Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Алексис де Токвиль

СТАРЫЙ ПОРЯДОК И РЕВОЛЮЦИЯ

 

Текст 1856 г. публикуется по изданию:
Токвиль А. де. Старый порядок и революция.
Пер.с фр. М.Федоровой.
М.: Моск. философский фонд, 1997.

Страницы этого издания в скобках;
номер страницы следует за текстом на ней.

К началу

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА VI

ОБ АДМИНИСТРАТИВНЫХ НРАВАХ ПРИ СТАРОМ ПОРЯДКЕ

Читая относящуюся к эпохе Старого порядка переписку интенданта с его начальством и подчиненными, нельзя не восхищаться тем, насколько сходство учреждений делало их чиновников того времени похожими на наших. Они как будто бы протягивают друг другу руку над бездной разделяющей их Революции. То же самоё я могу сказать и о подданных. Никогда ранее влияние законодательства на умы людей не обнаруживалось яснее.

Министр уже возымел желание собственными глазами проникнуть в детали всех дел и .все уладить непосредственно из Парижа. И эта его страсть возрастает по мере того, как с течением времени совершенствуется централизация. К концу XVIII века в глубинке, в самой отдаленной провинции невозможно было создать благотворительные мастерские без того, чтобы генеральный контролер не пожелал бы лично проверить их расходы, определить устав и местонахождение. Строится приют для нищих - ему обязательно нужно знать имена получивших в нем прибежище, а также в точности дату их поступления в приют и выхода из него. Почти в середине века (1733 г.) г-н д'Аржансон писал: "Несть числа подробностям, сообщаемым министрам. Без ведома министров не делается ничего, и если полученные ими сведения оказываются более обширными, чем их силы, они по необходимости передают дело подчиненным, которые и становятся подлинными хозяевами положения". (< стр.54)

Генеральный контролер требует не только отчетов о делах, ио и некоторых сведений о личностях. Интендант обращается в свою очередь к субделегатам и не упускает случая слово в слово повторить их сообщения, как будто бы лично знает дело.

Для того, чтобы из Парижа успешно руководить и иметь сведения обо всем, требовалось изобрести множество способов контроля. Размеры переписки столь огромны, а медлительность административной процедуры столь велика, что я не припомню случая, когда бы, например, приходу удалось добиться разрешения восстановить свою колокольню или починить дом священника менее, чем за год; чаще всего проходят два-три года, прежде чем подобное разрешение будет получено.

Сам совет в одном из своих указов (29 марта 1773 г.) отмечает, что "административные формальности влекут за собой бесконечные промедления в делах и часто вызывают самые справедливые жалобы. Тем не менее все эти формальности необходимы", добавляется в конце.

Я полагал, что любовь к статистике составляет характерную черту наших нынешних администраторов, но я ошибался. На закате эпохи Старого порядка интенданту часто посылались небольшие печатные таблицы, которые ему оставалось только дать заполнить своим субделегатам или приходским синдикам. Генеральный контролер требует отчета о характере земель, о засеваемых культурах, о виде и количестве производимой продукции, о поголовье скота, о промышленности и нравах жителей. Полученные таким образом сведения не менее подробны и це более достоверны, чем данные, доставляемые ныне в подобных случаях супрефектами и мэрами. Выносимые на этой основе суждения субделегата о характере их поданных вообще малоблагоприятны. Они часто повторяют известное мнение, что "крестьянин по природе ленив и никогда бы не работал, если бы его не заставляла нужда". Такого рода экономическая доктрина, по-видимому, была очень распространена среди чиновников.

Обе эпохи во всем разительно схожи между собою, в том числе и в используемом административном языке. В обоих случаях чиновничий стиль одинаково бесцветен, гладок, неясен и вял; характерная физиономия пишущего сглаживается и теряется во всеобщей посредственности. Прочитавший документы, написанные префектом, может считать, что он прочел бумагу, составленную интендантом.

Только в конце века, когда своеобразный язык Дидро и Руссо успел распространиться и раствориться в разговорной речи, ложная чувственность, коей исполнены книги этих писателей, овладевает и чиновниками, проникая даже в финансовое ведомство. Административный слог, обыкновенно очень сухой, становится (< стр.55) умилительным и почти нежным. Некий субделегат жалуется парижскому интенданту, что при исполнении своих обязанностей он "испытывает страдание, очень чувствительное для нежной души".

Как и в наши дни, в те времена правительство распределяло среди приходов благотворительную помощь при условии, чтобы и состоятельные жители со своей стороны делали определенные пожертвования. Когда пожертвованная таким образом сумма оказывалась значительной, генеральный контролер писал на полях ведомости по распределению вспомоществований: "Утверждаю. Выразить удовлетворение". Когда же сумма оказывалась весьма значительной, он писал: "Утверждаю. Выразить чувственное удовлетворение".

Административные чиновники, почти все принадлежащие буржуазии, образуют уже класс, наделенный особым духом, своими традициями, своими добродетелями, честью, своим собственным достоинством. Это - аристократия уже сформировавшегося и живого нового общества - она ждет только, чтобы Революция расчистила для нее место.

Уже в те времена характерной чертой администрации во Франции была жгучая ненависть ко всем тем, кто стремится к занятию государственными делами без ее ведома - будь то дворянин или буржуа. Ей в тягость даже самая крохотная свободная ассоциация, какова бы ни была ее основа: она допускает существование только тех сообществ и ассоциаций, которые созданы по ее собственному произволу и ею же управляются. Даже крупные промышленные компании ее мало устраивают. Иными словами, ей не правится, что граждане так или иначе занимаются устройством своих собственных дел, - она предпочитает полное оскудение и застой в общественной жизни. Но поскольку французам всегда нужно дать немного почувствовать сладость свободы, чтобы утешить их в рабстве, государство дозволяет им свободно обсуждать всякого рода общие теории в области религии, философии, морали и даже политики. Правительство охотно разрешает нападки на фундаментальные принципы и основы общества и даже на самого Бога - лишь бы не хулили его чиновников, пусть даже самых мелких. Правительство считает, что все остальное его не касается..

Хотя газеты XVIII века содержат больше четверостишей, чем полемики, правительство бросает уже довольно ревнивые взгляды в сторону этой небольшой власти. Оно снисходительно относится к книгам, но уже весьма сурово - к газетам; будучи не в состоянии уничтожить их полностью, правительство предпринимает попытку использовать их для собственных целей. Я нашел помеченный 1761-м годом циркуляр, адресованный всем интендантам (< стр.56) королевства, в котором сообщается, что король (а им был Людовик XV) решил, что отныне "Газетт де Фрапс" будет составляться под присмотром самого правительства: "Его Величество желает,-говорит циркуляр,-сделать сей листок интересным и обеспечить ему превосходство над всеми прочими. Вследствие этого,добавляет министр,-соблаговолите прислать мне бюллетень всего того, что в нашем сообществе может заинтересовать публику.. особенно касательно физики, естественной истории, интересных и необыкновенных происшествий". К циркуляру приложено объявление, гласящее, что, хотя новая газета будет выходить чаще и содержать больше материала, чем заменяемое ею издание, она обойдется подписчикам гораздо дешевле.

Вооруженный этими документами интендант пишет своим субделегатам, приказывая взяться за дело. Но субделегаты на первых порах отвечают, что ничего примечательного им неизвестноЗатем следует новое письмо министра, горько сетующего на полную бесплодность провинции. "Его Величество повелевает мне объявить вам его желание, чтобы вы крайне серьезно отнеслись к сему делу и отдали своим агентам самые точные приказания". Тогда субделегаты покоряются: один из них сообщает о контрабандисте, промышлявшим солью, который при повешении проявил большое мужество; другой-о том, что в его округе одна женщина разрешилась от бремени тремя дочерьми; третий-о страшной грозе, которая, впрочем, не принесла большого вреда. Еще один субделегат сообщает, что вопреки его стараниям ему не удалось найти ничего примечательного, но что он лично подписывается на столь полезную газету и призывает всех порядочных людей последовать его примеру. Однако же все усилия кажутся напрасными, ибо из нового письма министра мы узнаем, что король, "настолько милостивый, что самолично входит во все подробности мероприятий касательно улучшения газеты и желает придать ей заслуженное превосходство и известность, выразил сильное недовольство при виде того, как его замыслы были дурно осуществлены".

Как видим, история являет собой картинную галерею, в которой мало оригиналов и много копий.

