной этому полная свобода, которая обнимает тебя, как только ты переступаешь её порог. Ты подходишь к двери, как к «калитке в стене» – и вступаешь в прекрасный независимый мир. За дверью остаётся нечто вроде калош: тупое, обыденное, хотя и необходимое для существования, и комната принимает тебя с таинственным выражением своих стен, включает в свой ритм и атмосферу...

Не всех людей принимает она одинаково. Для того, чтобы она раскрылась, надо быть самим собой... И ещё она не терпит пустых разговоров. Иногда она закрывается, и тогда пришедшие ничего не поймут, ничего не увидят... Она может даже просто выпроводить человека, вносящего диссонанс своей буржуазной ограниченностью, или враждебностью к живущим в ней...

Ты, наверное, знал всё о Комнате, но скрывал от меня, хитрый Кот... Я хотела бы, если бы не утеряла этой способности, написать стихи, об огромном небе этой Комнаты, о заряженных электричеством и озоном тучах, проносящихся сквозь неё, о бронзовых и красных закатах, о бесконечности звёздных лучей, в ней пересекающихся, и о том, как плещется море у стен, обдавая брызгами счастливого Арнольда*, и живующую на нём «братию»... А окна – два шестикрылых серафима, сквозь которые вплывают в комнату огромные дома, как теплоходы, полные огней, идущие в сумерках... Или красные, «монеткой» закатного солнца на куполах «Ивана», точно такие же, какие плавали в бокалах вина у Зинаиды Петровны...**

Ленка принесла большой букет лиловой и белой сирени (последней, московской сирени), запаху её тесно в комнате. И вот я – роскошествую. В квартире – никого.

Написала две мелодии: одну на Юлькин текст, другую от себя – «Дождь и птица»...

Приходят часы заката и начинается ТВОЙ час. На стенах вспыхивают костры твоей живописи. Я сажусь на диван и молча смотрю и слушаю музыку спектра: так бывает каждый солнечный вечер. Это особые минуты: без мыслей о мелком, без суеты. Я говорю с тобой. Иногда спрашиваю...

Приехала Елена Фёд. из Херсонеса. Позавчера они были у меня вместе с Петей Чевельчой. Состоялась бурная дискуссия о жизни, смерти и искусстве. В первый раз я увидела, как Петя выходит из себя. Он – прелесть. Принёс мне почитать твоё письмо. Сказал, что написал тебе разъяснительное письмо насчёт обложки с твоей работой.*** Я с нетерпением жду тиража и очень радуюсь твоей удаче.

Пиши, поправляйся, будь осторожней.

Люся.

(Следует куча приветов ВК от друзей).

Ялтинцам привет от меня.

* Арнольдом ЛО называла свой рояль. А «братия» – это любимые ею крымские ракушки и камушки, живущие на чёрном крыле Арнольда.

** Зинаида Петровна – двоюродная сестра ВК.

*** ВК делал обложку для книги Лидии Обуховой.

* * *

Из этого письма явственно видно, что Людмила Фёдоровна перебралась к Валерию Всеволодовичу на Кадашевскую набережную не так давно. Из своего полутёмного полуподвала, в котором она прожила тридцать лет, видя за окном лишь тротуар и ноги прохожих, – она теперь вознеслась почти к небу! Не «почти» – а так оно и было.

Только здесь, в мире Валерия, где её обнимала «полная свобода», где небо смотрело в огромные окна-серафимы – закаты и звёзды, полыхающие купола Кремля, а под окнами ласково плескалось море Водоотводного канала... – только здесь она начала писать стихи. Совсем-совсем недавно... И ещё не вполне уверена, что не утратит этой способности. Не уверена, что сможет написать стихи о «его комнатке». Она пока ещё ищет себя в музыке...

Она пока ещё не отдаёт себе отчёта в том, что Призвание Поэта уже постучало в её сердце, настойчиво и неотвратимо. И те стихи, которые уже случились, они случились не случайно. Отные это и есть её подлинная жизнь...

ЗНАЛА ЛИ ОНА О ЕГО ТАЙНЕ?

