Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая историяПомощь
 

Эразм Роттердамский

СТИХОТВОРЕНИЯ

К оглавлению

 

1. БУКОЛИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Страстью безумной Росфам к Гунифольде охвачен, в молчанье

Ночи глубокой, один, на своей играя свирели,

Жалобой долгой тревожил неспящие в небе созвездья.

Он, вкруг кого лишь недавно забота единая, козы

Мирно бродили, и в гротах, присмотра не требуя, овцы,

Все позабыл: что он выгнал овец, позабыл совершенно

Даже глубокою ночью покинутый кров свой увидеть,

Но до росы далеко, на мокрой траве распростертый,

Он на печальной свирели о страсти поет беспощадной:

10 «О Гунифольда, приди,— моего исцеленье безумья,

Или приди, иль увидишь влюбленного верную гибель.

Это Росфам твой зовет, Гунифольда, и гибнет, взывая;

Ты же средь грозных вершин огонь извергающей Этны

В нежных объятьях своих Полифема свирепого греешь,—

Ах, пусть косматые руки не ранят лилейную шею,

7//8

 

Грубая пусть борода не сотрет подбородок твой нежный.

О Гунифольда, приди, близ кристальных потоков с тобою

Мы средь цветущих ветвей отдохнем под зеленою сенью.

Разве приятно, Росфам, предаваться напрасно страданьям?

20 Брось, не с таким ведь пристало тебе соперником спорить.

Это ли спор, хоть бы даже Циклоп головою огромной

Звезды мог задевать? Пусть сам он это услышит,

Сколь бы ни был громаден, что с ним состязаться готов я:

Голосом, коль пожелает, а хочет — при звуках свирели.

Я ведь тоже пасу и овец, и ягнят белоснежных,

Статью Дамет мне уступит, лицом мне уступит Аминта.

Шея моя не груба, не топорщится бычьей щетиной,

Белая грудь у меня, отличаются нежностью губы,

Что же, безумная, любишь ты этой собаки объятья?

30 Пашешь ты берег, Росфам; погляди, и не слушая вовсе,

Жалобных стонов твоих, убегает прочь Гунифольда.

Что ты надеешься? Пусть он губителем будет желанья.

Что же ты медлишь? Закончи погибелью долгие муки.

Эту прими, Гунифольда, любови последнюю жертву.

Смерти жестокой причина, навеки прощай Гунифольда».

8-9

Так он сказал, и пещеры, слова отразив, разносили.

Роща в ответ,— «Гунифольда»,— зовет, отзывается небо.

Тут и супруга Титона от глади богини Фетиды,

Мало-помалу всходя на шафранной своей колеснице,

40 Стала с небес изгонять темноту поредевшую ночи.

Вот уж и звезды ночные, вершины у гор задевая,

Стали алеть наконец от еще не взошедшего солнца.

Вот и старик, что виски увенчал зеленеющим миртом,

Радостен, коз молодых на знакомые пастбища гонит,—

Это Дралет, кто годами других пастухов многолетней;

Лоб у него хоть лишился волос и блестит обнаженный,

Он, как и Невтор, тройной свой возраст уже исчисляет.

В старости поздней одна у него,— и покой, и забота,—.

Прямо на шее косматой крученая дудка висела.

50 Он лишь увидел Росфама, простертого навзничь на росных

Травах,— с такими словами к влюбленному сам

обратился:

«Что за причина, Росфам, задержала под небом холодным

Стадо твое и тебя? Почему ты печален и овцы

Вот уж и руна свои намочили росою ночною?»

9/10

«Коль это можно, Дралет, о краса пастухов сицилийских»

То, умереть собираясь, тебе свою страсть я поверю.

В час, когда солнце вчера перешло за средину Олимпа,

И огнедышащим зноем иссохшие травы палило,

Я, чтобы не повредил этот зной моим козочкам, стадо,

60 Что истомилось от жажды, гоню в затененную рощу;

Там неожиданно вижу под кроной священного лавра.

Как Аониды, Наяды, а с ними и девы Дриады

Песне размеренной в такт, торжествуя, ведут хороводы.

Пан на свирели своей, Аполлон там играл на кифаре,

Двигали музыке вслед все, кто там находились, руками

И танцевали, ногами сминая смиренные травы.

Взоры увидели это и страсти похитили сердце.

Шла вместе с ними, прекрасней, чем сами прекрасные нимфы,

И выделялась, стройна, Гунифольда во всем хороводе.

70 Видом —богиня сама и достойна Юпитера ликом.

С ней не сравниться Цитере, кем мальчик рожден огнеопасный,—

Будь я судьей,—не равняться Диане прекраснейшей с нею.

Взоры увидели это и страсти похитили сердце.

Феб лучезарный насколько превыше сестры своей, Фебы,

10//11

Феба златая насколько Люцифера ликом светлее,

Как засверкавший Люцифер все звезды собой превосходит,

Так красотой Гунифольда сражает всех девушек-сверстниц.

Вдоры увидели это и страсти похитили сердце.

Длинные волосы вьются, колеблясь, как темное

80 Шею из кости слоновой повсюду они обвивают.

Пламень в глазах, ее тело чистейших потоков нежнее

И белоснежней снегов, и возвышенных звезд золотистей.

Взоры увидели это и страсти похитили сердце.

А посреди хоровода был тот своенравный мальчишка,

С нежными щечками он, обнажен и с повязкой на глазках;

Факелом вооруженный, имел он легчайшие крылья.

Там он присутствовал, став, дерзновенный, в круга средину.

Взоры увидели это и страсти похитили сердце.

Вынув стрелы свои из колчана блиставшего, мне он

90 Грудь, пораженную страстью, пронзил пламеносной стрелою,

Сердце пронзил, и проник до костей моих яд раскаленный,

И исступленная страсть проползла в сокровенные недра.

Да, проползла - от любви непривычно внутри запылало.

11//12

Тут я погиб, и казаться мне жизнь начала нестерпимой.

И созерцал я пока эти девичьи здесь хороводы,

Феб по последним путям проходил на высоком Олимпе.

Что было делать? Настало то время, когда устремились

Козы в ограду свою и бычки в знакомые стойла.

Страстью лихой одержим, я брожу в бездорожии горных

100 Пастбищ, в отчаянье тщетном, стеная, зову Гунифольду.

К ней я напрасно взываю — бежит от зовущего дева,

Слезы ничто ей мои и ничто ей мои сокрушенья.

Неколебимей она Исмарийских утесов и глуше

Ярого Аспида, в скалах живущего Этны высокой,—

Скрылась в ужасной она своего Полифема пещере.

Тут я погиб, и казаться мне жизнь начала нестерпимой.

Вот, наконец, я назад возвращаюсь, понурое стадо

Следом за мной; и когда никакой не осталось надежды

— Смерти молю у богов иль, что было б гораздо приятней:

10 но пусть Гунифольде моей они сменят недоброе сердце.

12//13

2.

ЭЛЕГИЯ О СОПОСТАВЛЕНИИ ГОРЯ И РАДОСТИ

Пусть удалятся с небес и ненастье, и мрачные тучи,

Пусть и в ваших сердцах канут тревога и боль.

Пусть перестанет вздымать ветер Африк волны морские,

Пусть в в наших сердцах канут тревога и боль.

Пусть густолистые кроны Борей колебать перестанет,

Пусть и в наших сердцах канут тревога и боль.

Канут тревога и боль, пусть новые радости встанут,

Скорбь и отмщенье уйдут, боль и тревога вдали.

Боль и тревога вдали, что привыкли зеленую юность

10 Ранее срока пятнать складками старых морщин

Также до срока она приближает тяжкую старость,

Сладкие дни обрывать тоже привыкла она.

Силы она же крадет и мозг у костей пожирает,

А на лице от нее рушится, гибнет краса.

Худшее это безумье из сердца и чувства уносит,

И похищает талант это сквернейшее зло.

Пусть же к Стигийским волнам далеко оно сгинет, далёко,

В Тартаров хаос пускай канут тревога и боль.

Пусть же радость настанет, что юности красной пристала,

20 Нет без нее красоты, нет без нее доброты.

Телу опора, она отдаляет прискорбную дряхлость,

Делает дольше она полные радости дни.

С радостью выше краса и лицо вместе с нею яснее,

С радостью вместе и ум также бывает светлей.

13\\14

 

3

ЭЛЕГИЯ О ВСЕМОГУЩЕЙ ДОБЛЕСТИ КОЛЧАНОНОСНОГО КУПИДОНА

Знаю, что значит любовь, любовь — помраченье рассудка,

Этны самой горячей в сердце пылает любовь.

Облик и милый кивок — это пища для нежных любовей;

Средь поцелуев и ласк глупая всходит любовь.

Нежная прежде любовь пробирается в очи, затем уж,

В душу внедрившись, мощна, кости пронзает любовь.

Кости пронзает любовь, и нутро ест тайное пламя,

Жаром своим глубоко недра сжигает любовь.

Недра сжигает любовь и рассудку покой запрещает,

Сон отнимает у нас гибель покоя — любовь.

Не отдыхает любовь, но, победная, если не может

Слить у любимых тела — души сливает любовь.

И хоть любовь и одна, два у двух их сердца сочетает.

Чтоб они стали одним,— делает это любовь.

Тот, кто любовью горит, целиком у любимого в сердце,

Сам он не помнит себя, тот, кто любовью горит.

Тот, кто любовью горит, без любимого сладость утратил,

Но если снова он здесь — горя не знает любовь.

Всё побеждает любовь: открывает стальные затворы,

20 Цепи железные рвет, словно солому, любовь.

Да, побеждает любовь, без убийства и крови сражаяеь,

14//15

И несгибаемых гнет, всё не сгибаясь, любовь.

Так, вместо палицы твердой и мощной — орудия силы,

Мягкую пряжу дала в руки Алкиду любовь.

И кого битвы сломить не сумели кровавого Марса,—

И Эакида, его все ж победила любовь.

И, наконец, что сильнее Самсона родил сей огромный

Мир? Но повергнуть его лишь и сумела любовь.

Или, что весь этот мир произвел Соломона мудрее?

30 Но, как хотела, его также скрутила любовь.

Может любовь обмануть попеченья недремлющих стражей,

И над охраной ночной может смеяться любовь.

Знает любовь, как засов отворить без малейшего шума,

Знает, как двери открыть, как запереть их, любовь.

Все превращает любовь, и неумного делает мудрым,

Аргуса очи слепит, хоть и слепая, любовь.

Все превращает любовь: красноречье дает молчаливым,

Старцев в юнцов превратить милая может любовь.

Силу ломает любовь, но и слабых быть сильными учит,

40 В робких отвагу вдохнуть также умеет любовь.

Крепкая, страшные раны любовь презирает и с ними

Бурею вздыбленных волн гнев презирает любовь.

15//16

Разве любовь не сильна? И самой она смерти сильнее:

Смерть, пред которой дрожат,— все побеждает любовь.

В сердце несчастной Дидоны любовь кинжал погрузила,

Петлей Филлиду сдавив, губит безумно любовь.

Из-за тебя лишь, любовь, умерла вавилонянка Тисба,

Из-за тебя лишь, любовь, к Стиксу Пирам отошел.

Что об отдельном твержу? Побеждает тот мальчик негодный

50 Все, побеждаешь и ты, мальчика грозная мать.

Мальчика грозная мать, или больше тот мальчик негодный?

Мальчик негодный и ты, мальчика грозная мать.

4. ЖАЛОБА НА БОЛЬ

Хоть не торчат у меня на темени белом седины,

Иль не блестит еще лоб, осиротев без волос.

Зреиья в глазах острота еще не слабеет с годами,

Черный не падает зуб из неопрятного рта,

И не топорщатся руки мои щетиной колючей,

Кожа еще не висит дрябло на теле сухом,—

Словом, хотя никаких не видать еще старости

знаков,—

Чувствую: некую скорбь рок мой готовит и бог.

Юному определили они стариковские беды,

Чтоб, не успев постареть, стал я уже стариком.

Так, молодому виски сединой осыпая печальной,

Вместе забота и боль опередили свой день.

16//17

5. ЛЮБОВНАЯ ОДА

Горе мне, разве кого тот мальчик спалил стрелоносный

Безжалостнее пламенем?

Солнце заходит и тени уж поздние вечер наводит,

Сон людям доставляющий.

Но мое сердце в огне, который не знает покоя,

И сна любовь не ведает.

Вот уже множество дней и ночей в свой черед миновало,

Пройдя тенями черными,

Но моя печень сухая под самою грудью усталой

10 Недужным дышет пламенем.

Я же, глупец, полагая, что все от любови смягчится,

Твоим безвольно делаюсь.

И побежденной главой отупело суюсь в недоуздок.

Каких не дал молений я?

Этих стенаний моих луна молчаливый свидетель

И всех созвездий хоровод.

Мне ведь известно, какими мою и твою оросил бы

Я грудь тогда рыданьями?

Тщетно, ты более глух, чем морские утесы, а также

20 Скалы любой бесчувственней,

И не смягчают тебя ни мольба, ни влюбленного слезы,—

Тебе приятна боль моя.

Ты еще горе познаешь, Меналк,— я мужества полон!

Ведь если сила есть во мне,

Пусть ты Венеры самой, самого Ганимеда сильнее,

Пусть дышешь весь бальзамами,

17//18

Пусть ты настолько цветущ, как весною мы раннею видим

Цветы красны нунийские,

Или тот цвет, говорят, на картинах что был Апеллеса,

20 Тела живописующий,

Шею, однако, твою еще я подставлю оковам,

Сверх ожиданья тягостным:

Мучиться будешь, увидев любовь укрощенную слишком

И сердце слишком трезвое;

Плакать станешь о том, как твой изменился Аминта,

А я скажу: а мне-то что?!