Впрочем, следует признать, что во Франции центральное правительство никогда не подражало правительствам южной Европы, которые завладели всей полнотой власти, по-видимому, лишь затем, чтобы все оставить в запустении и неподвижности. Оно всегда демонстрировало большое понимание своей задачи и чудовищную деятельность. Но деятельность его оказывалась часто непродуктивной и даже вредной, так как порой оно стремилось сделать то, что было выше его сил, или делало то, в чем его никто не контролировал. (< стр.57)

Самые необходимые преобразования, требующие для своего успешного проведения постоянного притока сил, правительство вовсе не предпринимает или, начав, вскоре бросает; но оно без конца переделывает те или иные постановления и законы. В сфере правительственной деятельности ничто ни на минуту не остается в покое. Новые указы следуют друг за другом с такой необычайной быстротой, что чиновники от обилия с трудом могут разобрать, как и кому им следует подчиняться. Муниципальные должностные лица жалуются самому генеральному контролеру на исключительную подвижность второстепенного законодательства. "Перемены в одних только финансовых учреждениях столь часты, - говорят они, - что муниципальный чиновник, если он не сменяем, должен только изучать новые постановления по мере их появления и оказывается вынужден таким образом пренебречь своими прямыми обязанностями". Даже в тех случаях, когда закон остается неизменным, способ его применения ежедневно меняется. Кто не видел администрацию Старого порядка в действии, не читал оставленных ее документов, тот не может представить себе презрения к закону, зародившегося в конце концов даже у тех, кто его применяет, когда не существует более ни политических собраний, ни газет, способных умерить прихоти и ограничить произвол и изменчивый характер) министров и их канцелярий. Едва ли найдем мы постановления совета, не походящие на предыдущие, совсем недавние, постановления, которые были изданы, но не исполнены. И действительно, не существует такого королевского эдикта или декларации, торжественно зарегистрированной жалованной грамоты, которые не претерпели бы на практике множества изменений. Из писем генеральных контролеров и интендантов явствует, что правительство беспрестанно в виде исключения позволяет поступать противно своим же собственным приказаниям. Оно редко нарушает закон, но ежедневно заставляет приноравливать его к частным обстоятельствам ради большей простоты во введении дел.

Интендант пишет министру по поводу взимаемой городами пошлины, от уплаты которой хотел устраниться один подрядчик государственных работ: "Несомненно, что если со всей строгостью отнестись к указанным мною эдиктам и уложениям, в королевстве не должно существовать никакого изъятия в уплате пошлин: но искушенные в делах люди знают, что значение сих грозных постановлений невелико, равно как и значение налагаемых наказаний и что хотя такого рода распоряжения содержатся почти во всех эдиктах, декларациях и постановлениях, касающихся установления налогов, они никогда не препятствовали исключениям". В этом - весь Старый порядок: закон суров, а практика снисходительна. Таков характер Старого порядка. (< стр.58)

Если судить о правительстве по сборнику изданных им законов, можно совершить самую забавную ошибку. Я обнаружил датированную 1757-м годом королевскую декларацию, предписывающую смертную казнь всем тем, кто будет сочинять или издавать труды, противные религии или установленному порядку. То же наказание ожидает и книгопродавца или разносчика, торгующего подобными книгами. Что это? Вернулись времена св. Доминика? Напротив, это как раз то время, когда царил Вольтер.

Часто приходилось выслушивать жалобы, будто бы французы презирают закон. Увы! когда они могли научиться уважению законов? Можно сказать, что при Старом порядке у людей место, обычно занимаемое в сознании понятием закона, было вакантным. Каждый проситель с такой настойчивостью и властностью требует, чтобы установленное правило было нарушено в его пользу, как будто бы он добивается его исполнения. И действительно, выполнению его просьбы всегда противятся за исключением тех случаев, когда желают иметь предлог для вежливого отказа. Народ еще полностью покорен властям, но послушание его скорее результат привычки, чем желания, поскольку, если ему и приходится восстать, малейшее недовольство приводит вскоре к насилию и подавляется также почти всегда силой и произволом, а не законом.

В XVIII веке центральная власть во Франции не приобрела еще здравого и полного силы устройства, которое мы обнаружим впоследствии. Тем не менее поскольку ей уже удалось разрушить все промежуточные формы власти и поскольку между нею и частными лицами теперь существует огромное пустое пространство, то издалека она представляется каждому человеку единственной пружиной социального механизма и необходимым двигателем общественной жизни.

Лучше всего это обнаруживается в сочинениях самих хулителей центральной власти. Как только начинает ощущаться предшествующее Революции продолжительное беспокойство, расцветают всякого рода новые прожекты устройства общества и правительства. Подобные реформаторы преследуют разные цели, но всегда пользуются одним средством. Они хотят воспользоваться могуществом центральной власти, чтобы все разрушить и переделать в соответствии с новым, составленным ими самими планом, и одно только центральное правительство кажется им способным выполнить подобную задачу. Власть государства должна быть безграничной, как и его права, утверждают они; речь может идти только о том, чтобы убедить правительство употребить свое могущество надлежащим образом. Мирабо-отец, сей дворянин, настолько зараженный идеями о правах дворянства, что прямо называет интендантов самозванцами и заявляет, что если (< стр.59) предоставить право замещения должностей одному правительству, то" суды в скором времени превратятся в банды комиссаров, - даже Мирабо считает, что реализацию его химерических планов можно доверить только центральному правительству.

Идеи живут не только на страницах книг - они проникают во все умы, сливаются с нравами, пронизывают привычки, распространяются повсюду даже в повседневной жизни.

Никто не считает себя способным удачно провести серьезное дело без помощи со стороны государства. Даже земледельцы, люди обыкновенно враждебные ко всякого рода предписаниям, склонны полагать, что если сельское хозяйство пребывает в состоянии застоя, то в этом главным образом повинно правительство, не дающее им в достаточном количестве ни помощи, ни советов. Один из них пишет интенданту в крайне раздраженном тоне, в котором уже слышится Революция: "Почему бы правительству не назначить инспекторов, которые бы раз в год отправлялись в провинции исследовать состояние высеваемых культур, объяснять хозяевам принципы их сменяемости, учить их ухаживать за скотом, кормить его, выращивать молодняк, как продавать его и на какие рынки везти? А земледельцы, представившие лучшие образцы культур, получали бы почетные награды".

Инспекторы и награды! - способ, который никогда бы не пришел в голову фермеру из графства Саффолк!

Большинство людей полагают, что только государство способно обеспечить общественный порядок: народ страшится лишь жандармов, а собственники лишь им и доверяют. Как для одних, так и для других конный жандарм представляется не просто защитником порядка - он есть самое воплощение порядка. "Для всех очевидно, -заявляет Гвийенское провинциальное собрание, - что один только вид солдата дозорной команды способен сдержать даже самых заклятых врагов всякой дисциплины"(1). Вот почему каждый желает иметь у своих ворот небольшой отряд. Архивы интендантства исполнены такого рода просьб; по-видимому, никто не подозревает, что под видом защитника может скрываться тиран.

Прибывающих в Англию эмигрантов более всего поражает отсутствие там подобного рода милиции. Оно наполняет их душу удивлением, а иногда и презрением к англичанам. Один из эмигрантов, человек вполне почтенный, но своим воспитанием не подготовленный к тому, что ему довелось увидеть, пишет: "Рассказ некоего обкраденного англичанина, хвастающего, что в его стране, по крайней мере, нет дозорной команды, вполне достоверен. Иной бывает недоволен причиненным ему ущербом, но когда он видит возвращающихся в лоно общества бунтовщиков, то утешает себя мыслью, что закон сильнее всяких соображений удобства. (< стр.60) Однако же, - прибавляет он, - подобные ложные идеи господствуют не во всех умах - есть и вполне разумные люди, придерживающиеся противоположных взглядов, и благоразумие .должно в конце концов победить". Ему и в голову не приходит, что странности англичан могут иметь какое-то отношение к свободам. Ему более удобно объяснять сей феномен соображениями научного свойства. "В стране, где влажность климата и недостаток циркулирующего воздуха, - говорит он, - сообщают характеру жителей мрачную окраску, народ склонен заниматься важными предметами. Таким образом, английский народ по своей природе привержен государственным вопросам, французский же народ далек от них".

Поскольку правительство таким образом заняло место Провидения, то естественно, что каждый взывает к нему в своих личных нуждах. Так, мы находим огромное количество прошений, которые, ссылаясь на общественную пользу, касаются тем не менее только частных интересов"(2). Картоны, хранящие эти прошения, являются, быть может, единственным местом, где оказываются перемешанными все классы, составлявшие общество при Старом порядке. Чтение прошений наводит уныние: крестьяне просят, чтобы им возместили потерю скота или дома; зажиточные собственники - чтобы им помогли извлечь больший доход из принадлежащих им земель; промышленники просят у интенданта привилегий, которые бы оградили их от неугодной конкуренции. Очень часто встречаются прошения владельцев мануфактур, в которых сообщается о плохом состоянии дела и высказывается просьба испросить у генерального контролера пособие или ссуду. Для этих целей, по-видимому, был открыт особый фонд.

Да и сами дворяне являются подчас надоедливыми просителями; причем их принадлежность к дворянскому сословию обнаруживается лишь в том, что попрошайничают они уж больно надменно. Главным звеном зависимости для них является двадцатина. Поскольку доля их участия в выплате данного налога ежегодно определялась советом на основании доклада интенданта, то именно к последнему они и обращаются для получения отсрочки или облегчения платежей. Я читал множество такого рода просьб, поступивших от дворян, - почти всегда титулованных, а часто и от больших вельмож - составленных, как они утверждают, из-за недостаточности их доходов или тяжелого состояния дел. Вообще, дворяне, обращаясь к интенданту, называют его "господин", но я заметил, что в данных обстоятельствах они именуют его "монсеньор", как и буржуа.