В начале своей работы над этой книгой, я не раз задавалась вопросом: а знала ли Людмила Фёдоровна о том, из какого рода Валерий Каптерев? Насколько он был откровенен с ней, насколько он ей доверял? И можно ли ей было доверить тайну, ведь она была таким открытым и доверчивым человеком?..

Людмила Фёдоровна любила дружить, у неё было множество добрых, старинных, близких друзей и подруг, с которыми она дружила годами, десятилетиями. И было такое ощущение, что никаких секретов у Люси от них нет. Казалось, что она – не из тех, кто может хранить тайны. Да и какие могут быть тайны от близких друзей?

И я думала: неужели он вынужден был хранить всё в себе?..

Но в одном из её писем я прочла фразу, которая пролила свет на все эти вопросы...

Вот она, эта фраза:

«Звонил Сергей Николаевич Каптерев и звал на сбор рода Каптеревых, который состоится, как всегда, у него дома. К сожалению, я не смогу пойти, потому что сильно простужена...»

Значит, всё знала... И тайны хранить умела. Стало быть, доверял он ей полностью.

* * *

Сергей Николаевич Каптерев, историк по образованию, – старший брат Павла Николаевича Каптерева, был репрессирован одновременно с братом в 1933 году, осуждён на десять лет лагерей, но в итоге провёл в ГУЛАГе двадцать три года! Видимо, будучи в лагере, получал дополнительные сроки...

В 1953 году, после смерти Сталина, был полностью реабилитирован. Но вышел на свободу только в 1956 году. Не так-то просто было в быстрые сроки оформить реабилитацию и вернуть по домам миллионы невинно осуждённых...

А Павел Николаевич Каптерев, по ходатайству Академии Наук, был выпущен из лагеря ещё до войны, но проживать в Москве ему было запрещено. Ведь он был судим дважды, то есть считался «рецидивистом». Он был приглашён на работу в Академию Наук, руководство Академии выхлопотало ему временную московскую прописку, он был принят на работу и... тут же отправлен в длительную, многолетнюю командировку в Сибирь, в Читинскую область, – для изучения всё той же вечной мерзлоты, которую они изучали на Сковородинской станции вместе с Павлом Флоренским...

Кстати, перед войной, в 1940 году в Москве была издана книга Н.И Быкова и П.Н. Каптерева «Вечная мерзлота и строительство на ней», в книгу анонимно вошли и материалы Павла Флоренского.

В Сибири Павел Каптерев пробыл до конца войны. По сути, это была ссылка. А может быть, таким образом его спасли?..

После войны Павел Николаевич преподавал в педагогическом институте города Иваново, потому что проживать в Москве ему так и не позволили, несмотря на ходатайства двух академиков – генетика Вавилова и офтальмолога Филатова. И лишь в 1953 году, после смерти Сталина, с Павла Каптерева была сняты судимости, и он, наконец, получил возможность вернуться домой, в Москву. В это же время выяснилось, что друг его, Павел Флоренский, переведённый из Сковородино на Соловки, для работы на йодовом производстве, в 1937 году был расстрелян... Для Павла Каптерева это известие стало сокрушительным ударом. Радость от возвращения домой обернулась болью и чувством вины.

Доктор биологических наук, доктор географических наук, магистр философии, Павел Николаевич Каптерев мог бы ещё много послужить науке. Но жизненные силы были подорваны, и через два года после возвращения в Москву, в 1955 году, Павел Каптерев умер. Ему было шестьдесят шесть лет.

Сергей Каптерев в это время ещё находился в лагере. Так что братьям не суждено было встретиться...

* * *

Вернувшись в 1956 году в Москву, Сергей Николаевич Каптерев стал по крупицам собирать род Каптеревых. Это было не так-то просто... Почти никого не осталось.

Легче всего оказалось найти Валерия Каптерева, который проживал по тому же адресу, по которому он проживал с 1914 года.