6. К СВОЕМУ ДРУГУ

Не всегда лик небес тучами скрыт от нас,

Что громадой сырой гонит противный ветр

И, струясь не всегда с неба сурового,

Землю тяжкий терзает дождь.

Не всегда воздымать Африк, шумя, готов

Море, что взмятено бурными волнами,

И не вечно гудит лес, сотрясаемый

Аквилоном безудержным.

Не всегда кроет снег поле бесплодное

10 И холодные льды держат не целый год

Реки, или грустит роща, лишенная

Всех зеленых своих кудрей.

Прочь уходит зима, и цветоносная

Наступает весна, после Борея вновь

18//19

Рощам вид их былой, рекам привычный ток

Снова отдан скиталицам.

После ужаса тьмы снова любезный свет

Феб приносит с собой, и в небесах теперь

Смена ночи и дня попеременная

20 По закону извечному.

Звезды, море и твердь мерою равною

(Чтобы отдых им дать в чередовании)

Бог, природа сама мерит провидица,

Облегчая покоем труд.

Вот уж злоба меня, боль и страдания

Сил лишают, от зол нет и покоя мне.

Нет, увы, никакой меры у судеб злых —

Беды множатся бедами.

Что за тяжкий такой, сам я не знаю, грех

30 Против воли богов вышних содеян мной

Прежде, чтобы за то Стиксову казнь терпеть

Или мальчика этого?

После тысячу раз темный вернется день,

Будет множество зим, и на полях кругом,

Что так жаждут тепла, снова холодные

Нападут и сойдут снега.

Не смягчится забот бремя со временем

И не сгинет в уме горечь тревожная,

Даже слезы щадить все не научатся

40 Очи, ими набухшие.

Я погиб, если ты, лучший из юношей,

О надежда, души ты половина всей,

О лекарство мое в тяжких страданиях,

Не придешь мне помочь. Прощай.

19//20

7. О ПРЕВРАТНОСТИ ВРЕМЕНИ. К ДРУГУ

Видишь, как рощи слагают с себя густое убранство.

Как и лоза, и трава зелени уж лишены,

Как от фиалок сухих убегает цветов их багрянец,

Розовых нет лепестков — шип оголенный торчит.

Видишь, нагие поля лежат без зеленых побегов,—

Прежде Венера, щедра, их одевала в цветы.

Вместо приятных Зефиров ты слышишь рев Аквилона,

Слышишь неистовый вой Нота, носителя бурь;

Кроткое солнце на небе привычной не ластится лаской,

10 Но нависает, клонясь, к волнам твоим, Океан,

Где с наступлением стужи уходит тепло, расточаясь;

Лишь убывает весна, холод жестокий грядет.

Так же и возраста цвет, так, о друг мой, и сладкая юность

Вянет, увы, и спешит невозвратимой стопой.

Гибнет краса, погибают телесные силы живые,

И одаренности вмиг мощь исчезает и пыл;

Рушится жизни пора, что страданий исполнена всяких,

Вслед торопливо бредет старость согбенная к нам.

Русые кудри, красавец, осыплет она сединою,

20 Горькая, избороздить рада морщинами лик.

И белоснежность лица она бледностью гнусной покроет,

Роза нисходит, увы, с некогда розовых щек.

20//21

Радости жизни уйдут: никогда уже им не вернуться,

Быстро в наследство свое вступят страданье и смерть.

Значит, пока позволяют года и жестокая Парка,

В светлых пременах пока радостно юность цветет,

Да не упустим ее, чтоб напрасно не канула в вечность:

Будем, друг мой, ловить первые, лучшие дни.

8. ЭЛЕГИЯ О ТЕРПЕНИИ, КОТОРЫМ ЕДИНСТВЕННО ПОБЕЖДАЕТСЯ ВСЕ, И О СТРАДАНИИ СМЕРТНЫХ, КАК ЕГО НЕ ТОЛЬКО СЛЕДУЕТ ИЗБЕГАТЬ, НО И ОТВАЖНО ПРЕВОСХОДИТЬ ТЕРПЕНИЕМ

Неженка, мчишься куда ты, терпеть не привыкший страданья?

Ты от него побежал — следом оно за тобой.

Не полагайся на бегство, на крыльях летит оно быстрых,

И, не колеблясь, идет в бегстве твоем за тобой.

Мчится стремительней стрел, что парфяне пускают из лука,

И превосходит оно Нота крылатого лёт.

Ты уже рад, что оно не бежит по пятам за тобою,—

Эвра быстрее, оно уж оседлало тебя.

И, злоехидно смеясь над беспечного радостью

тщетной,

10 Более грозно затем, бедный, придавит оно.

21//22

Глупый, приятно тебе, что ты спасся в краях отдаленных?

Первого в крае любом видит страданье тебя.

Тщетная жажда зачем многовидно тебя похищает

И возбуждает зачем гиблой заботою дух?

Разве приятно менять в место, и жизни теченье,

Неискушенному вновь к новшествам вечно идти?

Ты о богатстве печешься, желаешь подняться к вершинам,

Мнишь - от страдалья тебя могут избавить они.

Нет, говорю я, и нет,— хоть и Креза ты стал бы богаче,

10 Или же власти твоей все б подчинялось вокруг.

Или ты мнишь, что забот не бывает в царских чертогах?

Я же считаю, что их больше в высоких местах.

Пусть восхищен ты, что счастье во всем сопутствует высшим,—

Часто смятенье души пурпуром скрыто владык.

Вкруг потолков золотых Эвмениды суровые вьются,

Держат под взором своим гордые кровли вождей.

Пусть среди полных столов беззаботно клокочет веселье,

Пусть и во множестве чаш старое пенно вино,

Тысячей сладких напевов исходят под плектрами струны,

30 Нежная флейта пускай, не уставая, звучит.

Но и средь роскоши этой печального яда довольно,—

Радость такую с тоской рада забота смешать.

22

Правый закон уделяет страданье и высшим, и низшим,

Равно опутав бедой и бедняков, и владык;

И не считай, коль тебя ублажила судьба изобильем,

Что уже не к чему впредь алчной тянуться душе.

Тут и восстанут впервые заботы, страданья и вздохи,

Тут и теснины тоски мощь испытают свою.

Так ведь Фортуна свои дары сочетает с дарами,

40 Что непомерная желчь медом прикрыта едва.

Лилии белые как обвивает колючий терновник,

И как шипа острие пурпура прелесть родит,

Так она горе с весельем и сладкое с горьким мешает,

В ногу, единой стопой страх и надежда идут,

Радости рядом с печалью и пляски со скорбью тяжелой;

Слит с беззаботностью стон, отдых — с тяжелым трудом.

Все это Парки прядут, это рок вершит необорный,

Нам непостижная так воля решила богов.

Значит, сражаться тебе и бороться придется искусно,

50 Праздность — вот враг, что тебе надо в пути одолеть.

И за победу над ним ты стяжаешь триумф величайший,

Всяческой честью навек имя украсив свое.

Разве не видишь, что Иов, герой досточтимый, повсюду

23

 

В мире прославился, став притчей у всех на устах?

После кончины он жив, и теперь он заведомо в небе,

И эта слава его будет во веки веков.

Что не решаемся мы с врагом схватиться вплотную?

Шаг обрати на него, силы свои испытай.

Не сомневайся, победу мы нашими держим руками,

50 Ты лишь ко мне обрати уши и душу свою.

Я же оружье открою тебе и наставлю в искусстве,

Ведь для победы твоей доля немалая в них.

Новый есть вид у борьбы и новое Марса обличье,

Нет привычной нужды здесь ни в копье, ни в стреле;

Стой лишь неколебимо с бестрепетным сердцем и верным,

Твой да не сломят в бою копья кровавые дух.

Враг пусть бушует безмерно, ярясь, и тщится напрасно,—

С ветром он бьется, и пусть тщетно потеет в борьбе.

Мечет ли копьями он, иль мечом врукопашную рубит —

70 Помни: ни шагу назад. Стой лишь — и ты невредим.

Копьеметателя презри и меч свой поднявшего также;

Сможешь врага презирать — будет победа твоя.

Но, коль железо метнув, ранит он тебя в жизненный узел—

Стрелы с отравой тогда гибель с собой принесут.

24

 

Стало быть, панцирь на плечи приладь, и все прочее густо

Пусть чешуею своей кроет железная сеть.

Чтоб не распались доспехи от ливня бросаемых копий,

Щит да будет зажат в опытной правой руке,

Щит, коим все, что врагом разъяренным брошено будет,

10 Эта рука отразит, зоркий удар обманув.

Пусть от груди отведется погибель искусным движеньем,

Первым пусть сгибнет сам враг, наглости жертва своей.

Что ж все держу я тебя непонятных словес выраженьем?

Ведь не телесной рукой дело такое вершат.

Все это дело я вскоре тебе без тумана открою,—

Внемли и помни: идя следом за мной, победишь.

Доблесть да укрепит терпеньем бестрепетный разум

Против враждебных тебе копий богини судьбы.

И чтоб сама она бед не обрушила слишком жестокий

Натиск,— с собою возьми то, чем себя защитишь.

Благоразумие будет в руке щитом необорным —

Кто научился терпеть, нет благодатней его.

Твердое выберет пусть его спутником верным терпенье,

С сопровожденьем таким да не пугается бед.

Он ведь слабеет и тщетно к великому малые силы

Бросить стремится, легко сдавшись в начале

борьбы.

25

Так среди бурного моря ущербен корабль без кормила;

Тот, кто терпенью не друг,— не обретает венца.

Силой терпенье своей укрепляет, берет под защиту

100 Всех твоих доблестей строй, как предводитель в бою,

Благоразумье не стерпит неистовой ярости бури,

Если терпенье при нем не выступает вождем.

Хочешь ли ты, наконец, чтоб я кратко поведал об этом?

Благоразумный, терпи: будешь вовеки блажен.

Ведь не найти ничего, что б терпенье смирить не сумело

Мощное, и в мудреце зло побеждает оно.

Так неподвластен мудрец превратностям всяким Фортуны

И не позволит себя власти ее притеснить.

Неколебимо плывет он при судьбах благих и враждебных,

110 Он не спесив от богатств, их потерял — не скорбит.

Он, беззаботен, смеется над яростным гневом богини

И не страшится, дрожа, непостоянной судьбы.

С твердостью все переносит мудрец и все побеждает,

И над пучиной самой в твердом спокойствии он.

Мощные горы не так ветерков презирают порханье,

Или могучая гладь легкие тучки над ней,

Как настоящий мудрец презирает враждебной

богини

Всяческий гром, пусть он всей злобой ее

возбужден.

26

 

Ну-ка поведай, скажи, кто счастливей его в целом мире?

120 Радость всегдашняя с ним, в горе не может он быть.

Нас же сумятица бури, Фортуною вызванной, гонит

И непрестанно трясет бурного моря волна.

Нас, горемык, постоянно швыряет по вздувшимся волнам

И не позволено нам суши увидеть приют.

Мы среди моря блуждаем, любому подвластные ветру,

Брошен вдали от брегов, якорь не ведает два.

Если ж прельстимся порой ветерком и безоблачным вебом —

Это обман, и разит нас, беззаботных, беда.

Но ни во что он не ставит ветров или моря угрозы,

На корабле, невредим, к милым приходит брегам.

Он ведь единственный, кто средь зубовного скрежета рока

Может свой век проводить в мире, где правит покой.

Ты, кто бы ни был, чьи думы в заботах о мире и счастье,

Всё научись презирать и научайся терпеть.

Равно терпи, что вослед за весною последует стужа,

Что чередою своей ночи проходят и дни,

Крайний пока не положит предел (уводящий печали)

На небе бог, и тогда будешь ты вечно блажен.

27

9.

СОСТЯЗАНИЕ ЭРАЗМА И ВИЛЬЯМА НА ТЕМУ О ВЕСЕННЕМ ВРЕМЕНИ, КОТОРОЕ ОНИ, ШУТЯ, ВЕЛИ ДРУГ С ДРУГОМ СРЕДИ ЗЕЛЕНЕЮЩИХ ЛУГОВ, ИМПРОВИЗИРУЯ, КОГДА ИМ БЫЛО ПО ДЕВЯТНАДЦАТИ ЛЕТ

Вильям начинает

Мрачная скрылась зима, что цветы погубила, но ныне

Снова весною земля пурпурной блещет красой.

 

Э. Страшная гибнет зима вместе с мрачною стужей своею

И ликованья пора следом за нею спешит.

 

В. Вот уж фиалки земля, вот уж розы она рассыпает

И, зеленея, стоит поле в убранстве цветов.

 

Э. Вот уж и травы в лугах украшаются снова цветами,

Вновь на деревьях убор, что уронили они.

 

В. Роща весенняя, птицы, поля и цветы без изъятья

10 Все зеленеют, поют, радостны, льют аромат.

 

Э. Листья — деревьям и травы полям весна возвращает,

В радости землю она множеством красит

цветов.

 

В. Вот с головою, увитой пурпурным венком, наступает

Снова весна, и земля в новой ликует красе.

 

Э. Вот на пустынных полях поднимаются новые

травы И одевается вмиг новой красою земля.

28

 

В. Всю из-за стужи печальной красу уронили деревья,

Но возвратилась весна и возвратилась листья.

 

Э. Лютая стужа деревья лишила красы их зеленой,

С теплой вернулась весной снова деревьев листва.

 

В. Из-за печального хлада сходила краса ежевики,

Но лишь приходит весна, розой краснеет она.

 

Э. Долго сухая земля под жестокою стужей таилась —

В облике новом весной снова приносит цветы.

 

В. Листья опали с дерев перед самою стужей, однако

Им и цветы, и листы вновь возвратила весна.

 

Э. Ветви деревьев сухие листвой обновляются снова,

Начали снова блистать в смене весенней своей.

 

В. Дерево снегом покрыто стояло зимой, но весною

Все, зеленея, стоит, пышный надевши наряд.