Подчас в дворянских прошениях забавным образом смешиваются нищета и гордость. В одном из них дворянин обращается к интенданту: "Ваше чувствительное сердце никогда не допустит, (< стр.61) чтобы отец семейства в моем положении был бы обложен двадцатиной наравне с отцом семейства из простонародья".

В голодные годы, столь часто выпадавшие в XVIII веке, население каждого округа поголовно обращалось к интенданту и, по-видимому, только от него и ждало пропитания. Правда и то, что: уже тогда всякий сваливает свои несчастья на правительство: оно. виновно в самых неизбежных бедах, его упрекают во всем, вплоть. до суровости погоды(3).

Не будем же более удивляться той поразительной легкости, с какой в начале нашего века была восстановлена централизация. В 89-м люди разрушили здание, но фундамент его остался целым даже в душах самих разрушителей, и на этих основах оказалось возможным вновь воздвигнуть его и придать ему такую прочность. каковой оно и ранее не обладало.

 

ГЛАВА VII

КАКИМ ОБРАЗОМ ВО ФРАНЦИИ, КАК НИГДЕ БОЛЕЕ В ЕВРОПЕ, УЖЕ ПРИ СТАРОМ ПОРЯДКЕ СТОЛИЦА ОБРЕЛА ПРЕОБЛАДАЮЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ И ПОГЛОЩАЛА ВСЕ СИЛЫ ГОСУДАРСТВА

 

Политическое преобладание столицы над остальной частью государства обусловлено ни ее положением, ни величиной, ни богатством, но единственно природой государственного правления.

Лондон, по численности населения не уступающий иному королевству, до сих пор не оказывал господствующего влияния на судьбы Великобритании.

Ни один гражданин Соединенных Штатов и представить себе не может, чтобы Нью-Йорк мог распоряжаться судьбою американского союза. Более того, даже в .самом штате Нью-Йорк никто и не помышляет о том, чтобы особая воля этого города могла управлять делами. Однако в Нью-Йорке в настоящий момент проживает столько же жителей, сколько проживало в Париже в момент начала Революции.

Сам Париж даже в эпоху религиозных войн по сравнению с остальным королевством был менее населен, чем в 1789 г. Тем не менее роль его была решающей. Во времена Фронды Париж был только лишь самым крупным городом Франции. В 1789 г. он уже -сама Франция.

В 1740 г. Монтескье писал одному из своих друзей: во Франции существует только Париж и отдаленные провинции, которые. Париж еще не успел поглотить. В 1750 г. маркиз де Мирабо, (< стр.62) наделенный не только богатой фантазией, но и глубоким умом, говорит о Париже, не называя его: "Столицы необходимы, но если голова становится чрезмерно большой, тело охватывает паралич, и оно все гибнет. Что же выйдет, если оставить провинции в своего рода прямой зависимости и видеть в их жителях, так сказать, туземцев; если не давать им никакого средства ни для повышения своего общественного положения, ни для карьеры, способной удовлетворить их честолюбие; если столица будет притягивать к себе любое дарование, имеющее хоть какое-либо значение?" Мирабо говорит о своего рода глухой революции, лишающей провинции их именитых граждан, деловых людей, интеллектуалов,

Читатель, внимательно прочитавший предыдущие главы, уже знает причины этого явления; я бы злоупотребил его терпением, если бы принялся их вновь перечислять.

Эта революция не ускользнула от внимания правительства, но его волновала лишь одна ее материальная сторона-рост городов. Правительство отмечало, что Париж разрастается день ото дня, и боялось, что столь крупным городом будет трудно управлять. Существует огромное количество королевских ордонансов, относящихся главным образом к XVII и XVIII векам и имеющих целью приостановить рост города. Государи все более сосредотачивали в Париже и его окрестностях всю общественную жизнь Франции и при этом еще хотели, чтобы он оставался малонаселенным городом. Новые дома либо вовсе запрещалось строить, либо постройка их разрешалась самым дорогостоящим образом, в наиболее привлекательных местах, оговоренных заранее. Правда, каждый из ордонансов констатирует, что несмотря на принятые меры Париж не прекращает расширяться. Шесть раз на протяжении своего царствования Людовик XIV всем своим могуществом пытается приостановить рост Парижа и терпит неудачу: вопреки его эдиктам город непрерывно растет. Но значимость Парижа растет гораздо быстрее, чем его стены, и превосходство его обеспечивается не столько тем, что происходит в черте города, сколько тем, что совершается за его пределами.

Действительно, местные вольности в то же самое время повсеместно почти исчезают. Симптомы независимой жизни пропадают, характерные черты облика различных провинций стираются. Явления эти, однако, не были следствием общего застоя нации: напротив, повсюду все пребывало в движении, только источник его находился исключительно в Париже. Приведу лишь один из многочисленных примеров. В составленных для министра донесениях о состоянии книжного дела в конце XVI-начале XVII веков я нахожу сведения о том, что в провинциальных городах были крупные типографии, в которых не было наборщиков или наборщикам там нечего было делать. Между тем, несомненно, (< стр.63) в конце XVIII века печаталось несравненно больше разного рода сочинений, чем в XVII веке, но движение мысли теперь происходило только в центре. Париж окончательно поглотил провинции.

В тот момент, когда разразилась французская революция, этот первый переворот был вполне завершен.

Знаменитый путешественник Артур Юнг покидает Париж вскоре после созыва Генеральных Штатов и за несколько дней до взятия Бастилии. Он поражен контрастом между тем, что ему довелось увидеть в городе и за его пределами. В Париже все было шум и движение; ежеминутно рождались политические памфлеты - их появлялось до 92 штук в неделю. Даже в Лондоне никогда не видел я подобного пробуждения гласности, говорит Юнг. Вне Парижа ему все кажется погруженным в бездеятельность и молчание; брошюр печатают мало, а газет не издают вовсе. Тем не менее провинции взбудоражены и готовы восстать, но они остаются без движения; если граждане иногда и собираются, то только для того, чтобы услышать ожидаемые из Парижа новости. В каждом городе Юнг спрашивал у жителей, что те собираются предпринять. "Повсюду следовал один и тот же ответ, - говорит он: - мы только провинциальный городок, нужно поглядеть, как пойдут дела в Париже".

Многие удивляются чрезвычайной легкости, с которой Учредительное собрание смогло одним ударом разрушить старые французские провинции, в большинстве своем более древние, чем самая монархия, и методически разделить королевство на восемьдесят три отдельные части, как будто бы речь шла о девственной почве Нового Света. Сей факт в высшей степени поразил и даже ужаснул Европу, не готовую к подобному зрелищу. "Мы впервые видим,-говорит Берк,-чтобы люди таким варварским образом растерзали на куски свое отечество". И действительно, казалось, что расчленяли живое тело, но на деле речь шла только о препарировании трупа.

Пока Париж таким образом окончательно завоевывал господство над провинциями, в его собственном лоне мы отмечаем и .другие изменения, не менее заслуживающие внимания истории. Париж стал не просто центром обмена, сделок, потребления и удовольствий - он превратился в город фабрик и мануфактур, что придавало первому отмеченному моменту совершенно новый и необычайный характер.

Начало этого события относится к отдаленным временам: мне представляется, что уже в Средние века Париж был не только самым крупным, но и самым развитым в индустриальном отношении городом, что становится совершенно очевидным с приближением к Новому времени. По мере того, как к Парижу стягивалась вся административная деятельность, в нем сосредотачивалось (< стр.64) и промышленное производство. Париж все более и более делается образцом и главным судьей, единственным центром власти и искусств, главным очагом национального творчества; и вместе с тем к нему подтягивается и в нем концентрируется промышленная жизнь нации.

И хотя статистические документы времен Старого порядка чаще всего мало заслуживают доверия, я считаю возможным безбоязненно утверждать, что за 60 лет, предшествовавших Революции, численность рабочих в Париже более чем удвоилась, тогда как за тот же период общее население города выросло лишь на треть.

Помимо общих причин, о которых я только что говорил, существовали и особые обстоятельства, со всех сторон привлекавшие рабочих к Парижу и заставлявшие их концентрироваться в определенных кварталах, которые в конце концов оказались заселенными одними мастеровыми. Оковы финансового законодательства, бытийствовавшие в то время в промышленности, в Париже были менее стеснительными, чем где бы то ни было во Франции; нигде более нельзя было и столь же легко избежать ига цеховых мастеров. Некоторые предместья, как, например, Сент-Антуан или Тампль, пользовались в этом отношении особо большими привилегиями. Людовик XVI еще более расширил привилегии сент-антуанского предместья и приложил все усилия, чтобы сконцентрировать здесь огромные массы рабочего населения, "стремясь дать рабочим сент-антуанского предместья новый знак Нашего покровительства, - говорил этот несчастный государь в одном из своих эдиктов, - и освободить их от стеснений, столь же вредных для интересов рабочих, как и для свободы торговли".