Потом Сергею Николаевичу удалось найти трёх дочерей Владимира Александровича Каптерева, который служил когда-то в Уфимской семинарии, преподавал там богословие. Это были Вера, Нина и Ксения – три двоюродные сёстры Валерия Всеволодовича – те самые, с которыми он, мальчиком, впервые встретился когда-то в Серпухове на именинах деда, за большим семейным столом... А потом – в зелёном уфимском саду...

Сёстры были старше Валерия, и когда он впервые увидел их, спустя почти целую жизнь, на сборе у Сергея Николаевича, то с трудом узнал в этих пожилых дамах озорных и смешливых Ниночку, Верочку и Ксению... Но только пока они не стали общаться!

Выяснилось, что нестарение души присуще не только мужчинам каптеревского рода, но и женщинам. Лёгкая ирония, самоирония, оптимизм, великолепное чувство юмора, тепло родственных чувств, которые никуда не делись, не выветрились за многие десятилетия, – всё это мгновенно сблизило этих уже немолодых людей, и они стали с упоением общаться, перезваниваться, поддерживать друг друга. А когда Валерий уезжал в Крым, он писал сёстрам письма, вернее – писал Ксении Владимировне, но мысленно адресовал письма всем сёстрам сразу. И Ксения Владимировна, получив от Валерия очередное послание, тут же зачитывала его сёстрам, и они живо обсуждали подробности крымской жизни «Робинзона», так Ксения шутливо называла брата.

После чего она отвечала обстоятельно и подробно, потому что ему важны были подробности жизни ЕГО СЕМЬИ. Нина и Ксения были одиноки, а у Веры были дочь, зять и внук Вадим – праправнук протоиерея Александра Фёдоровича Каптерева. Хотя фамилия у мальчика была, естественно, уже другая.

В архиве Валерия Всеволодовича сохранилось несколько писем Ксении Владимировны, из которых вырисовывается тот родственный круг, который удалось восстановить Сергею Николаевичу. Ещё он нашёл вдову богослова Бориса Александровича Каптерева – Любовь Васильевну Тихомирову, она уже была совсем старенькой, одинокой, и с ней проживала её воспитанница, которая везде Любовь Васильевну сопровождала. Нашлась и Зинаида Петровна – родная племянница Сергея Николаевича, дочь младшего брата Петра.

Зинаида Петровна была моложе всех в этой компании, ей было около сорока лет, поэтому, когда приходила зима, а с ней – неизбежный грипп, и все повально заболевали, такое случалось, то неутомимая Зинаида Петровна объезжала всех заболевших родственников и за всеми ухаживала. Если Валерия не было в Москве, а заболевала Людмила Фёдоровна, то Зинаида Петровна навещала, конечно, и её тоже.

Людмила Фёдоровна сразу же стала в каптеревском кругу своей, родной.

К сожалению, в письмах Ксении Владимировны нет даже намёка на то, как сложилась судьба её отца – Владимира Александровича, их дяди Бориса Александровича и Петра Николаевича Каптеревых? И многих других Каптеревых, проживавших в Москве до 1917 года.

И ещё много вопросов: почему все эти пожилые люди (за исключением Веры) бездетны? Сергей Николаевич и его жена тоже. Неужели у всех этих женщин были сыновья, и все сыновья погибли на войне? Или в лагерях?.. А где мужья всех этих одиноких женщин? В письмах Ксении Владимировны ничего не говорится о прошлом...

Лишь в одном из писем Ксения написала Валерию о том, что сестра Нина решила разобраться с архивом «дяди Игоря» (видимо, брат их матери), разобраться с негативами и фотографиями. И она, Ксения, тоже разобрала свои «художественные ценности» и решила отослать в Серпуховской исторический музей всё, что касается «серпуховского периода». То есть, отослать в Сепухов то, что, видимо, касается жизни их деда – Александра Фёдоровича Каптерева, жившего и работавшего много лет в Серпухове. К сожалению, оставить, передать на хранение, завещать свои «художественные ценности» ей было некому...