 

Э. Мрачная стужа уходит, земли же прекрасная юность

Снова идет и грядет, в новых оживши цветах.

 

В. О как сладко леса оглашаются шелестом листьев:

Птицы не пели — весной снова запели они.

 

Э. Птица, безмолвная было средь мрачного хлада, с весною

Радости полная, вновь сладостно песни пост.

 

В. Над голубою водой и Феб восходит быстрее,

А утомленных коней медленней сводит в нее.

 

Э. Лютые зимы ушли, и на земли всерадостный снова

Свет снизошел и полям зелень пустым возвратил.

 

29

 

В. Ночь отлетает быстрее с яебес на сумрачных крыльях,

Феба квадрига из вод также восходит быстрей.

 

Э. Воздуха токи весною зефирами лучшими веют,

Свет благодатный ведет ясный охотнее день.

 

В. Все, что лежало под снегом, теперь в потепленье весеннем

Вольно опять, и земля снова листвой убрана.

 

Э. Лес одевается снова листвой, земля же — травою,

Там, где по пленной земле ливень весенний прошел.

 

В. Освободилась река, что зимою закована, ныне

50 Брег обнаженный се новой красою одет.

 

Э. Освобожденные реки с приятным струятся журчаньем,

Некогда стужею их злая сковала зима.

 

В. О благая Венера, цветы тебе почва рождает,

Роз красотою твои красит ланиты весна.

 

Э. В пору весны украшается луг травой цветоносной,

Зелени новой, красив, лес удивляется вновь.

 

В. Ах, как приятна пора мне весенняя, что одаряет

Вместо града — дождем, вместо снега — росой.

 

Э. Свойственно разве кому-то весною не бросить заботы?

Вот и создания все новой блистают красой.

 

В. Травы, сокрыв, сторожила зима — их весна открывает,

Радостно поле опять, новой покрыто красой.

 

Э. Освободившись от снега, земля в ликованье теплеет,

Матери лоно своей травы оставя, встают.

 

В. К небу возносится пенье в лесах, и рощи с лугами

30

 

Все в усыпленье цветов, почва раскрыта росой.

 

Э. Новой весною трава на раскованных землях восходит,

Жесткий терновник опять пурпура льет красоту.

 

В. Там, где нагая земля теплоту ощутила весною,

70 Вдруг возникают ростки розами из-под земли.

 

Э. Вот выступает земля, плодовитая в родах цветущих,

В лоне питает своем сжатые тесно цветы.

 

В. Солнца кони еще не поднялись над гладью пустынной,

А на вершине уже в зелени птица поет.

 

Э. Почва весенней порой ароматными травами тешит

И покрывается вновь дерево густо листвой.

 

В. Флора своей теплотой так в румянце весну услаждает,

Что о тоскливой зиме нас заставляет забыть.

 

Э. Мертвая почва себя открывает в ростках воскрешенных,

Где уже хлад отступил, изгнанный теплой весной.

 

В. Листья — к деревьям, цветенье — к полям и пение — к птицам

Снова приходит весной, стужа уходит весной.

 

Э. Красится поле повсюду цветов травянистой красою,

С красными розами там лилий слилась белизна.

 

В. Листьями — лес, и земля украшается розами, реки

Прежде коляски несли, вот уж несут корабли.

31

 

Э. Зеленью новой весной одевается поле под солнцем

И многоцветной цветов прелестью блещет оно.

 

В. Птица, что в зимнюю пору едва и гнездо покидала,

Пением нового дня предупреждает приход.

 

Э. Мирная землям повсюду весна дары рассыпает,

Луг зеленеет травой, травы цветами блестят.

 

В. Голову Феб над волнами быстрее подъемлет весною,

Свет благодатный ведет милый охотнее день.

 

Э. В травах зеленых земля, воды с тихим струятся журчаньем,

Вот я пчела на цветке, мед собирая, жужжит.

 

В. Поле сверкает в цветах и леса в украшенье зеленом,

От щебетания птиц кровли и роща звенят.

 

Э. Роща весной зеленеет, земля одевается в травы,

Пестрая птица поет, пчелка летит на цветы.

Солнце охотнее красит квадригою розовой небо,

Воды кристальной реки ластятся светлой струей.

Мягче шумит ветерок, к нему тянется возраст цветущий;

Помня и ты о весне, мрачные думы отбрось.

32

 

10. ЭПИТАФИЯ МАРГАРИТЕ ГОНОРЕ

Здесь Маргарита лежит, кто заслуженно звалась Гонорой,

Ты, Фисциний Вильям, взял в ней супругу под стать.

Как хорошо сочетались в вас прелесть и сердце, и годы,

И даже смертью самой нерасторжима, любовь.

Но вот похищена ныне в цветении юности первой,

Розе подобно, едва млека явив лепестки.

И половина — супруг остается без милой супруги

Скорбный, как голубь — вдовец, горлицы милой лишен.

 

11. МАГИСТРУ ЭНГЕЛЬБЕРТУ ЛЕЙДЕНСКОМУ

Тихими сколько ночами на небе огней золотится

Звездных, и сколько волна капель вмещает в себя,

Сколько и нивы Цереры златой, и Вакха бокалы,

Сколько зеленой травы в поле бывает весной:

Столько же благ величайших, поэт божественный, Муза

Наша для жизни твоей страстно желает тебе.

Вечно болтлива, молва, широко средь народов разлившись,

Не позволяет не знать ни одному о тебе.

Ты, хоть на месте своем пребываешь всегда неизменно,—

 

33

 

В мире огромном паришь, поднятый этой молвой.

Сделала эта молва, что и я тебя знаю, конечно,

Хоть и лица твоего я не видал никогда.

И когда эта молва до меня достигла недавно,

Вестница славы твоей, как и талантов твоих,—

Превознесла она мужа и редкостной чести, и музам

Милого, и вознесла к звездам небесным его.

Но и великая слава, такого достойная мужа,

Все же сама по себе меньше достоинств твоих.

Ибо (чтоб ныне вполне я поверил речам ненадежным),

Впившись, глаза мои все строки впитали твои.

В них для униженной Музы великая светит надежда,

Эта надежда, о стыд, в мире поникла без сил.

Так, я молю, проложи, о муж наилучший, тропинку,

Пусть это рвенье в тебе множится день ото дня.

Пусть же невежество сгинет, поэзии ж дар благодатный

Пусть под главенством твоим к звездам главу вознесет.

Будь же здоров, и пусть боги дадут тебе вечные годы.

Пусть же и Парка тебе дарит бессмертные дни.

34

 

12. ЭПИТАФИЯ БЕРТЕ ДЕ ГЕИН

Ты, кто твердой стопой здесь проходишь, прочти эти строки.

Вот саркофаг перед взором твоим, он сурово благие

Берты останки скрывает; отныне святилища неба

Душу вмешают ее, заслужившую эту награду

Среди достойных; ведь в годы, пока ее жизнь продолжалась,

Матерью доброй была для сирот она, бедных беспощадный,

В горе — надеждой единой, больным — безупречной сиделкой.

Щедрая, с ними она разделяла все блага когда-то,

10 Чтобы, стократ их умножив, стяжать себе вышние

блага.

 

13. ДРУГАЯ ЭПИТАФИЯ

Обрати взор сюда ты, о путник,

Прочитай эпитафию нашу;

Холм, который ты зришь пред собою,

Ты стопою дави нетяжелой.

Он скрывает блаженные кости

Берты, лет бесконечных достойной.

Век ее воспрославит грядущий

И до звезд вознесет в песнопеньях,

Пока будет земля плодоносной,

35

10 Пока светлое пебо — в созвездьях,

Пока солнце наш мир озаряет,

Пока Феба росистая — полночь.

Ведь ее пережив, ни в едином

Опустелого мира пределе

Так никто доброту не любила,

Не были в справедливости тверже.

Всем была она матерью нежной,

Кто свирепостью лютого Орка

Был, лишен среди горестных судеб

20 И любови родных и опоры.

Всем была и кормилицей также,

Притесненным жестокой нуждою,

Для страдальцев — надеждой единой,

Для больных — возвращением к жизни.

Пусть могильным холмом невысоким

Скрыты эти, лишенные света

Лишь недавно, бескровные кости;

Но когда-нибудь время настанет,

Когда чувство живое, увидя

80 Обиталище прежнее снова,

Воскрешенным из праха могилы,

Вместе с ним к небесам вознесется.

36

14.

АПОЛОГИЯ ЭРАЗМА И КОРНЕЛИЯ, ИЗЛОЖЕННАЯ В ВИДЕ ГОРЕСТНОГО ДИАЛОГА ПРОТИВ ВАРВАРОВ, КОТОРЫЕ ПРЕЗИРАЮТ ДРЕВНЕЕ КРАСНОРЕЧИЕ И СМЕЮТСЯ НАД ИСКУСНОЙ ПОЭЗИЕЙ

Эразм

Я к тебе, кто доднесь был неизвестен мне

И кто славой мне дан громкого имени,

О искусник, пишу: пусть без тебя чуть-чуть

Слух наполню обидами.

 

Что привыкли к стихам, перья мои, собрат,

И к тому же, о боль, песни мои вослед

Зависть гложущая мне отложить велит;

Я их все отложил теперь.

 

Не хожу по святым Зевса пределам я,

10 И недолго пришлось видеть мне таинства,

Там где любит венчать голову мудрых лавр;

Все отброшено это прочь.

 

Нет влеченья к тому, чтобы священных муз

Свет меня озарил, нет и желания

Увидать, наконец, пики горы двойной

И поток Геликона мне.

 

Не без слез я сказал: муза моя, прощай,

И прощай навсегда также ты, Феб-отец,

Отдых некогда наш, наша любовь; тебя

10 Против воли бросаю я.

 

Зависть гложет, теснит дивных поэм стихи,

Их терзает толпа непонимающих;

Да, теснит, но есть честь — сонмы Аркадии,

Звезд самих многочисленней.

 

37

 

 

Эти песни, что всем древним векам милы,

О несчастье, она в долгих гонениях

С Каллиопой самой красноречивою

Давит лютой стопой, взъярясь.

 

Зависть, воспламенясь черным огнем, поверь,

Непрестанно своим зубом, вносящим яд,

Всех искусных людей будет терзать всегда,

Будет их поносить всегда.

 

Корнелий

Думал часто один молча об этом я,

К человеку стремясь всею тоской своей.

Кто кифары святой гнал бы завистников.

Рад я: здесь ты союзник мой.

 

Я признаюсь — меня вяжет лихая боль;

Спеси, варварства всех наглых ревнителей,

Дщери Зевса, прошу, вместе оплачем здесь,

40 Случай этот ведь стоит слез.

 

Сонм невежд, что святых не понимает строф,

Презирая чернит звуки Кастальских муз;

Ты же, муза, гоня глупых, безмозглых прочь,

В безысходной нужде сама.

 

Но безумство их душ, сердца безжалостность

Укрощает она, лютого демона.

Коль подобен ты ей, песни люби, берясь

Вновь за лиру, что дарит мир.

 

Но уж так глубоко в сердце твоем теперь

10 Ярость та и теснит печень во всю твою,

Что Пеона рукой не истребить ее,

И спасения нет тебе.

 

Как ты жалок, увы, кто отвергаешь дар

Столь целебный тебе дивного пластыря,

Ты вредишь и врачу — разве излечишься?

38

 

Ты не жив, ты кончаешься.

 

Жалкий, я ухожу: песни претят тебе?

Вот апостол, писал Павел галатам кто,

Внес в посланье свое лиру Меонии,

Порицая обжорства грех.

 

Очень часто к тому ж люди ученые

В книгах нравственных все, лавром венчанные

Песнопенья берут, к церкви приладив их,—

Лев, Лука и Иероним.

 

Эразм

Что ж? Ужель не сочтешь верной причину ты,

Создающую стиль? Разве не правду я

Здесь сказал обо всем, спутник мой? Правду здесь

Я сказал, а судьей ты был.

 

Не услышишь нигде трубный Вергилия

Глас и лиру — нигде, прелесть Гомерову,

И нигде, мне поверь, не услыхать стихов

Утонченных Папиния.

 

Где, скажите мне, Флакк, светоч поэзии?

Или где тот Лукан, кто убиение

Зятя пел языком славного Пиндара?

Позабыты и презрены.

 

В крае Фебовом в сем солнечном не было

Места, и островка не было малого,

Каллиопа не шла где бы стопой своей,—

10 В песнопеньях искусная.

 

Пухлогубый индус с кожею смуглою,

Кто над светлой водой первым идет смотреть

Феба новый восход златоголового,—

Любит даже и он стихи.

 

Феспиадов Гадес также стихи познал,

Что всех ближе лежит к солнцу закатному,

39

 

И последним глядит, как омывает день

В океане дневную пыль.

 

Что о многом твердить? Крайняя Туле их

Знала, в сонме теней Стикса пустынного

Не в презренье стихи: вот и свидетель есть—

Сам Родопский поэт, Орфей.

 

Он игрою своей, о похищении

Эвридики скорбя, царство подземное,

Говорят, умолил, тронул Плутона он,

На кифаре играючи.

 

Корнелий

Я скажу, и Стримон, мчащийся в пене вод,

Укротил Эагрид песнями; вышними

Он услышан, и вот сам он своей рукой

100 В небе место стяжал себе.

 

И Бистонский поэт лирой,— то знают все,

Что ему Аполлон дал при рождении,

Тронув плектром своим струны, игрой пленил

Лес, а также и рощ богинь.

 

Звери дикие тут, пенья заслушавшись,

Все пришли, и дают неприрученные

Гривы в руки, пока песни поет Орфей,

Покоряясь во власть певца.

 

Эта нива и птиц тянет непомнящих,

110 Пока ищут они милым птенцам еду,

И на крыльях паря, ловят среди небес

Той кифары звучание.