Накануне Революции в Париже настолько возросло число заводов, мануфактур, доменных печей, что правительство наконец забило тревогу. Сии успехи вызвали у него весьма призрачные опасения. Среди прочих мы находим постановление совета от 1782 г., гласящее, что "Король, опасаясь, как бы быстрое разрастание мануфактур не привело бы к чрезмерному потреблению леса, пагубному для снабжения города, впредь воспрещает создание заведений подобного рода ближе, чем на пятнадцать лье от города". Что же до подлинной опасности, которую могло создать подобное скопление народа, то ее никто не замечал.

Таким образом, Париж стал хозяином Франции и уже окружал себя армией, которой было суждено подчинить себе Париж. В настоящее время, как мне кажется, почти все сходятся во мнении, что административная централизация и всемогущество Парижа во многом явились причиной падения всех правительств, сменявших друг друга на наших глазах в течении последних сорока лет. Я без труда могу доказать, что то же обстоятельство (< стр.65) обусловило и внезапную и насильственную гибель монархии и что его необходимо отнести к числу основных причин первой революции, носившей в себе зародыш всех последующих переворотов

 

ГЛАВА VIII

О ТОМ, ЧТО ФРАНЦИЯ БЫЛА СТРАНОЙ, В КОТОРОЙ, КАК НИГДЕ БОЛЕЕ, ЛЮДИ СТАЛИ ПОХОЖИМИ ДРУГ НА ДРУГА

 

Изучая историю Франции времен Старого порядка, любой обнаружит в ней две противоположные тенденции.

Представляется, что все французы, в особенности относящиеся к высшим и средним слоям общества, единственно доступным для наблюдения, совершенно похожи друг на друга.

Однако однородная толпа разделена огромным количеством мелких преград на множество частей, каждая из которых выглядит особым сообществом, занимающимся устройством своих собственных интересов и не принимающим участия в общей жизни.

Размышляя об этой бесконечной раздробленности, я понимаю, что великая революция смогла в один миг потрясти подобное общество до основания именно потому, что нигде более граждане не были так не подготовлены к совместным действиям и к оказанию взаимной поддержки во время кризиса. Я представляю себе,. как все преграды были опрокинуты силою переворота, и тотчас же вижу это охладевшее общество сомкнувшим свои ряды и ставшим самым однородным из всех существовавших когда-либо в мире.

Мне уже доводилось рассказывать о том, что почти во всем королевстве самостоятельная жизнь провинций давно угасла. И такое общество в значительной степени способствовало тому, что все французы стали очень похожими друг на друга. Через существующие еще различия отчетливо просвечивало единство нации: на него указывало единство законодательства. На протяжении всего XVIII века возрастает число королевских эдиктов и деклараций, постановлений совета, одинаково применяющих одни и те же законы во всех частях королевства. Идея общего и единообразного законодательства, повсеместно и для всех одинакового проникает в умы не только правителей, но и управляемых. Она отчетливо видна во всех проектах реформы, следовавших один за другим в последние три предреволюционных десятилетия. Двумя десятилетиями раньше у подобных идей не было, если так можно выразиться, почвы. (< стр.66)

Теперь уже не только провинции все более и более походят друг на друга, но и вопреки различиям в условиях жизни усиливается сходство людей, относящихся в каждой провинции к различным классам, но не принадлежащих к народной массе.

Данное обстоятельство лучше всего выявляется при чтении наказов, представленных различными сословиями в 1789 году. Из них явствует, что авторы их глубоко отличны по своим интересам, но во всем остальном они кажутся одинаковыми.

Если вы обратитесь к ходу событий во время заседания первых Генеральных Штатов, то увидите обратную картину: в тот период дворянин и буржуа имели больше интересов и дел, не испытывали друг к другу такой враждебности и тем не менее кажется, что они принадлежали двум различным расам.

Время, сохранившее, а во многих отношениях и усилившее привилегии, разделявшие дворянина и буржуа, странным образом уравняло их во всем прочем. В течение нескольких столетий французские дворяне непрерывно беднели. "Несмотря на привилегии дворянство с каждым днем беднеет и сходит со сцены, а третье сословие овладевает богатствами", - с грустью писал некий дворянин в 1755 г. Однако ж законы, защищавшие собственность дворян, остались прежними; казалось, ничто не изменилось в их экономическом положении. И тем не менее дворяне повсеместно беднели пропорционально утрате своей власти.

Можно подумать, что в созданных человеком институтах, равно как и в самом человеке помимо органов, выполняющих различные функции, поддерживающие общее существование организма, имеется еще и некая невидимая главная сила, являющаяся жизненным началом. И хотя органы и действуют вроде бы по-прежнему, весь организм чахнет и гибнет, если это живительное пламя угасает. Французские дворяне имели еще и такие субституции, которые носили название "полезных прав": право первородства, получение доходов от поземельных и вечных повинностей т. д. Вер к даже замечает, что в его время льготы во Франции встречались чаще и носили более обязательный характер, чем в Англии. Дворяне были освобождены от тяжкой обязанности нести бремя военных расходов, а между тем податные изъятия были сохранены за дворянством и даже намного расширены. Иными словами, избавившись от повинности, дворяне сохранили вознаграждение за нее. Помимо этого они пользовались многими другими денежными льготами, которые были неведомы их предкам. И тем не менее они постепенно беднели по мере того, как утрачивали навык и самый дух управления. Именно постепенное обеднение дворянства и явилось отчасти причиной чрезмерной раздробленности земельной собственности, о чем шла речь выше. Дворянин по кусочкам уступал свою землю крестьянам, оставляя за собой только (< стр.67) сеньоральные ренты, дававшие ему скорее видимость его прежнего положения, чем реальную силу. В иных французских провинциях как, например, в Лимузене, о котором говорил Тюрго, было множество обедневших мелких дворян, почти лишившихся земель и живших только на сеньоральные и поземельные ренты(4).

"В этой области, - говорил один интендант в начале века, число дворянских семей достигает еще нескольких тысяч, но из них едва ли найдется пятнадцать семей, чья рента достигала бы 20 тыс. ливров". В одной своеобразной инструкции, датированной 1750 г., с которой интендант (из Франс-Конте) обращается к своему преемнику, я читаю следующие строки: "Дворянство здесь - люди все порядочные, но бедные; они горды в той же мере, сколь и бедны. Они крайне унижены по сравнению с тем положением, что они занимали прежде. Политика, поддерживающая их в таком бедственном положении и заставляющая служить нам и нуждаться в нас, вовсе недурна. Дворянство образует особое сообщество, - добавляет он, - в которое допускаются только люди, способные доказать свою принадлежность дворянскому сословию на протяжении четырех поколений. Это сообщество ни кем не утверждено, его только терпят, и оно собирается не чаще одного раз в год в присутствии интенданта. После совместного обеда и прослушивания мессы каждый дворянин возвращается домой -кто на своей кляче, а кто и пешком. Вы увидите, сколь комичны эти собрания". Постепенное обнищание аристократии более или менее отчетливо обнаруживается не только во Франции, но и повсюду на континенте, где, как и во Франции, феодальные отношения разлагались, не будучи заменены новой формой аристократии. У германских народов, населявших берега Рейна, этот упадок выражен особенно резко и заметно. Обратная же картина встречается только у англичан. Здесь древние дворянские роды не только сохранили, но и значительно преумножили свое состояние; они остались первыми не только по своей политической силе, но и по богатству. Новые семьи, возвысившиеся рядом со старыми, могли лишь подражать им в достатке, но не могли превзойти их.

Во Франции одни лишь простолюдины могли наследовать все те блага, что утрачивала аристократия, - можно сказать, что они возвысились за счет дворянства. Между тем не было такого закона, который препятствовал бы разорению буржуазии или способствовал се обогащению; буржуазия же тем не. менее непрерывно богатела. Во многих случаях буржуа был столь же богат, что и дворянин, а иногда и богаче последнего. Более того: состояние буржуазии чаще всего того же рода, что и у дворян - хотя буржуа обыкновенно живет в городе, он часто имеет в своей собственности поля, иногда приобретает и именья. (< стр.68)

Образование и образ жизни уже установили между дворянством и буржуазией множество других сходств. Буржуа столь же просвещен, как и дворянин, и, что особенно нужно подчеркнуть, черпает свои знания из того же источника, что и последний. Оба они просвещены одним и тем же светом. И у того, и у другого образование носило в равной степени теоретический и литературный характер. Париж, мало-помалу сделавшийся наставником всей Франции, в конечном счете давал всем умам одинаковую форму и выправку.

Несомненно, в конце XVIII века в манерах буржуазии и дворянства еще можно было заметить различия, ибо ничто не выравнивается столь медленно, как внешняя сторона нравов, именуемая манерами. Но по сути все люди, стоявшие вне народной массы, были очень схожи меж собой: у них были одни и те же привычки, идеи, они следовали одним и тем же вкусам, предавались одним и тем же удовольствиям, говорили на одном языке. Они различались только своими правами.