Из всех сестёр именно Ксения была Валерию ближе всех по духу, они по-настоящему дружили, он был с ней откровенен, она была в курсе его проблем и переживаний. Однажды, будучи в Ялте, он даже попросил у неё материальной помощи, когда совершенно обезденежел из-за того, что пришлось прибегнуть к платному лечению, а Люся в то время сама была больна. И сестра тут же откликнулась – и помогла брату.

Он помнил не только день рождения Ксении, но и день её именин – и трогательно поздравлял, а она удивлялась этому, потому что в те годы поздравлять друг друга с именинами было не принято. А Валерий всех родственников и близких друзей непременно поздравлял с именинами – с днём ангела!

Писем от Ксении не так уж много, но все их Валерий Всеволодович бережно сохранил.

У Валерия и сестёр было много общего – чисто каптеревская, неугасаемая с возрастом любознательность, почти детский интерес к миру и тёплая, трогательная забота друг о друге...

* * *

Когда в доме Сергея Николаевича собирались все, включая Людмилу Фёдоровну, то их было тринадцать человек.

Значит, те Каптеревы, кто остался в живых после всех катастроф и потрясений, нашли друг друга, общались, встречались, дружили... И Людмиле Фёдоровне посчастливилось видеть и знать этих удивительных людей – род Каптеревых!

Но Людмила Фёдоровна и Валерий Всеволодович умели хранить свою тайну...

КРИЗИС

1965-66 годы. На Валерия Каптерева обрушился жесточайший кризис...

Если кто-то думает, что если Художник встретил прекрасную женщину, и они полюбили друга, и у них взаимопонимание, то дальше всё будет легко и безоблачно, как в сказке, то этот человек глубоко заблуждается. Потому что так не бывает – чтобы легко и безоблачно. Именно тут и подстерегают людей испытания, когда они начинают строить Свой Дом Света. Тут-то и ополчаются на них силы тьмы... Тут-то и начинают силы тьмы раздирать любящих людей в разные стороны...

Лукавый начинает нашептывать Художнику, что молодость уже позади, а он так и не узнал самого главного – великих страстей, без которых жизнь – престна и бесцветна...

Лукавый нашептывает Художнику, что всё, что им создано, не стоит ровным счётом ни гроша...

Лукавый нашептывает Художнику, что ему никогда не сделать любимую женщину счастливой, что он может причинять ей только боль и страдания...

Лукавый вкладывает в душу Художника тяжёлое чувство вины и перед женой, и перед собственным призванием, и перед Богом.

* * *

Тяжелейший творческий и душевный кризис вынудил Каптерева бежать. Подальше ото всех! Бежать в холодную, зимнюю, пустынную Тавриду... То есть – в Крым.

Ему было так мучительно тяжело физически и морально, что было ощущение: скоро, скоро уже конец... Его больное сердце, в рубцах от двух инфарктов, не выдержит долго такого напряжения, такой сокрушительной тоски...

Но, как раненый гордый зверь, он не хотел умирать прилюдно. Пословица «на миру и смерть красна» казалась ему чрезвычайно глупой. Он был убеждён: страдать и умирать нужно в одиночестве. Не следует никому демонстрировать свою боль, свои страдания. Умирание – это не спектакль. Это – лишь наедине с Богом.

* * *

Свой побег в зимнюю Тавриду Каптерев называл «добровольным изгнанием». Он уехал в Ялту осенью 1965 года и прожил там до весны 1966 года.

Часто в ту осень и зиму он вспоминал своего любимого художника Поля Сезанна – его добровольное изгнание, его одинокую жизнь в Провансе...

Отголоски того, что с Валерием происходило тогда, зимой, в Ялте, можно прочесть в его письмах к Люсе. Да, он обещал ей писать подробно. Но то, что прочитывается в его письмах, – это только верхушка айсберга. Всю глубину страданий он пережил один, как настоящий мужчина, как тигр...

Всю глубину его страданий знал только Бог.

И – Валерий Каптерев смог справиться. С Божьей помощью.

Он не умер. Он мужественно преодолевал болезнь, которая стремилась его разрушить, и тоску, которая съедала его. Он заставил себя выйти к людям. Он опять стал общаться.