 

Большим кажется все от изумления:

И корабль в парусах, не поддававшийся

Всех усилиям, вдруг море влечет, подняв,

Восхитившись его игрой.

 

Но я больше скажу: небо и край теней

40

Он равно покорил нежнозвучащею

Песней, даже и груз тяжкий Сизифа он

Пригвоздил своей песнею.

 

Вспоминая, теперь книг я коснусь святых:

Побеждал Гедеон, пела.пока труба,

и Саула Давид песней сумел смирить,

И костер свой унял огонь.

 

Это я говорю, чтоб подтвердить, что все

Песня может смирить; кто же талантлив, тот

Безрассуден, увы, если дерзнул презреть

Песни, глупый, бессмертные.

 

Эразм

Разве нет? Ты правдив, горе, увы, и стыд!

Преисподней самой здесь человек лютей,

Не пленяет его песнь сладкозвучная,

Звуков сладостных он бежит.

 

Больше, он ведь всегда будет преследовать

Ярым гневом своим, алчных волков лютей,

И свирепее птиц тех, что питаются

Пищей всюду пернатою.

 

И творенья лежат дивные попраны;

Каллиопа сама, хора поэтов свет,

В небреженье, из всех изгнана мест, живет

140 Средь скалистого хаоса.

 

Дикость всюду царит, царство надменное

Над искусством твоим с трона смеется, Феб,

Лавроносным, мужик варвар над песнями

Знатока проявляет власть.

 

Но зачем все глупцов вины преследую

В этих строфах моих? Думаю, до зари

Веспер, небо кругом звездами красящий,

Ясный, скроется от меня.

 

 

41

 

 

Столько звезд не блестит в небе сверкающих

150 На вершине его ночью безмолвною

И не столько весна с теплым Фавонием

Изливает на землю роз,

 

Сколько уст у меня пусть будет, сколько пусть

Звуков, но никогда, верь, их не хватит мне,

Чтоб скорбеть о нужде давней священных строф,

Что повержены злом в наш век.

 

И на песни за то ныне в досаде я,

О поэты,— души часть не ничтожная,—

Потому, говорю, бросил я страсть свою,

190 Муз огонь уж совсем остыл.

 

Корнелий

Так как жар Аонид ныне в забвении,

Ум безумный творит, впавший в невежество;

Тех, кто песни поют, мнит он безумцами,

Пальцем тычет со смехом в них.

 

Так вот редкостный дар зависть к себе влечет,

Но все это сразив, он победит; вы, прочь,

Кто в убожестве сник. Голову, зависть, спрячь,

Что раздулась от глупости.

 

Все, что хочешь, тверди: только бы песни нам

170 Поспешили, звуча, дать наслаждение.

Смейся — это ничто: будет все больше нас,

Славой будем мы венчаны.

 

Ты, завистник, теперь свой прикуси язык —

Мы не спели еще песни святилищам;

Но Давида уж скиптр пусть я возьму, что был

Из Мелхома отлит венца.

 

Дебелаима дочь пусть будет мне женой,

От блудницы ведя славный Израиля род,

И заблещет отсель Господа род славней

42

 

В лоне сладостном Либетрид.

 

Против нас, говорю, можешь, завистник, вздор

Изрыгать, изнурять завистью грудь свою,—

За славнейшими мы рьяно последуем,—

Конь не чувствует мошкары.

 

Рвенье наше тебе больше доставит мук:

Перестань-ка теперь песни преследовать,

Чтоб тебе не пропеть скверную песнь, явив

Щеки всем посрамленные.

 

Если, аист ты наш, будешь упорствовать,

То сумеешь едва ль мерзкий отдернуть клюв:

Поедай среди рощ гадов ползучих ты —

И священных не тронь орлов.

 

Эразм

Как в былые года, флейты Родопские,

Не иначе мою музу тревожили,

Так на благо и ты, новый Тиринфянин,

Движешь души остылые.

 

Жар святых Аонид вновь возвратился к нам;

Скорбь изведав и боль, снова воспрянула

Муза, хоть и слаба, все же моя,— и вот

С лирой дружит опять, резвясь.

 

Какова, ты скажи, радость была тогда,

Когда после словес музы торжественных,

Наконец, среди дня строфы твои, поэт,

Слушал я сладкозвучные?

 

Слава, пусть велика,— меньше она заслуг,

Слава, пусть велика, но, признаюсь, твои

Песни, как и стихов метры искусные,

Выше славы самой твоей.

 

Ты второго стихом даришь Вергилия,

43

210 А коль мило сплетать прозу свободную —

Прозой, я признаюсь, ты — Цицерон второй:

Так мне нравится все твое.

 

Так иди же стопой избранной, я молю,—

Не ничтожная ты слава столетия,

Ты — надежда одна, ты и огонь в груди,

Тех поэтов реликвия.

 

Пусть занятьям твоим музы содействуют,

И пусть судьбы тебя долго хранят для нас

В жизни этой, и нить самую долгую

Пусть Лахеса тебе продлит.

 

И когда для тебя смертный настанет день,

Всё же ты навсегда будешь для нас живым

И у всех на устах, вечно в чести за свой

Превосходный талант. Прощай.

15.

ХОТЯ ЭРАЗМ И КОРНЕЛИЙ ПОСЕТОВАЛИ ДРУГ ПЕРЕД ДРУГОМ В СТИХАХ О ГЛУПОСТИ ВАРВАРОВ, КОТОРЫЕ ПРЕЗИРАЮТ ДРЕВНЕЕ КРАСНОРЕЧИЕ И СМЕЮТСЯ НАД ПОЭЗИЕЙ, КОРНЕЛИЙ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПРИВОДИТ МНЕНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО ИЕРОНИМА О НЕОБХОДИМОСТИ ЧТИТЬ ПОЭЗИЮ, ВЫСТУПАЮЩЕГО КАК БЫ ПОСРЕДНИКОМ МЕЖДУ НИМИ

Иероним говорит

Ты мне провидящим быть иовелел в этом деле арбитром:

Так благодарно прими заключения нашего твердость.

Это похвально, что древних прочел ты поэтов

творенья

44

И что насмешников ты поражаешь стихом беспощадным.

Речью возвышенных муз сильны Соломоновы Притчи,

Песни невесты, Мудрец и Иов играют стихами;

Пел и Давид свои песни, их в метры стиха облекал.

Но сообщу я, каких избегать ты обязан ошибок:

Бди, чтоб надменность ума твоего запятнать не сумела,

Или не презри благих, если песен они не познали;

Не презирают поэтов они — их ценителей любят.

Если сам слог по душе, по душе и рождение мысли;

В них отражаясь, сверкают (считаю) Аонии музы.

Не отвергаю я рвенья, к читателю я расположен;

Ты, между тем, не просто ценя Святое Писанье,

Но почитая его,— предаешься любви к Ниеридам.

А от того твоя речь восприимет в манере высокой

Стиль утонченный, и ты, из Египта блестящие взявши

Вазы, Господу ими украсишь священные сени.

И не осудят тебя, но хвалою хвалу ты заслужишь.

Так, полагаю, прочтешь, как велят предписанья, что надо

Господу мёда первины нести от чистого сердца.

И принршевьем благим благосклонность Христа ты заслужишь.

Если ж, однако, к словам ты труда прилагаешь излишек,—

Меда ты славно отведал, но соли к нему не добавил,

А без нее ведь ничто ни приятно, ни сладостно богу.

Музу не осуждаю, хочу лишь напомнить, чтоб только

45

Ты не подумал презреть воздержности догмы святые.

Если ж о подвигах древних читаешь ты в речи свободной,

Хочешь ты их заключить в размеры и в стопы искусно:

Я почитаю талант, наслаждаюсь сладостной песней.

Так как ты подражать сочинениям хочешь

священным, Муза пусть слог твой украсит, Писание смысл предоставит.

Корнелий заключает, соглашаясь

С Иеронима словами, сладчайший Эразм, я согласен:

Так да свершим мы все в них, что поэзии прелесть питает.

16. КНИЖКА ГОВОРИТ

Мне безразлична хула иль хвала легкомысленной черни;

Славно, коль ты по душе мудрым мужам иль благим.

Буду и больше в надежде, коль то и другое удастся:

Если понравлюсь тому, чтит кто Христа,— хорошо.

Ведь для меня Аполлон — единый даритель таланта,

Тайные речи его — это и мой Геликон.

46

17.

В ПОХВАЛУ БЛАЖЕННЕЙШЕГО ПАПЫ ГРИГОРИЯ

Ныне вместе земля, как и небесный хор,

Гимны громко поет, вся в ликовании,

Славит радостный день, миру несущий днесь

Праздник папы Григория.

 

Высочайший, и ты,— пастырь с небес,— пребудь

Средь поющих, благой, как то велит обряд.

Пусть язык наш тебе всюду поет хвалы,

В нас благой пусть ликует ум.

 

Ты, впервые забыв про благородный род,

10 Стимул века, богатств кто суету презрел,

Ты, щедрейший для всех, сбросив шафран одежд,

Отлетаешь нагим к Христу.

 

И когда средь тревог жаждет главой тебя

Видеть Рим, не хотя чести такой, бежишь

К бездорожью пещер, но не скрываешься,

Выдан ясным сиянием.

 

Значит, низший, грядешь ты к наивысшему,

Не возносит почет, ни диадемы все,

Но лишь к пастве любовь неутолимая,

Пастырь, движет одна тобой.

 

У того на лугах веры достаточно

Под главенством твоим жизни целебных благ,

Наставляешь кого, таинство сея слов,

Жизнью учишь еще своей.

 

Высший пастырь, блюди паству свою, тому,

Кто, оскаливши пасть, ищет, кого б схватить,

По овчарням твоим рыща, разбойнику

Не давай никому вредить.

 

И да будет Отцу должной хвала, и пусть

47

Духу будет Отца лишь одному хвала,

Нераздельное в ком Бога единство все

Есть под именем тройственным.

 

18. ЭПИГРАММА О ЧЕТЫРЕХ ПОСЛЕДНИХ ВЕЩАХ

Смерти горестный день, гнев судьи, наводящего ужас,

И Флегетонта — реки шумно текущий огонь,

Иерусалим, наконец, не знающий скорби о небе;

Радостям не суждены там ни конец, ни предел:

Если об этом всегда будешь помнить с волнением в сердце,

Стыд охватить никакой душу не сможет твою.

Все, что тяжелого ты, нестерпимого прежде увидел,

Скажешь: вот было легко, сладостным это сочтешь.

Но и стремительней дыма бегущие этого мира

Радости все ты сочтешь за величайшую скорбь.

 

19.

ПЭАН БОЖЕСТВЕННОЙ МАРИИ, А ТАКЖЕ О ВОПЛОЩЕНИИ СЛОВА

Так приди сюда скорым шагом, муза,

Золотым звучать кто искусна плектром;

Геликона край ты оставь любезный

С влагой Кастальской.

 

Плющ, что вьется, ты отложи,— из лилий

Белых свей венок ароматом дивный:

48

Зелени простой избегая, ищет

Лилии дева.

 

Ты Софокла слог заслужила мощный,

10 Полногласна песнь, что поешь,— и все же

Не отвергни ты этой скромной музы,

Дивная, нашей.

 

На Олимпе ты восседаешь вышнем,

И тебя, святым кто блаженна сыном,

Славит весь собор благозвучной песней

Жителей неба.

 

Госпожу, тебя славят все пророки,

Сход апостолов восхваляет царский

И священства хор, и без счета сонмы,

Славные родом.

 

Лишь тебя одну, о богиня, девы

Чистые, всегда что идут за агнцем,

Песнею в своем хороводе славят,

Прочим запретной.

 

Но к чему о том вспоминать? Колена

Преклонив, тебя в песнях вечных славят

Ангелы и все, кто живет на небе

Или рожден им.

 

Но и черный Стикс, и Аверн враждебный,

И со всей толпой Флегетонт угрюмый

Пред тобой дрожат и,— губить не в силах,-

Чудище бледно.

 

Нехотя тебя восхваляет Критский

Радаманф, и вот, сотню змей вздымая,

Сестры пред твоей полны страха волей,

Дева Мария.

 

Так склони сюда благосклонно взоры,

В целом мире ведь,— и по праву это,

Не найти угла, где б тебе не пели

49

Радостных гимнов.

 

Набатей, небес опаленный солнцем.

Где, всходя, Титан лик из волн являет,

Чтит тебл, молясь, вознося обеты

С дымом Сабейским.

 

Край, что ближе всех к золотой квадриге

Феба, кто в лазурь голубую сходит,

В храмах у себя возглашает оды,

Дева, тебе лишь.

 

Не молчит земля, где высоко блещет

Севера звезда, как и та, что вечно

Пурпуром влажна и полна твоими

Песнями, дева.

 

Ты одна краса вышнего Олимпа,

Мститель мощный ты за убийство, жизви,

Что лишился век, лишь одна, богиня,

Ты отомститель.

 

Ты того, кто яд бледножелтой пастью

Триязыкой в мир изрыгает, змея,

Горло, что шипит, попираешь смело

Чистой стопою.

 

Золотое ты побеждаешь солнце,

Дивною росой превосходишь звезды,

Ясные рога пред тобой склоняет

Росная Феба.

 

Сам высокий тот наблюдатель видел,

Как луну стопой попирала, дивной

Звезд окружена золотой короной,

Солнца сияньем.

 

Некогда певцы, все провидя, пели

О тебе, кому суждено потомство

Непорочно дать, кто век новый явит

Землям в разрухе.

50

 

Матерью царя вечного ты станешь,—

Ведь о том же песнь и Сивилл Делийских,

И в писаньях все достоверных это

Сказано, Дева.

 

От поры глухой Ветхого Завета,

Что в грядущих уж восходила тенях,

Разной у отцов, но правдивой встала

В воображенье.