Я сомневаюсь, чтобы подобное сходство обнаруживалось еще где бы то ни было. Даже в Англии, где различные классы хотя и были крепко связаны общими интересами, они часто разнились духом и нравами, поскольку политическая свобода, обладая замечательной способностью создавать между гражданами необходимые связи и взаимозависимости, в то же время не всегда делает людей похожими друг на друга. Только единоличное правление в конце концов всегда неизбежно делает людей похожими друг на друга и одинаково равнодушными к своей судьбе.

 

ГЛАВА IX

О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ЭТИ СТОЛЬ ПОХОЖИЕ ЛЮДИ ОКАЗАЛИСЬ, КАК НИКОГДА РАНЕЕ, РАЗДЕЛЕННЫМИ НА НЕБОЛЬШИЕ ГРУППЫ, ЧУЖДЫЕ И БЕЗРАЗЛИЧНЫЕ ДРУГ К ДРУГУ

 

Посмотрим теперь на дело с другой стороны и выясним, каким образом те же самые французы при всем своем сходстве были, однако ж, разобщены более, чем где бы то ни было, и даже сильнее, чем во Франции былых времен.

Многое подводит нас к выводу, что в эпоху становления в Европе феодальной системы общественный слой, впоследствии получивший название дворянства, не сразу образовал касту, а составлялся первоначально из наиболее значительных людей и таким образом представлял собой на первых порах аристократию. (< стр.69)

Я не хочу обсуждать здесь этот вопрос и ограничусь лишь указанием на то, что начиная со Средних веков аристократия превращается в касту, чьим отличительным признаком становится происхождение.

Дворянство сохраняет еще аристократический характер, т. е. остается сообществом правящих граждан, и при этом только происхождение определяет, кто будет возглавлять это сообщество.

Всякий, кто не рожден дворянином, стоит вне сего обособленного и замкнутого класса и занимает в государственной иерархии относительно низкое или высокое, но всегда подчиненное положение.

Повсюду, где феодализм устанавливается на европейском континенте, дворянство превращается в касту, и только в Англии феодализм привел к восстановлению аристократии.

Я всегда удивлялся, что факт, до такой степени выделяющий Англию из всех современных наций и один только и способствующий пониманию ее законов, ее духа и ее истории, не привлек к себе внимания философов и государственных деятелей и что, став привычным, он остался в конце концов незамеченным самими англичанами. Чаще всего он был только частично замечен и также частично описан; мне кажется, он никогда не был- представлен полностью и со всей ясностью. Посетив в 1739 г. Великобританию, Монтескье справедливо замечает: "Я нахожусь в стране, которая совсем не похожа на остальную Европу", - но ничего к этому не прибавляет.

Столь непохожей на остальную Европу Англию делает не ее парламент, ее свобода, ее гласность или ее судопроизводство, но нечто еще более своеобразное и более существенное. Англия была единственной страной, где кастовую систему полностью разрушили. Дворяне и простой народ здесь вели сообща одни и те же дела, имели одни и те же профессии и, что еще более значительно, вступали в браки между собой. Здесь не считалось зазорным для дочери самого знатного сеньора выйти замуж за сделавшего карьеру человека простого звания.

Если вы желаете убедиться, действительно ли окончательно уничтожен кастовый строй и порожденные им идеи, привычки, барьеры, взгляните на заключаемые в таком обществе браки. Только в этой области вы найдете решающие признаки, коих вам не достает для создания целостной картины. Искать их во Франции в наши дни после 60 лет демократии было бы напрасным трудом. Здесь старые и новые семьи, смешавшиеся, по-видимому, во всех прочих отношениях, избегают еще вступать в брак между собой.

Часто отмечают, что английское дворянство было более осторожным, более изворотливым и более открытым, чем где бы то ни было. Нужно заметить, что в Англии уже давно не существует (< стр.70) более собственно дворянства в старом и ограниченном смысле слова, какой оно сохранило в прочих странах.

Сумрак прошлого скрывает это своеобразное видоизменение, но у нас есть еще его живой свидетель-язык. В Англии на протяжении многих столетий слово "дворянин" совершенно изменило свой смысл, а слово "простолюдин" не существует более. И сегодня уже почти невозможно сделать литературный перевод на английский язык строки из мольеровского "Тартюфа", написанной в 1664 г.: "Et tel qu'on ie voit, il est bon geintilhemme" ("Каким бы он ни был, он истый дворянин").

Если пожелаете, можно привести в пример и иное применение науки о языке к науке об истории - проследите во времени и пространстве судьбу слова gentleman, произошедшего от нашего gentilhomme. Вы увидите, как расширяются его значение по мере того, как сословия в Англии сближаются и смешиваются. С каждым веком этим словом обозначают людей, стоящих чуть ниже в общественной иерархии. Наконец, оно вместе с англичанами перебирается в Америку, где им обозначают всех граждан независимо от их происхождения. История этого слова и есть история самой демократии.

Во Франции же слово "дворянин" всегда оставалось тесно замкнутым в границы своего первоначального смысла. После Революции оно мало-помалу вышло из употребления, но смысла своего не изменило. Мы сохранили нетронутым слово, предназначенное для обозначения членов касты, поскольку сохранили саму касту, как никогда ранее отделенную от всех прочих слоев.

Но я иду еще дальше и утверждаю, что она стала еще более .замкнутой, чем в момент своего происхождения и что у нас изменения идут в направлении, обратном направлению изменений, протекающих у англичан.

Если у нас дворянин и буржуа более походили друг на друга, то они в то же время и были более изолированными. Оба эти явления не следует смешивать, поскольку они не только не смягчают, но часто и обостряют друг друга.

В Средние века и на протяжении всего господства феодализма все получавшие от сеньора землю (и называвшиеся на феодальном языке вассалами) в большинстве своем не являлись дворянами и часто привлекались сеньором к управлению его поместьем. Более того-это было основным условием содержания ими своих земель. Вассалы должны были не только сопровождать сеньора на войну, но и проводить известное время при его дворе, т. е. помогать сеньору отправлять суд и управлять жителями. Двор сеньора являл собой важнейшее колесико в феодальной машине управления, он фигурирует во всех старых европейских (< стр.71) законах, и еще в наши дни я нашел очень отчетливые его следы во многих частях Германии. Знаток ленного феодального права Эдм де Фреминвиль, за тридцать лет до начала Революции вздумавший написать объемистую книгу о феодальных правах и возобновлении поземельных списков, сообщает нам, что "во множестве поместий вассалы были обязаны каждые две недели являться ко двору господина, где, собравшись, они вместе с сеньором или его постоянным судьей рассматривали дела по поводу всяческих преступлений и споров, возникающих среди жителей". Он прибавляет, что "в отдельных поместьях он находил 80, 150, а порой и до 200 вассалов. Большинство из них были простолюдинами". Я привел эти высказывания не в качестве доказательства (доказательств можно привести еще великое множество), но в качестве примера того, каким образом с самого начала и на протяжении довольно долгого времени класс сельских жителей сближался с дворянами и ежедневно смешивался с ними в ведении одних и тех же дел. То, что двор сеньора делал для мелких сельских собственников, провинциальные сословные собрания, а в последствии и Генеральные Штаты сделали для городской буржуазии.

Изучая материалы, доставшиеся нам в наследство от Генеральных Штатов XIV века и в особенности от сословных собраний провинций, невозможно не удивляться значимости в этих учреждениях третьего сословия и влиянию, которым оно пользовалось.

Как личность буржуа XIV века несомненно значительно ниже буржуа XVIII века. Но в целом буржуазия занимала в политической жизни того времени более прочное и высокое положение. Ее право на участие в управлении неоспоримо, ее роль в различных политических собраниях всегда значительна, а иногда и является преобладающей. Прочие классы вынуждены постоянно считаться с нею.

Но в особенности поразительно то, что в то время дворянство и третье сословие легче, чем в последующие периоды находили согласие в управлении делами или в оказании отпора кому-либо. Это отмечается не только в документах Генеральных Штатов XIV века, коим бедствия того времени придавали революционный и беспорядочный характер, но также и в материалах сословных собраний провинций, в чьей работе ничто не указывало на изменения обычного и нормального хода дел. Так, например, мы видим, что в Оверни все три сословия сообща принимают важные меры и контролируют их выполнение при помощи комиссаров, избранных также от всех трех сословий. Ту же картину мы видим и в Шампани. Всем известен знаменательный акт, посредством которого дворяне и буржуа многих городов объединились в начале того же века для защиты вольностей и привилегий своих провинций от посягательства королевской власти(5). В то время многие эпизоды (< стр.72) нашей истории кажутся извлеченными из истории Англии. В последующие века подобное более не повторяется.