Он опять взял в руки кисть, и, хотя работа шла чрезвычайно медленно и трудно, он создал в ту драматическую зиму несколько полотен: «Крушение», «Роботы», «Портрет» и – «Алхимики», второе название этой работы «Рената и Рупрехт». Эта картина изумляла и потрясала тех, кто её видел...

* * *

Никогда ему не было так одиноко и тяжело, как в зиму 1965-66 годов в Ялте...

Но если бы он её не пережил, мы бы никогда не увидели его самых пронзительных картин – «Чёрный петух на берегу бушующего моря», «Одиночество», «Жёлтый лес», «Убиенный царевич», «Странник», «Ангел смерти», «Путь», «Христос»...

Его всегда, с юности, спасало чувство «всеединства мира», не давало дойти до края и заглянуть в ту пропасть экзестенциального одиночества, которое переживают многие и многие. Переживают, но, не владея ни словом, ни кистью, не могут об этом рассказать.

Чувство оставленности всеми. Даже Богом.

Падая в пропасть одиночества, мы так чувствуем... Кажется, что даже Бог оставил нас... И у кого-то появляется желание прекратить эту муку добровольно. Потому что нет больше сил терпеть! И кто-то накладывает на себя руки. А кто-то начинает пить водку, чтобы заглушить ужас богооставленности...

* * *

Без Бога Валерий Каптерев жить не мог. Без Бога всё утрачивало смысл. А смысл всё-таки был. Его не могло не быть! Поэтому даже самые трагические картины Каптерева не говорят о бессмысленности. Нет в них даже намёка на бессмысленность жизни и бессмысленность страдания.

Чем Художнику тяжелее жилось, тем сильнее духом он становился.

Потому что это был Валерий Каптерев.

Он всегда помнил: каждому из нас испытания даются по силам нашим...

ЕГО ПИСЬМА

Письма Валерия Каптерева жене Людмиле Окназовой – это документ эпохи. Эпохи, которая уже прошла. И её черты стремительно затушёвываются другими, новыми временами...

В той – далёкой уже эпохе (60-е годы ХХ века) не существовало мобильников, интернета, электронной почты с её стремительным перебрасыванием писем через границы и океаны. Люди писали письма ручкой и чернилами, обмакивая железное пёрышко в чернильницу, отчёго часто в письмах случались кляксы. Ручки-самописки – дорогая вещь, в ту пору они были далеко не у всех, у Каптеревых их не было. Шариковые ручки появились в обиходе только в конце шестидесятых. Поэтому Валерий и Люся писали письма чаще всего простым карандашом, на листочках, вырванных из самых дешёвых школьных тетрадей, или из блокнота. Вкладывали письма в конверты, заклеивали их, проведя кончиком языка по узкой полоске с сухим клеем (кто помнит кисловатый вкус клея на конвертах?..)

А потом письма опускали в гулкие почтовые ящики тёмно-синего цвета – и начинали ждать ответа, высчитывая дни... Ожидание ответа на письмо бывало порой долгим и трудным.

По сравнению с нынешней эпохой, та – прежняя – была почти нищенской, Но она была богата другим – человеческими отношениями.

Письма Валерия Каптерева – это свидетельство удивительной душевной чистоты и потрясающей силы духа того, кто их писал. По этим письмам видно, что Каптерев – это, безусловно, человек преодоления. Видно, как он ежедневно преодолевал свои болезни и немощи, тяготы скудного быта, хроническое безденежье, творческие кризисы и одиночество.

Нет, одиночество он не преодолевал, он его принимал, а порой и сознательно выбирал.

Письма Валерия Каптерева – это удивительно искренний, по-детски непосредственный рассказ о том, как художник живёт свою повседневную, очень простую на первый взгляд жизнь, из которой складываются его художественные впечатления и рождаются его удивительные картины...

Эти негромкие, немногословные, лишённые какого-либо пафоса письма – рассказ о нестяжании материальном, но только духовном. Это пример предельного аскетизма. И аскетизм здесь – как следствие выбора, перед которым стоит каждый человек. А творческий человек – тем более.