 

И терновый куст низкорослый, в жарком

Пламени еще не сгорев, поведал,

Что ты бога нам породишь, оставшись

Чистою девой.

 

И ковчег, небес заключавший манну,

Показал, что ты в непорочном чреве

Бога нам зачнешь, кто питатель жизни,

В чреве, как в храме.

 

Метит ветвь тебя в необычных родах,

Плодна миндалем и еще цветами,

Влажное тебя отмечало руно

В месте иссохшем.

 

Древле и Эсфирь образ твой явила,

Тысячам смягчив иудеев беды,

С блеском отомстив, и Юдифь, навеки

Славная тем же.

 

О тебе врата говорят пророка

Неотверсты, блеск отражая солнца,

Смотрят на восток, для царя лишь только

И проходимы.

 

Этими тебя предвосхитить, дева,

Знаками хотел созидатель мира,

Не пустыми, их подкрепивши тенн

Истиной скоро.

 

Ибо в час, когда средь теснин Олимпа

51

Люцифер, с толпой вниз катясь надменной,

Молнией блеснув, низвергался в Тартар

Тьмы непроглядной,

 

О великом том сокрушаясь крахе,

«Неба павший строй,— говорит Создатель,—

Надо вновь поднять и раскол исправить

Части небесной».

 

Создается тут существо из красной

Глины, сам творец вдохновеньем божьим

Добрый, семена вслед придал живые

Массе бесплодной.

 

А затем велел среди рощ блаженных

Обитать, в полях, озаренных солнцем,

Где течет поток четырьмя струями,

Сладко журчащий.

 

Вечная весна в ароматах дивных

Блещет там всегда среди роз прекрасных,

И фиалки там, и земля не знает

Стужи враждебной.

 

Там леса стоят, не теряя вовсе

Зелени густой и приятной взору,

И всегда несут винограда лозы

Сочные грозди.

 

Малобатр струит благодатный запах,

Циннамом и нард обонянье тешат,

И бальзамы там, как слеза, спадают

С веток зеленых.

 

И отец главой в тех краях поставил

Человека,— тот был им только создав;

«Это все, Адам,— он сказал,— тебе я

Препоручаю.

 

Волен будешь ты, и куда захочешь,

Властную свою распрострешь десницу;

52

С этих лишь ветвей опасайся тронуть

Плод вредоносный.

 

Яблоко сие разродится смертью,

Коль в недобрый час ты его коснешься;

Сколько горя,— ах,— под плодовой скрыто

Льстящею кожей!»

 

Не стерпел, ярясь, столь высокой чести

Змей — завистник и он искусством хитрым

Тщится помешать, чтобы падший снова

Неба достигнул.

 

«Жалкие, доколь,— он сказал,— поверив

Повеленьям сим хитроумным, жизни

Вы бежите, где вышней волей вскоре

Вкусите плод вы?

 

И жена, увы, легковерно этим

Увещаньям всем льстивого поверив

Змея, увидав, плод взяла, вкусила—

Пала тотчас же.

 

А потом жена обманула мужа

Лживая, а он, уступив любови

Нежной, принял плод, взял, вкусил — и тоже

Пал вслед за нею.

 

О злосчастный день, что отметить надо

Камнем черным, о неизменно слезный,

Веку, и всему, ты один приносишь

Столько несчастий.

 

Ведь отсюда вполз тот порочный корень

В род потомков; за невоздержность предков

Злая смерть была для потомков-внуков

Тяжкой расплатой.

 

И кому творец небеса готовил,

Те уже (о боль!) для бичей свирепых

Демонов свои клонят шеи, взяты

53

Бездною мрака.

 

Делал что отец при таком смятенье?

И ваятель сам недоволен явно

Тем, что создал он, человека также

Долей плачевной.

 

«Вот пока мы здесь на земле готовим

Небо,— он сказал,— их, увы, обоих

Гибели отец, сокрушая сходно,

180 Карою губит.

 

Он, пособником обойден несхожим,

Змеем, страшный яд восприял, другой же —

Сатана, своей, а не чьей-то волей

Зло совершивший,

 

Вечные теперь избывать повинен

Наказанья, что заслужил: и рана

Тайная внутри, клокоча, целебных

Средств избегает.

 

Дальше, кто сражен чужеземной кознью,

190 Не своей воспрять он и должен силой:

Хитростью чужой он прельщен — пусть тем же

Будет избавлен».

 

Высший он, отцом порожденный высшим,

Мудрости он ключ, что неиссякаем,

Тайные открыл, что не видны, счеты

Сердцем отцовским.

 

«Кто искусством взят,— он сказал,— пусть им же

Будет возвращен, но не рукотворной

Силой, чтобы вид отвечал спасенья

Смерти началу.

 

И избавить плоть надо плотью также;

Если злую смерть причинило древо —

Древом и целить, и по праву должно,

Древом священным.

 

54

И поскольку смерть под шипенье змея

Принесла жена, то пристало, чтобы

Божьей волей жизнь вновь жена вернула,

В мир выдыхая.

 

Смертию попрать надо смерть лихую

И страданье в нас исцелить страданьем,

Рану, наконец, и по праву, лечат

Раною также.

 

Что же? Вот, томясь прегрешеньем предка,

Всякий сын отцу соревнует в муке,

Но божественность — та не знает смерти

Судеб жестоких.

 

Так кому ж дадим искупленья долю

За грехи людей? Суждено творенью

Сгибнуть, если бог сам не уничтожит

120 Смерти оковы.

 

Но коль примет смерть лишь подобье наше,

Вечной ночи казнь это разве смоет?

Для чего влагать было в емкий облик

Божию душу?

 

Остается путь лишь один из многих:

Божество смешать с плотью тленной надо;

Высочайший бог облечен быть должен

Телом, как тенью».

 

И отец с лицом благосклонным, сына

Одобряя,— «кто,— говорит, столь верный

Дал совет, тот сам и зиждитель дела,

Сам и помощник».

 

Дева, твоего брак священный чрева

Вечного себе посвятило

Слово Бога, кто прельщен был стыда прекрасным

Благоуханьем.

 

Ветра он быстрей иль стрелы летящей

35

 

С веба вниз скользит, как невесты дружка,

И, невидим, сам но святое входит

Девы жилище.

 

Молвит Гавриил ей благие вести,

Трепеща, она обращает кверху

Лик, безмолвно тут постигая сердцем

Слов необычность.

 

Он же, весь лучась благосклонным взором,

Доверенья полн, всей своею речью,

Мягкостью ее, беспокойство Девы

Все удаляет.

 

«Почему,— он рек,— о благая дева,

Бледность на лице, этот спутник страха?

И зачем, скажи, твой румянец милый

Щеки покинул?

 

Не страшись, пришел я поведать волю

Вышнего отца: понесешь во чреве

Иисуса ты, род спасет он гиблый,

Ты же взаимно

 

Миру дашь того, кто родитель мира;

Славное дитя царственного рода,

Расцветешь для всех Назарейским цветом,

Ветвь Иессея.

 

Вопрошаешь, как? Подозрения бросить

Об объятьях тел иль слиянье духа

Ты должна, отнюдь tie боясь, что будут

Ложа соблазны.

 

Ты не думай, что, как на свадьбах, будут

Факелы,— родишь ты от Слова Слово,

Чистая, зачнешь осиянной волей

Духа святого,

 

Дева, кто несет и, родив,— невинна.

И твой плод.стыда не нарушит; верь же,

56

Целомудрие, что с тобой, не тронет

Матери чести.

 

Как через стекло луч проходит солнца

Без вреда, вот так и твой сын пронижет

Чрево, но его не нарушит,— будешь

Ты еще чище.

 

Как струят свои ароматы лилий

Дивные цветы, если их не трогать,

Так, Мария, ты породишь — невинна —

Божьего сына».

 

Вышнему она предсказанью верит

Благостно, и вновь на Олимп родимый

Гавриил летит, рассекая воздух

Чудо — крылами.

 

И мгновенно, быстр, от созвездий вышних

Сам Христос, златясь, с высоты небесной

Сходит, молчалив, во святое чрево

Девы достойной.

 

О смущенье дум и явлений новость!

Знаешь ли, что ты заключаешь в чреве?

Счастлива стократ, знаешь ли, кто в ведрах

Скрыт твоих, Дева?

 

Кто колеблет сам мановеньем звезды,

Кто смиряет бурь бушеванье в море,

И десницей кто не дает погибнуть

Суше бессильной,

 

Кто владеет всем в высочайшем мире,

Тенями в краю ледяного Орка,

Над землею всей кто браздами право

Правит единый.

 

И отныне, мать, у тебя под грудью

Господин один вcex вещей, кто тонким

Чревом окружен и кому уступит

57

Мир этот круглый.

 

Жалкие, теперь вы рыданья бросьте,

Дети Ада, все племена, кто стонет

В тяжких кандалах под вождем жестоким,

Ввысь посмотрите.

 

Вот приходит к нам тот вещей создатель,

Не грозящий нам жесточайшей злобой,

Кто не помнит зла и десницей вражьей

Молний не мечет.

 

Мальчик, кроток он, мальчик, над веками

Прошлыми взнесен, кто благим сияньем

Век златой давно принести назначен

Землям несчастным.

 

Воссияй среди тайных недр во чреве,

Дивное дитя, в трепетной тревоге

Шаткое узри ты творенье, святость

Лика яви нам.

 

О священный день всех веков, в который

Иисус, дитя, чей отец — всевышний,

Во плоти земной ты себя являешь

Смолкшему миру.

 

Сколько кликов здесь принесла, рожденный,

Радость о тебе: жизнь собой вернувший,

Твой являет глас, что пришло спасенье

Роду людскому.

 

Твоему теперь все рожденью радо,

Светлы лица всех, и уже столь близкий

Пробуждает свет Аполлон, бегущий

Лучшей стезею.

 

Хор средь облаков ликованья полный

Дивные свои начинает песни;

О тебе волхвы по звезде далекой

Ведать стремятся.

58

 

Чтит тебя и скот, наклонив неловко

Морды, н тебя безыскусной песней

Хвалит селянин — благочестно рад он,

Стадо оставив.

 

Ты бы видеть мог, как в лесах дремучих

Возродилась вдруг зелень их, и поле

Все в цветах кругом, и ликуют травы

В полную силу.

 

Быстрые текут уж Лиэя струи

Сладостно в реках, и лозою пахнут

Воды, и росой падают бальзамы

С щедрого неба.

 

Новые меды гор дают вершины,

Исмара скалы ароматом нарда

Теплятся и дуб-великан амомом

Влажен сирийским.

 

Среди них каким ликованьем,— скажешь.—

Чистой девы грудь вся полна, кто держит

Под одеждой все исполина-мира

Радости сразу?

 

Здравствуй же, о мать отпрыска такого

Чтимая, к твоей припадает груди

Бог земли и сам повелитель мощный

Высей Олимпа,

 

Млечная кого насыщает влага

Все, питает все, что парит в эфире,

На земле живет, обитает в море

Вечно тревожном;

 

В чистом лове чьем все покой находит,

Не вместят кого все круги эфира,

Розовым щекам чьим дает благая

Пить поцелуи,

 

Он, кто предпочтен пред людей сынами,

59

Высшего отца образец, взаимно

Губками, смеясь сладко, поцелуи

Воспринимает.

 

Коль попросишь, мать, разве в чем откажет

Сын тебе, и что он не в силах сделать

Для просящей, коль чтит одну тебя ов

Честью такою?

 

Потому тебе досаждают люди,

Жалуясь в мольбах справедливо, если

Что-то их гнетет, лик страшась увидеть

Судии грозный.

 

Тем, кто на судах крутобоких бурный

Адрий бороздят и свирепых Сиртов

Воды, их ведя, морякам ты блещешь

В вебе звездою.

 

А когда уже Аквилоном парус

В клочья разнесен, и корабль во власти

Бури, лишь тебя, дивная, на помощь

Все призывают.

 

Лишь тебе несет немощный, богиня,

Все моленья, тот лишь к тебе взывает,

У кого сковал тяжкой цепью шею

Варвар — хозяин.

 

Сострадая, всех ты целишь, к обетам

Благосклонно слух преклонив молящих,

Милости царя, из богинь богиня,

Грешникам даришь

 

Вот страдаю я, заболев душою,

И тону в грехах, как в пучине моря,

Вот подавлен я и позорно цепи

Давят мне шею.

 

Дева, ты моим сострадай рыданьям;

60

Лишь к тебе свои обращаю взоры,—

Так услышь мои, в песне сей воспета,

Жалобы эти.

20.

ПЕСНЬ О ЧУДОВИЩНЫХ ЯВЛЕНИЯХ, БЫВШИХ ПРИ КОНЧИНЕ ХРИСТА

Что за дерзостный вихрь и величайший столь

Нежданно трепет все потряс?

Страх немалый наш ум полнит тревогою

И бледность заливает лик. Феб едва лишь достиг неба срединного,

Девятый проходя предел,

И мрачнее ночей зимних уж черная

Закрыла звезды пелена.

Задрожала земля в вихре чудовищном

И скалы сами рушатся.

Виснет тяжким горбом неба громадина

И книзу вся склоняется.

И откуда такой ночи невиданной

Свалился ужас на землю?

Не погибла бы лишь в страхе природа, коль

Законы все нарушены,

Лишь громаду бы всю не уничтожили,

Распавшись, связи вещные;

Лишь бы мрак не сгубил неба сияние,

Земные руша крепости.

Не окутал бы все черною теменью

И не нарушил смену дня,

Мрачный Тартар не слил все сотворенное

С лишенным формы сумраком.

61

Коль в темнице своей тени умерших день

Теперь земной увидели б,

Ни остатка, поверь, этой махины всей

День не увидит завтрашний.

Грех такой воспрети, о высочайший бог,

Создатель неба вышнего.

Всепобедная пусть доблесть спасет сей труд,

Его десницей созданный.