И действительно, по мере того, как расстраивается управление сеньорий и созывы генеральных штатов становятся все более редкими или вовсе прекращаются; по мере того, как общие свободы окончательно гибнут, увлекая за собой в пропасть и местные вольности,--всякие контакты между буржуа и дворянином на общественном поприще исчезают. У двух этих сословий нет больше нужды в сближении и взаимопонимании; с каждым днем они становятся не только более независимыми, но и более чуждыми друг другу. Процесс завершается в XVIII веке: буржуа и дворянин отныне могут лишь случайно столкнуться в частной жизни. Оба класса превращаются не просто в соперников - они становятся врагами.

Особенностью Франции представляется то, что одновременно с утратой дворянским сословием политической власти каждый в отдельности дворянин приобретал новые или увеличивал уже имевшиеся ранее льготы. Можно сказать, что отдельный дворянин обогащался за счет останков своего сословия как такового. У дворянства остается все меньше и меньше прав в управлении, но сами дворяне все больше и больше пользуются прерогативой быть первыми слугами короля. Для простолюдина было гораздо проще стать офицером при Людовике XIV, чем при Людовике XVI, В Пруссии подобные примеры встречались часто, тогда как во Франции они оставались единичными. Каждая однажды приобретенная привилегия становится наследственной и неотъемлемой. По мере того, как дворянство перестает быть аристократией, оно превращается в касту.

Возьмем самую одиозную из привилегий - податные изъятия.. Легко проследить, что и вплоть до французской революции они беспрестанно возрастали. И росли они за счет быстрого увеличения общественных повинностей. При Карле VII размер тальи не превышал 1200000 ливров, и привилегией изъятия тогда пользовались немногие; когда же при Людовике XVI талья достигала 80 млн. ливров, эти льготы были уже широко распространены. Пока талья была единственным налогом, взимавшимся с простонародья, освобождение от нее дворян казалось мало заметным. Но когда подобные налоги множились под тысячами иных названий и форм, когда к талье прибавились четыре других налога,. когда неизвестные в Средние века повинности - например, применявшаяся во всех общественных работах королевская барщина,. ополчение и др. - были добавлены к талье и ее разветвлениям и также неравномерно распределялись, тогда освобождение дворян от повинностей казалось повальным(6). Неравенство, хотя и значительное, в действительности же было скорее кажущимся, чем (< стр.73) реальным, поскольку налог, от которого был освобожден дворянин, взыскивался с его арендатора. Но в этой области видимое неравенство вредит делу больше, чем то, что ощущалось на самом деле.

Людовик XIV под давлением финансовых затруднений, угнетавших его в конце правления, установил два общих налога: подушную подать и двадцатину. Но при этом правительство позаботилось о том, чтобы даже общий для всех налог по-разному воспринимался разными общественными категориями, как будто бы податные изъятия сами по себе были столь почетной привилегией, что ее следовало закрепить в самом действии, наносящим ей ущерб. Для одних налог оставался жестоким и позорным, для других - снисходительным и почетным(7).

Хотя неравенство в деле податного обложения устанавливалось на всем европейском континенте, однако лишь в очень немногих странах оно было столь явным и постоянно ощущаемым, как во Франции. На большей части Германии преобладали косвенные налоги. Даже в уплате прямого налога привилегия дворянина состояла часто только в меньшей доле общей тяготы кроме того, существовали и налоги, касавшиеся лишь дворянства и предназначавшиеся для замены бесплатной военной службы, которой от дворян не требовали.

Таким образом, из всех способов различать людей и разграничивать сословия неравномерность в податном обложении является наиболее пагубной и в наибольшей степени способной осложнить неравенство разобщенностью и сделать оба эти общественных недуга в какой-то степени неизлечимыми. И в самом деле, взгляните на последствия такой неравномерности: если буржуа и дворянин не обязаны более платить один и тот же налог, то уровень налога и его распределение ежегодно вновь и вновь решительным и четким образом проводят границы между сословиями.

Из года в год каждый из привилегированных вновь испытывает потребность не быть смешанным с массой и каждый раз предпринимает новые усилия, чтобы остаться в стороне от нее.

Поскольку практически не существовало государственных дел, которые бы не происходили из податей или не подводили бы к ним, с того момента, когда оба класса оказались неодинаково обложены налогом, у них нет более поводов к совместному обсуждению, не остается причин испытывать общие чувства и интересы: их в известной степени лишили возможности и желания к совместному действию.

Берк в сильно приукрашенном портрете старого государственного устройства Франции ставит в заслугу нашему дворянству ту .легкость, с которой буржуа могли приобрести дворянское достоинство путем покупки какой-либо должности: в этом он видит аналогию с открытостью английской аристократии. В (< стр.74) действительности, Людовик XI сильно увеличил число новопожалованных дворян, видя в этом средство принижения дворянского сословия; его последователи же расточали дворянские титулы ради приобретения денег. Неккер сообщает, что в его время число должностей, дающих дворянский титул, достигало четырех тысяч. Ничего подобного не было нигде в Европе, а аналогия, которую хотел провести между Францией и Англией Берк, более чем ложна.

Если в Англии средние классы не только не враждовали с аристократией, но и оставались тесно с ней связаны, то причиной тому была не столько открытость аристократии, сколько, как это уже говорилось, ее неотчетливая форма и отсутствие видимых границ; не столько легкость войти в ее состав, сколько неосознанная возможность принадлежать дворянству; так что все, приближавшиеся к аристократии, могли считать себя ее частью, участвовать в управлении и приобретать известный блеск или извлекать какие-либо выгоды из ее могущества.

Во Франции граница, отделявшая различные классы, хотя и легко преодолимая, все же была всегда точно определяемой и заметной и для тех, кто стоял вне дворянства, всегда распознаваемой по отчетливым и ненавистным признакам. Раз преодолев эту грань, вы оказывались навсегда отделенными от среды, из которой вы только что вышли тягостными и унизительными для нее привилегиями.

Система пожалований дворянских титулов не только не смягчала ненависть простолюдина к дворянину, но, напротив, безмерно обостряла ее; эта ненависть ожесточалась завистью, внушаемой новопожалованным дворянином всем, кто раньше был его ровней. Вот почему третье сословие в своих сетованиях выказывает больше озлобления по отношению к новопожалованным, чем по отношению к просто дворянам, и почему вместо того, чтобы требовать расширения прохода, ведущего из простолюдинов, оно без конца требовало его сужения.

Ни в одну из эпох нашей истории дворянство не приобреталось так легко, как в 89-м году и никогда дворяне и буржуа не были так далеки друг от друга. Не только дворяне не желали терпеть в своих избирательных коллегиях ничего, хоть в какой-то степени относящегося к буржуазии, но и сами буржуа с такой же тщательностью удаляли всякого, в ком можно было заподозрить дворянина. В некоторых провинциях новопожалованные дворяне отвергались как одной стороной из-за того, что их считали недостаточно благородными, так и другой стороной в силу того, что они выглядели слишком благородными. Как говорят, в таком положении оказался знаменитый Лавуазье.

И если теперь, оставив в стороне дворянство, мы обратимся к буржуазии, то увидим схожую картину: третье сословие столь же отстранено от народа, как и дворянство от буржуазии. (< стр.75)

При Старом порядке средние классы в подавляющем большинстве проживали в городах. К такому положению привели главным образом две причины: привилегии дворянства и талья. Сеньор, пребывающий в своих поместьях, обычно выказывал известное фамильярное добродушие по отношению к своим крестьянам; но его дерзость по отношению к соседям-помещикам была почти безгранична. Она не уменьшалась даже с ослаблением политического влияния дворянства, именно в силу этого факта и возрастала, поскольку, с одной стороны, будучи отлученным от управления, сеньор не испытывал более никакого интереса щадить тех, кто помогал ему ранее в исполнении его обязанностей. А с другой стороны, как часто отмечалось, в неумеренном пользовании своими правами дворянин искал утешения за утрату своего бывшего могущества. Даже отсутствие господина в своих владениях не облегчало, но, напротив, усиливало затруднения соседей. Абоцентизм помещика не приводил ни к чему, ибо привилегии, которыми он пользовался через своего поверенного, становились все более невыносимыми.

Однако мне трудно сказать, не была ли талья и связанные с нею налоги более веской причиной происходивших изменений.

Мне представляется, что я мог бы с достаточной краткостью объяснить, почему талья и ее производные были гораздо тяжелее для сел, нежели для городов. Но читателю это, видимо, покажется излишним. Поэтому я ограничусь лишь указанием того, что объединенные в городах буржуа пользовались множеством способов смягчить талью, а подчас и вовсе избежать ее, чего не смог бы сделать каждый из них в одиночку, проживая в собственном поместье. В особенности же им удавалось таким образом избегать обязанности собирать талью, чего они боялись гораздо больше, чем ее выплаты, и не без причин. Дело в том, что при Старом порядке и даже, я полагаю, вообще при любом порядке, не существовало более тяжелого положения, чем положение приходского сборщика подателей. У меня еще будет случай показать. это. Однако в деревне никто, за исключением дворян, не мог избежать сей повинности: состоятельный простолюдин предпочитал сдать в аренду все свое добро и перебраться в ближайший город, нежели исполнять эту обязанность. В полном согласии со всеми секретными документами, к которым мне доводилось обращаться, Тюрго говорит, что "сбор тальи превращает почти всех сельских собственников-простолюдинов в городских буржуа". Заметим мимоходом, что это было одной из причин того, что во Франции более, чем в какой-либо иной европейской стране, образовалось множество городов, в особенности мелких.