Никто, лучше этих писем, не расскажет о Валерии Каптереве – бедном, но бесконечно богатом, умеющим ценить в этой жизни каждый её день...

А ещё он любил свою жену, любил преданно и нежно, каждой своей мыслью, своим страстным, а порой мучительным и тревожным ожиданием её писем, своим непрестанным беспокойством о ней, своим восторгом, когда письмо, наконец, приходило, и, кроме листочка с письмом, в конверт были вложены её стихи...

В самых первых письмах они учились говорить друг другу «ты»...

По его письмам видно, за что он её любил, что он в ней ценил больше всего. Конечно, он понимал, что женат на женщине не от мира сего, поэтому он прощал ей забывчивость и рассеянность, и, порой, непонятливость, он терпеливо повторял ей, что именно нужно ему выслать, и где это нужно взять, или купить. Растолковывал многократно. Оттуда, из Ялты, напоминал, что нужно забрать бельё из прачечной (если сам до отъезда не успел это сделать), и уточнял, где именно лежит квитанция.

Он стремился по возможности оберегать её от быта. Уезжая надолго, старался всё обустроить в доме так, чтобы у неё, в его отсутствие, не было проблем. Чтобы она не отвлекалась от творчества на бытовые неурядицы. (Хотя уберечь её абсолютно от проблем и житейских тягот – было не в его силах, и в её письмах мы читаем о хронических заливаниях квартиры соседями сверху, о судебных тяжбах с коммунальными соседями, и так далее, и так далее...)

Надо сказать, что сам Валерий бытом совершенно не тяготился, он умел с ним ладить, умел вносить во всё элемент игры, расцвечивал быт своей фантазией художника... Кстати: не Люся ему пекла пироги, а он ей пёк, и его это ничуть не напрягало.

Он знал, что его жена ПОЭТ. Этим всё было сказано. Даже тогда, когда она ещё не начала писать в полную мощь, она всё равно была поэт, музыкант, балерина, художник – человек, оторванный от быта, от суеты, от грубой материи быта. Душой она была НАД всем этим. Хотя реальная жизнь требовала напряжения всех её физических сил...

К Люсиной забывчивости он относился, как можно относиться к погоде. Он прекрасно понимал: её забывчивость – это оборотная сторона самопогружённости, её сосредоточенности на поэтической работе...

Эти письма – наглядный пример того, как нужно уметь ценить в человеке ГЛАВНОЕ. А главным для него в Люсе было то, что Люся – ПОЭТ.

Эти письма – красноречивый урок того, как нужно принимать другого человека таким, каков он есть. Со всеми его особенностями.

Эти письма – свидетельство того, как можно глубоко любить, не говоря об этой любви лишних слов...

Часть 6
ПИСЬМА ВАЛЕРИЯ КАПТЕРЕВА
ЖЕНЕ ЛЮСЕ

1 июня 1958, Ялта
№ 1*

Дорогая Люся, сейчас «едущая в поезде».

Интересуюсь, как доехали до Симферополя, как сели в поезд, как устроились в купе.

Я чувствую себя хорошо. Прибрал комнату, натянул два холста, собираюсь идти на кардиограмму.

Белую розу вынул из красных и поставил в стаканчик. Роза-магнолия ещё не осыпалась.

Сегодня с утра снова туманы ползут с моря...

Огорчился, что Вы забыли нужную вещь – прованское масло. Придётся мне теперь везти, а оно Вам, вероятно, бы пригодилось.

В саду сегодня расцвели табаки белые и красные.

Юра нарисовал картинку: Мурзик ест бычка и одним глазом поглядывает на клюющих крошки воробьёв.

Пишите.

ВК

* Письмо отправлено из Ялты – вслед уехавшей в Москву Люсе. Адресовано на Новослободскую улицу, дом № 29, где, по приезде в Москву, намеревалась временно пожить ЛО – у своих друзей, так как, чтобы «накопить монеток» на поездку в Крым, она сдала на месяц свою комнату в Скатертном переулке.