Что же хуже еще в бедах таких себе

Смятенный ум предчувствует?

Вот, уж сбившись с пути, ряд непостижный звезд

Ночь эту раньше требует.

Став виновницей вдруг, Феба негаданно

Собой закрыла братнин свет.

Так сюда же, сюда, сколько есть в Греции,

В стране Халдеев сколько есть

Тех, кто неба круги разные смог постичь,

Звезд ход и возвращение,

И тот месячный путь, коим идет луна,—

Предстаньте же, не мешкайте.

Осветите эфир и научите, как

Какие звезды кружатся,

Покажите исток ночи неведомой,

Коль он постигнут может быть.

Горе людям земли, рыбам и зверям,— всем,

Кто этим небом заперты,

Горе, горе вдвойне злобный готовит рок

Своей жестокой волею.

Вскоре сгибнет земля, тяжестью сдавлена

Небес, что сверху рушатся.

Ночь и ужас вдвоем лишь одного хотят:

Века кричат, погибельны,

62

Стихотворения, 20

И, распавшись, звенят скрепы исконные,

Какими все стянул сам Бог.

И луна,— широка,— не закрывает дня,

Замедлив светоч солнечный,

Кто, уж ныне полна, теням неведомым

Свет изливает розовый.

Слушай! гулом каким сонм огласился весь,

Какой в толпе великий страх?

Трепет мощный какой беглых объял толпу?

И что за страх у гибнущих?

О невидящий гнев, ярость бесстыдная!

О ты, народа страшный грех!

Вот неверная чернь, бога дерзнув сгубить,

Горит слепою яростью:

Кто и небо, и твердь создал, кто — море,— все

Своей рукой могучею,

Тот, к кресту пригвожден телом истерзанным,

Белеет смертной бледностью.

Жизнь убийство снесла, мертвая уж сама!

Зашло то солнце правое.

И не все ли скорбит, новый увидя грех.

Толпою злой содеянный,

И творцу своему богу сочувствует,

Отца уже лишенное?

Оттого, оттого небу день пагубный

Внезапно полный мрак принес.

И, зажата с краев, оцепенела вдруг

Орбита Феба зоркого.

Свет свой скрыла она тучею черною,

Чтоб тех не зреть погибелей.

И земля, не снеся тяжкого бремени,

Дрожит до самых недр своих;

Ах, как все, что ни есть в царстве безжизненном,

63

Все за царем пошло своим.

Но что б ни было то, то не касается

Всех, о Христе стенающих.

Он отнюдь не пришел, чтобы разрушить все,-

Но укрепить ослабшее.

Ждет отмщенье судьи, племя слепых, тебя,

Кто и скалы бесчувственней:

Содрогнулся сам Феб, это покрывший зло,

Твердь ощутила хладная,

Ты же, племя слепых, нагло не ведаешь,

Какого бога губишь ты.

21.

ЭПИЧЕСКАЯ ПЕСНЬ О ПАСХАЛЬНОМ ТОРЖЕСТВЕ, А ТАКЖЕ О ТРИУМФАЛЬНОМ ШЕСТВИИ ВОСКРЕСШЕГО ХРИСТА И О ЕГО НИСХОЖДЕНИИ В АД

Ясные звезды ликуют на небе своем просветленном,

Звезды, которые прежде, при Господа смерти, бросали

Отблеск дрожащих лучей, удрученные тьмою угрюмой,

Снова ликуют, быстрее притушенный блеск возвращают.

Что за злосчастная ночь чернотою теней обнимает

Все небеса? Эта ночь, убегая, под землю стремится.

Вот-вот черному мраку на страх нарождается снова

День и рождается свет, столь возлюбленный этому миру.

64

Да, это света творец. Днеспитер это родился,

Тот, кому суждено тьму сей ночи ужасной отринуть.

Снова в цветенье ликует земля, пусть дары изливает,

Траур да сбросит с себя и украсится мило цветами;

Пусть начинает немедля рядить оголенные ветви

В кудри зеленые лес и себя увенчает листвою.

Стаи пернатых опять пусть начнут свои вольные песни;

Пусть модулируют сладко в эфире звучащие трели

И, успокоившись, волны пусть ярые бури утишат.

Нот с проливными дождями пусть прочь унесется далеко,

Австр многошумный вздымать перестанет свирепые

волны,

И наконец, вся природа, исполнившись радости, новый

Облик пусть примет, себя отдавая для радостей новых.

Средь столь великих торжеств пусть пребудет и вышних сословье,—

Все собирайтесь сюда, даже больше, чем край благодатный

Жителей неба имеет, пусть все поспешают из звездных

Храмов и, легкие, пусть пелену облаков разрывают

И да придут напоследок увидеть и наши пределы.

Землям сей день ликованья и землям же новую радость

Предоставляет Христос, день, что даже и вышним неведом.

Но благодетель-отец велит на общих началах

 

65

Быть и земным и небесным, коль отпрыск единственный отчий

Алою кровью своей семена былого раздора

Смыл, умирая. И вот уже нет вражды совершенно,

Повода нет ненавидеть, ведь всю нашу грязь на себя он

Принял, божественное нам взамен отдавая начало.

Наше он принял, а отдал свое и, смертное взявши,

Вечное он возвратил; ведь подобный обмен применяя,

Плоть он сблизил с отцом и смешал он низшее с высшим,

Связью единой связав воедино и небо и землю.

Так, чтобы у человека он не был в презрении,

призван

Душ святых этот хор, спустившийся с высей Олимпа;

С нами сольется он пусть, чтобы в наших пределах прославить

Этот всерадостный день и затем, после битв жесточайших,

Победоносца — царя к нам привлечь торжественной песней.

Песнь запевает небесную он, на земле мы земные

С голосом слабым сольем в ликованье земные органы.

Пусть он на лире играет, а наш тронет звучные плектры;

Тот пусть поет под кифару, наш — тронет дрожащие систры.

Здесь пусть грянет дыханьем труба, там — пусть чередует

66

Нежная флейта приятный напев для триумфов

владыки,

Но ведь и наша не может ничтожною песнею муза

Не восхвалить, уклонясь, победителя Господа новых

Славных триумфов и блеск за собой не вести хороводов.

Действуй же, наша Камена, и верным всю звучность, какая

Есть у тебя, удели; ныне время велит, запевай же:

Так начинай, воспоем Иисуса великую славу.

Плющ легковесный с чела убери и священные лавром

Ты виски увенчай и оливой, что миру подруга.

Надо воспеть нам победы вождя, петь нам надо трофеи,

Ведь нашу смерть победил он в своем умирающем теле,

Также, ведь он, уничтожив виновника ночи ужасной,

Победоносным крестом обезлюдел владения ада

И у плененных племен сокрушил их тяжелые цепи,

Цепи, в которых в темнице держали седых патриархов.

Так, когда мрачное иго с крепчайшей державою смерти,

Сам претерпев, он попрал безвинной своею кончиной,

После жестоких сражений, схвативши свой посох, которым

Иссиня черную пасть поразил он свирепого змия;

Как победитель, ликуя, средь вечного мрака к твердыне

67

Чешуеносной подходит, добычу спешит увести он.

Мрака однако когорта и ночи безгласной подруга

Издали как ощутили, что день уж ясный сияет

И что глубокая ночь непривычным рассеяна светом,-

Нового видят триумфа они лучезарные знаки,

И содрогнулись в душе, задрожав от знамений нежданных,

И вот уж мрачная вся, приводящая в трепет пещера

В смутном смятении всюду от недр глубочайших до высей

Дрогнула и под землею волна Флегетонта застыла;

Остановили свой бег и Коцита бродячие струи.

Затрепетали владыки теней, задрожали внезапно

Сто Эвменид и поднялись их волосы в кольцах змеиных,

И от грозной руки лучезарные скипетры пали;

В страхе тризевную пасть закрыл исполинский привратник;

Множество чудищ, какие в ужасной темнице Аверна

Место имеют свое, побледнели от хладного страха.

И, потрясенные трижды крутящимся вихрем, жилища

Тартара все задрожали и — дивно промолвить такое —

Трижды в молчании мрака мычание гнусное было;

И в глубочайших пещерах возник ужасающий отзвук.

Он ведь рыдал, дикий зверь, что пришел на него поражатель,

68

Алчную глотку его лишить поглощенной добычи,

И завывал он уже в предвкушении страшных триумфов.

Мало того, величайший сам царства теней повелитель,

Затрепетавший в душе и пасть едва приоткрывший,

Оцепенел, побледнел и застыл со трепетом в сердце:

Что эти знаменья все предвещают чудовищам новым,

Он хоть отчасти и знал, но не ведал о всем достоверней.

Разумом он постигает вещания мудрых пророков

Древних о боге, который грядет, чтобы плотью святою

Слезный род искупить во спасение павшему

миру,—

Так они пели, сокрыты двусмысленной тенью Завета.

Он понимает с тревогой, сколь мощные дива когда-то

Бога свидетельством были, сокрытого в немощной плоти.

Сам, не вдали находясь, он увидел своими глазами,

Как человек на кресте испускал последние вздохи

И как природа внезапно, о древних забывши законах,

В ужасе вся содрогнувшись, безвинную смерть осудила.

И уже вновь, схоронив в глубине существа свою ярость,

Хладный, он задрожал, и стон из груди его вышел;

69

 

Длилось недолго медленье, безмолвье он скоро нарушил

И обратился к своей он когорте со скорбною речью:

«Часто же эти злодейства наш ум приводили в смятенье,

Храбрые спутники, ибо поистине тот вероломный,

Тайно в обличье чужом подползая, нежданные дива

Миру являл непреклонный и делал великие знаки.

Даже и сам я сюда подошел, чтобы разным искусством

Мужа сего испытать и рассеять сомнение в мыслях.

Он же сокрылся в себе и смятенная мука, утратив

Доблесть, меня обманула, ведь,— чадо родителей смертных,—

Он голодал, холодал и сосал материнское млеко,

Плакал в младенчестве, рос, а теперь сверх того испытал он

Самую смерть, и в кончине великая жизнь завершилась.

Но уже поздно теперь, теперь мы постигли искусства

Тайные, горе, теперь, побежденные, хитрость и муки

Поняли поздно, и зрим у креста оружие в блеске.

Ранит оно и у нас на душе оттого тяжелее:

В трезвом уме сами мы для врага эти копья сковали

Нам же на гибель: увы, побеждают нас нашим оружьем».

Близко меж тем подойдя, победитель во свете великом

Тут приближается прямо среди говорящего речи.

70

Здесь он стоит потрясенный и после, помедлив немного,

В створы ударил дверей, сокрушил засовы из меди

И повелением божьим тяжелую свергнул громаду.

В глубь он нисходит затем беспощадного Дита, в деснице

Прямо простертой неся лучезарно горящие скиптры;

Молнией он озаряет пристанища бледные эти.

Души усопших тогда изумились в жилищах отверстых

Вдруг наступившему дню, и дивятся сиянию Феба,

Свету, сошедшему в пропасть на розовоцветной квадриге.

Видя такое, что ты в это время, Плутон, ощущаешь?

Что ты за скрежет издашь, когда Тартар в обилии света,

Если чудесное ты пред своими видишь глазами,

Зришь в смятении Орк от такого сверкания молний?

Бездна там есть, и она под последними сводами ада;

Там непомерный хаос, что без света мерцает огнями

Мрачными, Этне подобно, где вечные терпят мученья

Души виновных в огне, за свои платя преступленья:

Дважды настолько она устремляется в пропасть наклонно,

Сколько оттуда до неба высоко несущего звезды.

Прежде низверглась сюда, сомкнувшись когортою

тесной,

В страхе толпа Люцифера, не вынеся вовсе такого

71

Среди дрожащих огней трепетания дивного молний:

Мало того, погрузились они еще в серные печи.

Он же, шествуя кротко по этим пустынным пределам,

Входит, высокий, в места и Аверна безмерного, в коих

Все в запустенье, проходит средь теней, недвижно застывших.

Он, победитель, легко Флегетонт с водою горящей,

Страшный, раздувшийся там и струящийся серным потоком,

Пересекает и, быстрый, у края становится бездны.

Но зловещие сестры, внезапным застигнуты светом,

Вниз головою, кружась, в глубочайшую сами

стремятся

Бездну и прячутся там в глубине бездонной провала.

Те же, плененных кого многолетние цепи и муки

Уж истомили, как только узнали при свете великом,

Что в их пределы под землю спустился Бог величайший,

Тщетно надежду прияли на жизнь и, умерив стенанья,

Оцепенелые взоры напрасно средь вечного мрака

Ввысь поднимают и слух обращают, внимания полный,

Лишь бы конец, лишь бы меру назначил тот для страданий.

Но справедливейший тут судия своим голосом грозным,

Сверху крича, порицая глупейшие некогда души,

Громоподобно вещает, что все это им по заслугам.

72

Лютого после врага Господь своим словом могучим

Вяжет и сильным ударом сражает дрожащего в страхе,

Шеи плененные следом обвивши железа цепями.

Трогает после несущего смерть, чтобы тот не рассеял

Яда на бога рабов и рабынь, зев кровавый пытает,

Залитый кровью весь у растерзанной этой добычи.

Тяжкое дело свершив, он зловонный предел покидает,—

Всякая снова надежда исчезла в погубленных душах;

Вновь, головами поникнув, в унынье они застенали,

Разом весь Тартар они преисполнили воплями горя

И начались тяжелее везде умножаться рыданья.

Так, так угодно тебе, вождь всех чтущих Христа всепобедный,

Чтоб они видели это и больше страдали; явись же

Снова любезным тебе, пусть увидят и стоны оставят.

Так, возвращается он по дороге, которою прибыл,

И достигает начала Эреба и мест наивысших.