Оградившись городскими стенами, богатый простолюдин вскоре утрачивал сельский дух и вкус к деревенской жизни и становился (< стр.76) совершенно чуждым к делам и трудам оставшихся еще там своих собратьев. Его жизнь имела теперь, так сказать, одну цель: он мечтал сделаться должностным лицом в приютившем его городе.

Было бы большой ошибкой полагать, что свойственная почти всем современным французам и в особенности принадлежащим к средним слоям страсть к занятию должности родилась в эпоху Революции - она возникла несколькими веками раньше и с тех пор беспрестанно усиливалась благодаря множеству заботливо предоставляемых ей источников.

Должности при Старом порядке совсем не походили на наши, но я полагаю, что их было гораздо больше, количество же мелких должностей было практически бесконечно. Подсчитано, что только с 1693 по 1709 гг. их было создано 40 тыс., и почти все они были доступны для самой мелкой буржуазии. В одном провинциальном городе весьма скромных размеров в 1750 г. я насчитал 109 человек, занимавшихся отправлением правосудия, и 126 человек, обязанных исполнять приговоры первых; все они местные жители. Страсть буржуа к занятию должности была по истине ни с чем несравнимой. Как только кто-нибудь из них оказывался владельцем небольшого состояния, он тут же приобретал на него должность вместо того, чтобы употребить его в дело. Это презренное честолюбие в большей степени, чем цеховой строй и даже талья повредило успехам земледелия и торговли во Франции. Когда должностей не хватало, в дело пускалось воображение искателей, и вскоре оно изобретало новые места. Некий господин Ламбервиль печатает записку с целью доказать, что учреждение должности инспекторов для известной отрасли промышленности совершенно соответствует общественному интересу. Он заключает свое сочинение, предлагая самого себя для занятия указанной должности. Кому из нас не знаком такой г-н Ламбервиль? Человек, располагавший кое-какими знаниями и некоторыми средствами, считал, что умереть, не побывав государственным чиновников, просто неприлично. Как говорил один из современников той эпохи, "каждый в соответствии со своим состоянием желает быть чем-нибудь по королевскому повелению".

Самое существенное, различие в этом отношении между эпохой, о которой я здесь веду речь, и нашим временем состоит в том, что тогда правительство продавало должности, а сейчас оно их раздаст. Чтобы получить должность не платя более денег теперешние искатели за место отдают самих себя в распоряжение правительства.

Буржуа и крестьянина разделяло не только место проживания и еще в большей степени образ жизни, но и различные интересы. Жалобы на привилегии дворянства в области податного обложения были совершенно обоснованными. Но что сказать о привилегиях (< стр.77) буржуазии? Существовали тысячи должностей, дававших полное или частичное освобождение от государственных повинностей: одни из них освобождали от ополчения, другие - от барщины, третьи - от тальи. Существует ли такой приход, - говорится в одном из сочинений того времени, - в котором помимо дворян и священнослужителей не было бы еще множества жителей, которым благодаря различным должностям или поручениям удалось получить то или иное податное изъятие. Одной из причин, приводящих время от времени к упразднению известного числа предназначенных для буржуазии мест, было снижение поступлений в казну, обусловленное чрезмерным количеством должностей, освобожденных от тальи. Я не сомневаюсь, что среди буржуазии количество податных изъятий было столь же велико, а может быть,. еще большим, чем среди дворянства.

Злополучные привилегии питали ненавистью тех, кто их был лишен, и самой эгоистичной гордостью тех, кто их имел. В течение всего XVIII столетия ничто так не бросается в глаза, как враждебность городской буржуазии по отношению к крестьянам из пригородов и зависть села по отношению к городу. "Каждый город, сосредоточенный на своем частном интересе, склонен принести в угоду этому интересу села и деревни округи, - говорит Тюрго. - Вам приходилось, - продолжает он в другом месте, обращаясь к своим субделегатам, - подавлять узурпаторские, захватнические стремления, отличающие поведение городов по отношению к окрестным селам".

Но даже и народ, живущий вместе с буржуазией под укрытием городских стен, становится ей чуждым, почти враждебным. Большинство местных повинностей устанавливается таким образом, чтобы основная их тяжесть легла на плечи низших классов. У меня было множество случаев убедиться в справедливости слов того же Тюрго, высказанных им в одной из своих работ, по поводу того, что горожане нашли способ регламентировать ввозные пошлины таким образом, чтобы уклониться от их уплаты.

Но что особенно бросается в глаза во всех действиях городской буржуазии, так это ее боязнь смешаться с народом и ее страстное желание любыми средствами избежать контроля с его стороны.

"Если королю угодно, - говорится в послании буржуа одного города генеральному контролеру, - чтобы должность мэра вновь стала выборной, следовало бы принудить избирателей выбирать мэра только из числа главнейших нотаблей или даже из членов городского магистрата".

Мы уже видели, каким образом политика наших королей способствовала ограничению прав городских низов. К этой мысли подводит все законодательство от Людовика XI до Людовика XV. (< стр.78)

Нередко городская буржуазия потворствует таким намерениям, а иногда и сама внушает их.

Во время муниципальной реформы 1764 г. один интендант интересуется мнением властей одного маленького города относительно права избрания должностных лиц. И чиновники отвечают, что по правде говоря, "народ никогда не злоупотреблял этим правом и несомненно неплохо было бы сохранить ему в утешение право самому выбирать тех, кто должен им управлять; но было бы еще лучше в целях поддержания должного порядка и общественного спокойствия положиться в этом деле на нотаблей". Со своей стороны субделегат сообщает, что он собрал у себя для тайного совещания "шесть лучших граждан города". Эти шесть лучших граждан пришли к единодушному мнению, что выборы было бы лучше доверить даже не собранию нотаблей, как предлагали муниципальные чиновники, но известному числу депутатов, избранных от разных сословий, входящих в собрание нотаблей. Субделегат, более благосклонно относящийся к свободам народа, чем городские буржуа, сообщает их мнение и добавляет, что ремесленникам, не имеющим возможности контролировать расходы, "было бы достаточно тяжело выплачивать сборы, налагаемые теми из сограждан, которые по причине их податных привилегий, возможно, наименее заинтересованы в этом деле".

Завершим, однако, представленную вашему взору картину: рассмотрим буржуазию самое по себе, отдельно от народа, подобно тому, как мы рассматривали дворянство отдельно от буржуазии. Даже и в этой маленькой нации, взятой отдельно от прочих частей, мы замечаем бесконечные подразделения. Французский народ напоминает так называемые простейшие частицы, в которых современная химия различает все новые подразделения по мере их исследования. Среди нотаблей небольшого городка я насчитал не менее 36 различных образований. И образования эти, будучи и так крайне малочисленны, без конца дробятся. С каждым днем они стараются освободиться от чужеродных примесей и свести себя к простым элементам. Среди этих образований встречаются и такие, которые сей прекрасный труд свел к трем - четырем элементам. Но от этого их характер приобретает больше живости, а настроение - большую склонность к склокам. Все ассоциации разобщены какими-либо мелкими привилегиями, наименее честные из которых все еще. признаются почетными отличиями. Между ними идет вечная борьба за первенство. Интендант и суды оглушены шумом их споров. "Наконец решено, что святая вода будет посылаться президиальному суду прежде, чем городскому совету. Парламент колебался, но король отозвал дело в свой совет и решил все самолично. И вовремя: дело взбудоражило весь город". Стоит одной из корпораций получить в Генеральной (< стр.79) Ассамблее малейшее преимущество перед другой, как последняя перестает являться на заседания и скорее отказывается от ведения общих дел, чем соглашается на то, что она называет унижением собственного достоинства. Корпорация парикмахеров города Флеш решает, что "таким образом она выражает справедливое огорчение, причиняемое ей превосходством, отдаваемым булочникам". Часть городских нотаблей упорно отказывается выполнять свои служебные обязанности, поскольку, как говорит интендант, "в Ассамблею введено несколько ремесленников, чье присутствие унижает именитых граждан". "Если место городской головы (эшевена) будет отдано нотариусу, - говорит интендант другой провинции, - это придется не но вкусу прочим нотаблям, поскольку нотариусы здесь - все бывшие писари". Шесть лучших горожан, о которых я упоминал выше и которые с легкостью лишили народ его политических прав, пребывает в странном недоумении, когда речь заходит о том, чтобы определить, кто именно из нотаблей будет участвовать в выборах и каков порядок установления первенства среди них. В таком деле они выражают лишь скромные сомнения: по их словам, они опасаются "причинить кому-либо из сограждан слишком большое огорчение".