Обратный адрес: Ялта, Загородное шоссе, дача Деревицкой – здесь Каптерев останавливался много раз в последующие годы.

3 июня 58 (почтовая открытка)

Люся, получил сегодня письмо с дороги.

Я чувствую себя очень хорошо. Начал писать этюды.

Сегодня был у Остапчук,* она нашла у меня улучшение кардиограммы. Также подтвердила это.

Несколько дней были туманы, а сегодня вновь чудесная погода. Сообщите, есть ли в Москве оливковое масло. Если нет, вышлю пузырёк почтой.

Пишу открытку на набережной у почты.

Привет всем. Пиши.

Валерий

* Остапчук – доктор-кардиолог в ялтинской курортной поликлинике, где ВК наблюдался, по совету московских врачей.

16 июня 58 г.

Люся,

наконец-то получил от Вас подробное письмо и более или менее узнал всякие московские новости.

Я беспокоюсь, как будет с получением пенсии. Мне уже пора брать билеты....

Погода стоит переменчивая. Магнолия ещё не распустилась. В саду появился новый жилец! Наверху кедра поселилась СОВА.

Писал этюды, но сейчас думаю некоторое время повременить и полежать на раскладушке, наблюдая сову. Очень интересная птица.

Хотел бы перед отъездом съездить в Алупку к Юмашеву,* а в Симеиз и другие места отложу до лучших времён.

Сегодня был у Остапчук, передал ей Ваш привет. Она сказала, что с сердцем неплохо, но посоветовала сейчас, когда погода очень изменчивая, и давление часто меняется, воздержаться от работы.

Пишите.

Валерий

* Юмашев Андрей Борисович (1901 г.р.) – знаменитый лётчик, совершивший перелёт через Северный полюс. Именно в этой роли (легендарного лётчика) побывал в разных странах. В Париже познакомился с Робертом Фальком, увлёкся живописью, брал у Фалька уроки, и, в итоге, стал неплохим художником. По возвращении Фалька в Москву в 37-ом году, всячески опекал его, помог в получении прекрасной мастерской.

Зимой Юмашевы жили обычно в Москве, а в тёплое время года – на собственной даче в Алупке.

11 июня 58 Ялта
№ 4

Люсенька!

Я с нетерпением жду Вашего подробного письма. Я устроил Вам большую канитель с пенсией, но ничего не поделаешь....

Погода в Ялте стоит неважная. Холодно, (правда, это для меня не плохо), идёт дождь и даже град. В горах выпал снег.

Я написал этюд с роялем. «Женщина в красном за игрой».* Пишу не очень много, чтобы не очень переутомляться. Сегодня вспомнил сюжет отроческих лет и написал сатира со свирелью под кипарисами...

Немного похудел за это время. Теперь убавил всего на 6 кг.

Сейчас стало много народу в столовой, и я стараюсь обедать дома. Как получу деньги за июнь, буду заказывать билет, это надо сделать за две недели. Думаю уехать в первых числах июля. Очень хочется ещё написать этюдов, я так мало сделал.

Помните ли Вы, что я просил найти в моём военном билете записку – телефон армянского художника,** позвонить и узнать для меня адрес его ялтинских знакомых. И вышлите мне, и его фамилию, имя, отчество, т.к. я забыл.

В понедельник был вечером у Ксении Павловны. Комната и окружающее вечером выглядит хорошо. Обратно пошёл пешком сокращённой дорогой, которую знал с 1925 года. Попал в сильный дождь, но на набережной было очень красиво. Море у горизонта почти чёрное, у берегов зелёное, и масса судов, на которых зажигались огни...

Пиши.

Валерий

* Имеется в виду картина, которая в конечном варианте носит название «Портрет жены за роялем».

** Речь идёт о Бабкене Адамовиче Колозяне.

20 июня 58, Ялта

Люся,

я получил второй перевод. Большое спасибо. На днях буду заказывать билет.

Погода стоит ненастная. Редко выпадают ясные дни. На днях всю ночь ревел такой ветер, что