Здесь же и те, кто издревле, от самого мира рожденья,

Хоть и пребыли верны Моисеевым правым законам,

В ночь глубочайшую ввергнуты были за грех своих предков,

В долгой надежде ослабли душою и вот орошают

Лица свои нескончаемым плачем и в сердце скорбящем

Длят бесконечные вздохи, в тюрьме заключенные темной,

73

 

К ним пока не придет тот, кто, смерть отринувши, вырвет

Их из узилища мрака и выведет к свету на воздух.

Так, едва лишь креста воссияли победные знаки,

Что против вражьих громад и ворот он выставил медных,—

Рухнули створы тотчас и махина тюрьмы исполинской,

Потрясена, зазвенела, таким устрашившись паденьем.

Стали раскрытые видны дома и отверзлись пещеры

И лишь рассеялся мрак, сразу черная ночь прекратилась.

Здесь тот священный народ после долгих молений впервые

Ясный день увидал, после туч увидел он солнце.

И ликовал, вожделенный, увидев воочию светоч. Радость какая тогда вдруг умы озарила внезапно?

Мера тогда ликованья какая, ты думаешь, в бурных

Рукоплесканьях была? Наконец, после скорбных молений

Он, наконец-то своими глазами узреть Иисуса

Смог победителя, здравый, и вовсе не в воображенье;

Зреть Иисуса, кого прославили древних поэтов

Вещие песни, кого, когда мир начинался, рождаясь,

Непреставая отцы призывали с горением сердца.

Без промедленья большого открыл он железные створы

И разорвал он оковы, обвившие шеи безвинных.

Вольная, шествует тут за учителем вслед восходящим

74

 

В белых одеждах толпа по стопам полководца такого.

И чтобы о нечестивом никто и не вспомнил жилище,

Он дуновением легким развеял его совершенно,

И от удара мгновенно распалось ужасное зданье.

Ныне начни-ка — велит и величие дел благородных —

Муза, коль что-либо можешь, высокую песнь начинай ты.

Муза, начни, применить надо все без изъятия силы:

В блеске каком, расскажи, выступали толпы, ликуя,

И как, предшествуя всем им, славнейший сам победитель

Шел впереди, волоча к небесам за собою добычу.

Здесь же и ты, воспеванья достойный, внуши песнопевцу,

Чтобы он должное пел, и открой ему то, что сокрыто.

Шествуют в первом ряду патриархи седые, издревле

Чтимые, вслед же за ними в согласии с волею вышней

Вся вереница пророков, за коими шествует следом

Любящих бога царей нескончаемый ряд в багряницах.

К ним примыкает толпа и по жизни и духу могучих

Славных мужей, в наивысшем восторге они поспешают.

Юность за ними идет: это — мальчики, нежные девы.

Матери здесь же идут, обвивши деток любимых,—

75

Рвение равно у всех и един восхваления голос,

Все и любовью одной и единою радостью полны.

Нет никого, кто молчал бы,— поют достославные битвы

Мощной десницы, добычу, а также трофей

знаменитый

И, аплодируя, песней торжественной светлого славят

Вместе вождя, восхваляя и сердцем его и устами.

Новый грядет победитель пред всеми со славою новой,

Но не обычной одеждой покрыт необычный воитель:

Молнии самой сродни и сиянию Феба подобна

Вкруг головы диадема, и весь озаряется светом

Ясным и пурпурным царь; и отсюда, как в пламени пламень,

Весь он сверкает и свет отражен в средоточии света;

И, ниспадая от плеч и до пят его самых спускаясь,

Паллий, багрянкой окрашен, сверкающий пурпуром розы,

Золотом и самоцветов мерцаньем искрится глубоким.

Так, если летом на солнце огням его прямо подставить

Сотню гладких стекол, отражающих блеск, то, принявши

Ровной поверхностью огнь, без задержки они возвращают

Все, что восприняты ими лучи, и трепещущим блеском

Им подражают и даже стремятся к победе над солнцем:

76

Прелесть камней такова же, такой же у желтого

злата

Вид был в то время, когда в удивительном блеске каменья

Все диадемы огни извергают, что приняли сверху

И словно звезды в эфире на красном сияют виссоне.

Средь величайших триумфов здесь царские реют знамена,—

Ведь необорной десницей креста животворного кверху

Он знамена вздымал, что вовеки не ведают смерти,

Также не знают позора, обычного срама не имут.

Но по излитии крови яевинного агнца и после,

Как освятилось царя высочайшего имя, повсюду

Блеск украшений пестрит и венки на главах из оливы.

С честью такой победитель, идя величаво, оставив

Весь Флегетонт за собой, к увенчаниям высшим восходит

Средь ликованья, спеша перед ним распростертому миру

Снова явиться, чтоб всюду надежда не обманула

Страждущих, в сопровожденье толпы, распевающей гимны.

Вот уже пройденный путь оказался у адского жерла

И у пределов, какими он кверху выводит, на воздух.

А между тем на земле, что подавлена вихрем смятенным,

Род человечий трепещет и весь он и денно, и нощно

77

 

В сердце заблудшем своем погрязает в незрячей тревоге,

Что чудеса наяву сулят тяжелейшие людям

Беды, что будет и впредь вина тяготеть на виновных,

И нелегко рассказать, какая забота, тревога

Любящих давит сердца, какие мольбы и стенанья

Плачущих, непреставая, гнетут их тревожные лица.

Нет покоя глазам, дни и ночи все плач нескончаем;

Даже и сладостный сон истомленных глаз не смежает.

Что ж удивляться? Ведь щедро надежда под тяжестью страха

Души терзала все эти три дня, хоть и тщетно, однако

Все ж непрестанно (а дни были целого года

длиннее).

Вопль стоит и у жалких напрасные катятся слезы,

Плачут они об ушедшем, о взятом могилою скорбной,

Хладные камни кого охладевшего скрыли в могиле

Темной; громада скалы придавила бескровные кости,

И запечатаны входы, суровые воины всюду

Толпами, стража с мечами закрытые все охраняет

Двери, и денно и нощно с оружием бдит непрестанно.

Сможет ли выйти, разрушить он сможет ли эти затворы?

Пусть даже сможет, но он одолеет ли ярость людскую?

Разве он сможет пройти изнутри сквозь всех этих стражей?

78

Этими бедами мучим, у жалких колеблется разум,

Гибнет от страха надежда, но рухнуть готовую снова

Ободряет любовь,— злое в страхе, благое — в надежде.

Вот уже третий рассвет при редеющем сумраке ночи

Стал загораться на небе, и тут по его обращенье,

Поздно, но все ж, наконец, и часов медлительных дольше,

День, наконец, вожделенный настал. И вот поспешают

В зыбком утреннем свете, еще не расставшемся с тьмою,

К той плите гробовой, где, быть может, учителя облик

Явится им, даже пусть от обилия слез охладевший,—

Ибо несчастных иная томит и изводит надежда:

Влагой и миррой душистой омыть его хладное тело,

Пред обескровленным чтобы хоть этим долг свой исполнить,

Горькую также любовь утолить надмогильным рыданьем.

Что же ты медлишь, Христос, что тебя, из царей наилучший,

Держит? И что у тебя с Флегетонтом, что мрачные долго

Держат преддверья тебя? Веру ты возврати: вот уж третье

Солнце; взгляни на колеблемый мир, нависающий тяжко,

79

 

Взор обрати, Христос, чтоб от взора все вновь оживилось.

Ведь, пока медля, собой озаряешь ты Тартар бесплотный,

Мир уже гибнет совсем и, увы, уж почти сокрушилась

Мира громада, и звезды совсем уж с пути посбивались.

Ведь и сама уж земля, потрясенная, страшным крушеньем

Ныне грозит и тревожит людские сердца появленьем

Знамений пагубных,— хуже, и мраком еще непроглядным

Души окутала ночь, пока царство подземное держит

Истинный светоч, тебя; никого, никого не найдется,

Кто бы деянья твои сохранил, не забывши, благие;

Сбился с дороги весь мир, и при самом учителе вера

Хоть и была глубока — при отсутствии долгом — ослабла.

И у самих у них также пропала надежда и вера;

Ученикам, всеблагой, день верни, взор яви благосклонный,

Сумрак из душ изгони и рассей запустение ночи.

Так воспрянь же, и пусть тебя неутешные стоны

Плачущих снова пробудят, печальных приверженцев слезы.

Так, покидая немедля врата и предел пограничный,

И на моленья страдальцев душой сострадающей глядя,

80

В блеске шествует царь средь торжественных

всюду триумфов

К вышним пределам,— и сразу земля, озаренная светом,

Вдруг ощутила его, в несказанной грядущего славе,

Ощутила, и вмиг, травы выпустив, ими оделась;

В кудри зеленые лес, оголенный вчера, облачился,

Диво — и поле цветами украсилось сразу повсюду,

И благодатной травой в ликовании бога встречает.

Но и Титан не сокрылся, он знает, что новой звездою

Он превзойден, и поспешно идет к своему восхожденью.

И возвращенью творца все, что в небе живет, что имеет

Также земля и что — воздух, что плавает в море, ликуя

Рукоплещет и все возвращенье торжественно славит.

Сам же, приветливый, он в зеленой дубраве стремится,

В солнечных райских лугах поселить овец, им пасомых.

Вплоть до поры, когда вновь во плоти они к жизни воскреснут

И наградит он собою любовь печальную милых,

И укрепит и наставит своих, и до неба возвысит

Он человека, чей образ он сам от матери принял,—

С этой добычей своей вечно жить победителем в небе.

81

 

22.

ЯМБИЧЕСКИЙ СТИХ В ПОХВАЛУ АННЫ, ВАБКИ ИИСУСА ХРИСТА

Так здравствуй, мать святейшая,

Святым супругом славная,

Еще святее — дочерью

И внуком всесвященнейшим.

 

Светлей что дома этого

И краше? И какой другой

Столь многажды прославился,

Один так много дал чудес?

 

Здесь, здесь супруга старого

Отцом старуха сделала.

Есть дева — дочь понесшая,

Внук — бог и слово божее.

 

Стыдливый отрицает муж

Отцовство в родах жениных.

Клянется, что нетронута,

Не мыслит о сопернике.

 

Так Анна, матерь лучшая,

Твои полней воистину

Бог осушил рыдания,

Чем Сары плач с Ревеккою,

 

Иль той, с тобою сходственной

Делами и прозванием.

Ее, когда сердечную

Безмолвно изливала скорбь,

 

Счел от вина безумною,

Совсем нетрезвой, Илия.

Тебя ж с супругом благостным,

Иметь потомство жаждущим,

 

Дары во храм принесшую

82

Жрец оттолкнул неистовый.

«Эй,— рек он,— мне безбожные

Моленья бросьте тотчас же.

 

А сами прочь подалее

От мест святых изыдите.

Даренья ваши богови

Угодны будут, мните вы,

 

В каких для брака чистого

Нет ничего,— лишь похоть есть;

И старцев невоздержанность

Терпима ль в этом возрасте?

 

И где не переменятся

Супругов лица скромные,

Которых отвратительный

Отказ привел в смятение?

 

Иоаким, не вынесший

Стыда, к себе на пастбища

Бежал, в свой дом печальная

И Анна удалилася.

 

И оба в плаче горестном

Моленьями упорными

Все просят, молят господа,

Чтоб честно снял бесчестие.

 

Достигли неба жалобы,

Тут ангел предстает от звезд,

Велящий ради отпрыска

Все прекратить стенания.

 

Они встают и, радуясь,

Хотят сказать о виденном,

Супруг средь золотых ворот

Себя находит ищущим

 

Супругу; здесь восторг у них

Исторгнул слезы радости;

83

 

Затем они опять идут

Вдвоем в жилище скромное.

 

Бесплотный глас пророчества

Над старцев верой ие шутил:

Луна, родившись десять раз,

Старуху зрит родильницей.

 

И тем она счастливее,

Что, позже ставши плодною,

Мать ныне Анна дочери,

И не какой-то дочери,

 

Но дочери, которая

Родит, оставшись девою.

Кого родит блаженная?

Дитя отца всевышнего,

 

Кто над землей и небом власть

С отцом имеет общую;

Един — кто человек и бог,

Он, смерть поправший смертию,

 

Умерших к жизни вновь вернул,

Открывши путь им на небо.

О трижды и четырежды

Блаженная,— ведь можешь ты,-

 

Так помоги мольбам людей,

Тебя же почитающих,—

Ведь за тобой, заступница,

Лишь пожелай, последуем,

 

Того ж и дочь захочет пусть;

И мальчик, коль она его

Попросит, пусть уступит ей.

Так любит сын родителя,

И не отвергнет сына тот,

Сам также сына любящий. Аминь.

84

23.

ЭЛЕГИЯ ПЕРВАЯ ПРОТИВ ЗАБЛУЖДЕНИИ ВЫРОДИВШИХСЯ ЛЮДЕЙ, ЛЮБЯЩИХ ВМЕСТО ВЫСШЕГО НЕБЕСНОГО БЛАГА КАЖУЩИЙСЯ БЛЕСК РАЗЛИЧНЫХ ЛОЖНЫХ БЛАГ

 

О как сердцами людей заблуждение ночи незрячей

Властвует, как это зло держит рожденных землей,

Хоть и назначены им настоящие блага на небе,

В страхе пекутся они только о благах пустых;

Высшего блага не знают, откуда единственно в мире

Все, что прекрасного в нем, все, что в нем доброго есть.

Вот он, однако, богатства копает во мраке Стигийском,

Выкопав, ненасытим, это добро бережет.

Весь он соблазнами нежными занят, любви предается,

Любит губящие он радости плоти одни.

Спесью надувшийся весь, домогается власти надменной

И, высочайший, занять высшую жаждет ступень;

Пусть он и рад, что он тот, кто постиг созвездий движенье,

И досконально познал новые связи вещей.

Этот — одним, тот — другим, - одержим своей прихотью каждый;

Каждый выходит в моря, ветром гонимый своим.