В бесконечных прениях, порожденных самолюбием мелких коллегий, укрепляется и обостряется свойственное французам от природы тщеславие и забывается истинная гордость гражданина. Большая часть корпораций, о которых я только что говорил, существовала уже в XVI веке; но члены их, урегулировав между собою свои частные дела, постоянно объединялись с прочими жителями для решения насущных вопросов всего города. В XVI же веке они почти полностью сосредоточены на самих себе, поскольку проявления муниципальной жизни стали редкими и исполнялись уполномоченными. Каждое из этих мелких сообществ живет только для себя, занимается лишь собою и делами, касающимися его одного.

Наши предки не знали введенного нами в употребление слова "индивидуализм", потому что в их время действительно не было индивида, который бы не принадлежал какой-то группе и мог бы считать себя абсолютно изолированным. Но при этом каждая из группировок, из которых состояло французское общество, думала .лишь о самой себе. Это был, если можно так выразиться, своего рода коллективный индивидуализм, подготавливавший души к известному нам подлинному индивидуализму.

Но особенно поражает, что державшиеся обособленно люди стали настолько схожими между собой, что достаточно было только поменять их местами, как они становились вовсе неразличимыми. Более того: если бы представилась возможность проникнуть в их мысли, мы бы узнали, что разделявшие столь схожих людей (< стр.80) небольшие преграды им самим казались противными общественному интересу, равно как и здравому смыслу, и что в теории они уже обожали единство. Каждый из них держался частных интересов только потому, что и иные замыкались в своем кругу. Но все были готовы слиться в единую массу, лишь бы никто не стоял отдельно от других и не выделялся бы из общего уровня.

 

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

 

1. (к стр.60) Провинциальное собрание Верхней Гвиенны вопиет о создании новых бригад конной стражи точно так же, как в наши дни генеральный совет какого-нибудь Авейрона или Лота требует учреждения новых бригад жандармерии. Идея все та же: жандармерия-это порядок, а порядок вместе с жандармом может исходить только от правительства.

И дальше в докладе собранию следует: "Постоянно доносятся жалобы от отсутствии полиции в деревнях" (откуда бы ей там взяться? Дворянин ни во что не вмешивается, буржуа проживает в городе, а община, представленная неотесанным мужиком, вообще не имеет никакой власти), "и не существует никакого средства, могущего сдержать невежественных, грубых и вспыльчивых людей. Исключение составляют лишь несколько кантонов, в которых справедливые и благодетельные сеньоры пользуются соответствующим их положению влиянием на вассалов для предупреждения насилий, к коим деревенские жители естественно склонны в силу грубых нравов и жестокого характера.

2. (к стр.61) При Старом порядке, как и сейчас, табачные бюро были предметом домогательства. Самые знатные люди домогались их для своих клевретов. Я нашел примеры получения этих мест по рекомендации знатных дам, а некоторые из них отдавали по ходатайству архиепископа.

3. (к стр. 62) Угасание всякой местной жизни превосходило все мыслимые пределы. Одна из дорог, ведущих из Мэна в Нормандию, была непроходима. Кто же просит о ее исправлении? Округ Type, который она пересекает? Или провинции Мэн и Нормандия, заинтересованные в развитии торговли скотом, пролегающей через этот путь? Или, наконец, какой-либо кантон, терпящий особый ущерб от плохого состояния дороги? Нет, округ, провинция, кантон безмолвствуют. Проезжающие по этому тракту и часто увязающие на нем купцы сами должны позаботиться о привлечении внимания центрального правительства. Они пишут в Париж генеральному контролеру и просят его прийти им на помощь.

4. Значимость сеньоральных рент в различных провинциях. (к стр. 68)

В одном из своих сочинений Тюрго говорит: "Я должен заметить, что такого рода повинности в богатых провинциях - таких, как, например, Нормандия, Пикардия и окрестности Парижа, имеют совершенно особое значение. Основное богатство здесь составляет самая земля, объединенная в крупные фермы и приносящая собственникам большую арендную плату. Сеньоральные ренты с самых обширных земель составляют здесь лишь очень скромную часть дохода, и эта статья дохода рассматривается как имеющая лишь почетное значение. В менее богатых провинциях с различными принципами обработки земли сеньоры и дворяне почти не имеют в собственности земель. Крайне раздробленные наследственные владения обременены тяжелыми податями зерном, к уплате которых все арендаторы обязаны круговой порукой. Эти оброки поглощают зачастую наибольшую часть доходов с земель, и доходы сеньоров почти целиком складываются из них".

5. Антисословное влияние общего обсуждения дел. (к стр.72)

Антисословное влияние совместного обсуждения общих интересов мы можем проследить по не представляющим особой значимости трудам земледельческих обществ XVII века. Хотя собрания эти проходили за 30 лет до Революции, при полном господстве Старого порядка, и хотя речь на них шла только о теории, но уже из того только, что на них обсуждались вопросы, в которых были заинтересованы все классы и которые разрешали сообща, видно сближение и смешение людей. И хотя дело идет только о сохранении существующих форм земледелия, уже ощущается, что идеи разумных преобразований овладевают привилегированными классами, равно как и всеми прочими. Я убежден, что только правительство, опирающееся на самого себя и постоянно стремящееся к разделению людей, каковым и было правительство при Старом порядке, могло поддерживать до смешного бессмысленное неравенство, существовавшее во Франции к моменту начала Революции. Малейшее соприкосновение с self-governement глубочайшим образом видоизменило бы это неравенство, быстро переделав его или разрушив.

Вольности провинций могут существовать какое-то время и без общественной свободы всей нации при условии, что вольности эти имеют древнее происхождение, что они тесно связаны с привычками, нравами и воспоминаниями и что деспотизм, напротив, зародился недавно. Но нет никакого основания полагать, что местные вольности можно создать по желанию или что их вообще можно поддерживать длительное время при подавлении общей свободы.

6. (к стр.73) В своей записке на имя короля Тюрго, как мне кажется, очень точно определяет истинный размер привилегий дворян в деле налогообложения:

1) Пользующиеся привилегиями лица могут добиться освобождения от тальи участка в 4 сохи (соха - старинная мера измерения земельного участка. - прим. переводчика), что в окрестностях Парижа составляет 2 тыс. франков.

2) Те же лица не платят ровно ничего за леса, луга, виноградники, пруды, равно как и за огороженные участки, прилегающие к их замкам, вне зависимости от их размера. В некоторых кантонах основную продукцию дают луга и виноградники. В этом случае дворянин, передающий управление своими землями в чьи-либо руки, освобождается от всякого налогообложения, чье бремя ложится на плечи податного населения. Это-второе преимущество, и притом очень значительное".

7. Косвенные привилегии в деле налогообложения. Различия в способах взимания даже равных по размерам налогов. (к стр.74)

Этому факту Тюрго также дает описание, которое на основании прочитанных документов считаю точным. "Косвенные преимущества привилегированных лиц в области подушной подати (капитации) также значительны. Капитация есть по природы своей налог произвольный. Распределить ее среди всех граждан возможно только вслепую. Поэтому при ее взимании сочли наиболее удобным взять за основу уже составленные податные списки выплачивающих талью. Лица, имеющие привилегии, были занесены в особый список. Но так как они умеют отстаивать свои интересы, а за податное население вступиться некому, то вышло так, что капитация первых в провинциях мало-помалу свелась к весьма незначительной сумме, тогда как подушное обложение вторых почти равнялось сумме выплачиваемой тальи".

Другой пример неравенства во взимании налога при общем обложении.

Известно, что местные налоги платило все население. Как говорится в постановлениях совета, утверждающих такого рода расходы, "означенные суммы имеют быть возложены совокупно с капитацией или соразмерно с нею на все подведомственные лица, имеющие или не имеющие податные изъятия, привилегированные или непривилегированные безо всякого исключения".

Заметим, что поскольку подушная подать платившего талью, приравнивалась к размеру последней и была сравнительно выше подушной подати привилегированного лица, то неравенство проявлялось даже в тех условиях, которые, казалось бы, должны были его полностью исключать.

О том же.

В проекте эдикта 1764 г., пытающегося установить равенство в налогообложении, я обнаружил всякого рода распоряжения, имеющие целью сохранить особое положение привилегированных при взимании налогов. Я заметил между прочим, что все меры, направленные на определение ценности подлежащего обложению предмета, могут быть применены к привилегированным лицам только в их присутствии, либо в присутствии их поверенного.

О том, что само правительство признавало особое положение привилегированных лиц в деле налогообложения даже при общности налогов.

"Я вижу, - пишет министр в 1766 г., - что представляющая наибольшие трудности для сбора часть налогов составляется из платежей, выплачиваемых дворянами и привилегированными. Сборщики тальи считают себя обязанными соблюдать по отношению к ним осторожность, вследствие чего накапливаются очень давнишние и слишком значительные недоимки в их капитации и двадцатине".

Далее

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова



Isoroc изолайт

Isoroc Изолайт л недорого. Наличие, доставка. Звоните

deltastroy.ru