Род человечий, куда ты влеком, и усилием тщетным

Что выбираешь дары, кои погубят тебя?

 

85

 

Связи какие, скажи, у тебя с бестолковой землею,

Если отчизна твоя — небо, а бог — твой отец?

Ищешь в изгнании ты, что под отчим находится небом:

Нет, не найти здесь богатств, что так любезны тебе.

Что ж по скалистым вершинам гоняться за рыбами, или

По беспредельным морям зайца ловить бегуна?

Ищешь в бесплодных кустах ивняка ты яблок златистых;

На ежевичных кустах ищут культурную гроздь.

Разве не тщетны старанья — найти какую-то радость

Здесь, где одна лишь печаль, здесь, где рыданье одно?

Что же ты любишь изнеженный плач, эту роскошь темницы?

Есть лишь единственно плач (ты мне поверь) на земле.

Все эти блага, к которым гоним ты недужною страстью,

Ах (если веришь ты мне) — вовсе не блага они.

Те ж, что тебя окружают, неведенье истины может,

Хоть и не блага они, выдать за видимость благ.

Больше того, это все — лишь тень настоящего блага,

Эта обманная тень околдовала твой взор.

Радости,—разве не видишь? —от горечи мук извратились,

Смех превращается в плач, и этот плач нестерпим.

86

Слит со страданьем покой, непорочной не сыщешь услады,

И продолжительной нет, нет и лишенной тревог.

Что есть богатство, почет, что пурпур и что диадема,

Как не обуза души, хоть и красива она?

Также прибавь, что все это, суетной судьбы порожденье,

Вводит владельцев в обман и ненадежно для них.

Ты, человек, эти блага берешь, что вредят многолико,

Но в треволненьях отнюдь благ не найдешь никаких;

Нет в них и бога; но прихоть — для каждого бог настоящий,

Клонится каждый ко злу от заблуждений своих.

Ну, так очнись, наконец, я молю, и, свет восприявши,

С глаз Эту ночь отряхни, я умоляю, твоих.

Ввысь свой взор обрати; там отчизну свою и отца ты

Узри, туда и неси мысли твои и мольбы.

Крови твоей благородный исток ты там же постигни;

Первые там семена духа познай своего.

Ты ведь не абориген, хоть и житель земли бестолковой:

Ты ведь потомок небес и порождение их.

Сам творец, от чьего происходишь ты ясного лика,_

Что еще больше? — тебя назвал подобьем своим.

Значит, глупец — человек, что к земному ты так прилепился,

87

 

Бога забыв своего, сам о себе позабыв?

Земнорожденным — земное, а тленное тленным оставь-ка,

Ты не умрешь, так ищи непреходящих богатств.

Легкий, к звездам вознесись, огляди свое поприще сверху.

Стыдно должно быть тебе шеей ярмо выносить.

Там — что достойно любви, там — что должен желать ты по праву.

Там находится все, в чем все моленья твои;

Верные радости там, что не ведают горестной скорби,

Там же и мирный покой, с горем не слит никаким,

Мир безмятежный, далёко войны и смятенье, и грохот,

И изливается там, не иссякая, добро.

Зависти честь не страшится, там скипетры и диадемы

Блещут огнями сильней средь звездоносных небес

Там, наконец, и конец и начало всех благостных качеств,

Там же и бог, чтоб ты мог зреть его и постигать.

Если же дел столь великих тебя не трогает слава,

Душу твою не берет значимость стольких наград,

Пусть же хотя бы подвигнут мучения мстящей геенны,—

Если любовь не ведет, страх пусть потащит тебя.

88

 

Если вверху не дано зреть Олимпа колосс поднебесный,

Вниз ты хотя бы взгляни, в Стикса подземный предел..

Ты посмотри, еще длятся ужасные муки преступных

Душ, кого ест без конца вечный Эреба огонь.

Ты посмотри и на тех, кто рыдает за миг наслажденья,

Коих порочная жизнь мертвою жизнью была.

Жизнь остается, чтоб зол не исчезло само ощущенье,

Смерти ж лишенная смерть вечные веки гнетет.

Видишь, как катится быстро в скольженье стремительном время,

Как неожиданно смерть быстрой приходит стопой!

Жесткое слишком условье и жалкое, чтобы другого

Смерть другая тебе к смерти дорогой была.

Наша, однако, как вижу, глухим проповедует муза;

Легкий крушит ветерок остереженья мои.

Что за причина, что уши у глупых заткнуты смертных?

Знаю: причина того здесь перед взором моим.

Люди внушают себе, что введут они смерть в заблужденье,

И уповают, что жить будут несчетные дни.

Этот юнец безрассудный — в надежде на возраст здоровый,

Тот в накопленьях своих видит опору себе.

Багрянородных царей подводит могущество власти,

Значит. тем более всех надобно мне остеречь.

89

 

24.

ЭЛЕГИЯ ВТОРАЯ НА ЮНОШУ, ГИБНУЩЕГО ОТ РОСКОШИ, А ТАКЖЕ НАПОМИНАНИЕ О СМЕРТИ

Глупый, что с юных годов ты себе измышляешь надежду,

Рад, что еще далеки старцев дрожащие дни;

Жизни тебе предстоящей считая безмерные годы,

Жизнь до седой головы ты обещаешь себе.

А между тем предаваться излишествам хочешь желанным.

Милым ты радостям рад плоти бесстыдной своей?

И пока рок,— говоришь,— позволяет счастливый и возраст,

Будем на всяческий лад тешить желанья свои.

Пусть ликование будет, пиры, хороводы, услады,

Плески, объятья, любовь и поцелуев восторг,

И наслажденья Венеры, и нежного огнь Купидона,

Пусть и забавы придут с шутками к нам без числа.

Пусть не отсутствует флейта, кифары пусть будут и лиры,

Боль и забота — вдали, горести все — далеко.

Вышним богам предоставьте о прочем о всем попеченье,

И треволнение пусть праздных тревожит богов.

Пусть проведем мы прекрасно досуги юности нежной,

Пусть же зловредность забот канет в кипении волн.

90

 

Возраст используем свой, чтоб не втуне оставил остылых,

Юность, ликуя, пока нежно цветет на щеках.

Молви, несчастный, зачем на тростник опираешься хрупкий,

Сломлен,— погибель тебе, срезан,— и ты упадешь?!

Не на беглянку ли юность надеешься ты, и без толку,

В мире огромном кого нет ничего неверней?

Нота быстрее она, окрыленнее быстрого Эвра,

И быстротечней самих Гебра стремительных вод,

Даже быстрее стрелы, со звенящего лука слетевшей;

Но опадает она раньше цветка по весне,

Призрачней облачка также, обманчивей тени прозрачной,

Снега, что в солнца лучах стает и станет водой.

Птицы быстрее она рассекает неба средину,

Юность цветет, как цветок, гибнет, как легкий зефир.

Гибнет она, иль как дым растворяется в воздухе тонком,

И постоянства у ней, нами возлюбленной, нет.

Если пустое твержу, поучись у искусной природы:

Вот наставляет она,—смена времен коротка.

Ты посмотри, как повсюду пурпурным цветов одеяньем

Блещет земля, как в поля нежно приходит весна.

Дерево буйно растет, в свою облаченное зелень,

И, возродившись, трава вьется в зеленых кудрях.

91

 

Красною кровью рожденья фиалок окрасились грядки;

Нежные розы вокруг острый окутали шип.

Травы, поросшие густо, сверкают цветов многоцветьем,

Новой красой, наконец, всё заблистало кругом.

Но подожди: вот проходит весны благовонное время,

Грозная стужа спешит вместе с ненастьем своим.

Не зеленеют луга и безлистное дерево скорбно;

Кудри роняет листвы лес утомленный с ветвей.

Пурпуром красных цветов уж не красятся грядки фиалок;

Розовых нет лепестков — шип заостренный торчит.

И, безобразны, поля на себя без травы непохожи,

Гибнет негаданно вкруг всюду и цвет, и краса.

Так вот и возраста цвет, так неверно прелестная юность

Быстро проходит, увы, невозвратимой стопой.

Рушится жизни пора, что страданий исполнена всяких,

Сгорблена, старость вослед шагом дрожащим бредет,—

Вся из тяжелых забот и болезней, печали несущих,

С плачем и сотнею бед, нагроможденных кругом.

Неумолимо виски осыплет она сединами,

Сморщит, лохматая, всю вислую кожу тебе.

Тело уж мертвое сразу тогда же покинет услада

И одаренности всей сила исчезнет и пыл.

Гибнет краса; погибают телесные силы живые,

92

 

Роза нисходит, увы, с некогда розовых щек.

Лоб многолетние вдруг бороздят кочковатый морщины

И уж в глазницах пустых темные гаснут глаза.

Не подбородок, а ум твой размяк; ты уже обезьяна,

Сам ты неведом себе и непохож на себя.

Ныне иди, полагайся, несчастный, на юные годы,

Всем упованьям твоим долгую радость вещай,

Если, однако, судьба тебе даст безмятежную юность,

Если позволит она зрелых достигнуть годов.

Но беспощадная смерть рада жизни младые начатки,

Часто и всходы ее, рано пресечь, погубив.

Смертное всё облетает она на Тартаровых крыльях,

Словно огромная ночь кружит во мраке пустом;

Тысяча пагуб кругом и болезней, внушающих трепет,

Тысяча жал на плечах, в черный окунутых яд.

Медные зубы ее непрестанно и страшно скрежещут,

Алчно насытить стремясь голод неистовый свой.

Ужас внушая, она за тобой на губительных стрелах;

Хитрая, с петлей своей следом она за тобой;

И не щадит ни красы, не щадит она юности ранней,

Вечно голодная, жрет юные щеки она.

Что ж, сомневаешься, глупый, словам моим этим поверить?

Сам на свои лишь глаза ты полагайся тогда.

Разве не видишь, что гибнут юнцы без разбора и старцы?

93

Вместе со слабым отцом — юноша, полный огня?

Гибнет один до рожденья, сокрытый у матери в чреве,

И саркофаг для него — матери бедной нутро.

Гибнет другой, от груди материнской сладчайшей оторван,

Гибнет ребенком один, юношей гибнет другой.

Вот уже многих, горячих, из самых излишеств средины

Смерть вырывает, мрачна, дротики бросив свои.

Тут и скажи, о юнец, услаждениям преданный ложным,

Где они, плоти пиры, прежние радости где?

Где, говорю я,— былая надежда на долгую старость,

Время, которое ты поздним считал, но своим?

Разве не все и внезапно час смерти похитил короткий?

За господином своим славы тщета не идет.

Все словно облачка дым, словно сон убегает бесплотный,

Так что ты мог бы считать: не было здесь ничего.

Ты же, кому суждено искупить в вечном пламени

вины,—

К водам Стигийским гоним, как многослезная тень.

Этот конец — завершенье услад легковесного мира,

Смех — на мгновенье одно, стоны — на веки веков.

Значит, пока еще можно, подумай: что моря волненье

Для корабля, если он выброшен морем на брег.

94

Прежде, чем явится смерть, ты провиди ее приближенье.

Так поступай, чтобы страх с нею к тебе не пришел.

25.

ЭЛЕГИЯ ТРЕТЬЯ НА СКУПОГО БОГАЧА

Также и ты, кто какой-то напрасной надеждой обманут,

Скряга, все копишь свое, ненасытимый, добро;

Сам ты к тому же дерзнул обещать себе жребий счастливый,

Только б к моленьям твоим милостив был твой сундук.

Так покидают дома, так детей с дорогою женою,

Родину из-за богатств так покидают свою.

Ищут,— какая б земля ни лежала на самом востоке,

Или какая ни есть скрыта в закатном краю.

Скал не страшатся, Харибды, судам внушающей ужас;

Буря, и та нипочем,Нотой в дождях рождена.

В тысяче бедствий на море, средь тысячи бедствий на суше,

Правдой, неправдою всей средь многоликих смертей

Ищут зловредные деньги ценою забот неисчетных,

Те, что добыты, сгубить могут хозяина их.

Глупый, что новых предлогов ты ищешь с лицом одержимым?

Что поднимаешь глаза лишь на вредящее им?

95

Пагубней денег не сыщешь,— чего тут дивиться,— скажу я,

Более лютого зла мрачный не выдумал Стикс.

Сами они и родитель и зол всевозможных кормилец,

Пластырь пороку, они — мачеха злая добру.

Первыми страшные деньги внесли чужеземные нравы,

Первыми деньги гадюк в мире рассеяли яд.

В кражах, сокрытых от глаз, все чужое хватать научили

И убиеньем родных дикие руки пятнать.

К прелюбодейству, войне, грабежу, к нарушению клятвы

Деньги влекут, и они сводню творят и разврат.

Делают так, что и друг злодеем становится другу,

Делают так, чтоб судья истины не разобрал.

Учат и мачех они подмешивать лютые яды,

Деньги возносят лжецов, давят хороших людей.

Злато рождает раскол, и тщеславье родится от злата,

Тяжбы, предательство, гнев, гиблая зависть — от них.

Даже и чувства людские они слепотой поражают,

И ненасытный глазам голод внушают они.

Гнев господина деньгами Ахар возбудил на евреев,

Лепрой, как снегом покрыт, сгинул Гиезий за них,

Именно деньги Самсона предали врагам филистейским,

Усугубила жена хитрые ковы свои.

Также и ты из-за денег, невинного агнца предатель,

96

В самой веревке хрипишь, горло обвившей твое.

Что я твержу обо всем? Деньги — это единое чрево

Всех преступлений, врата ада и к смерти стезя.

Это нетрудно понять, ибо этому учит природа,

Мощной преградою скрыв скопища вредных богатств.

Въяве златая Церера на нивах открытых восходит,

Вина, что радость несут, льются с обильной лозы,

Яблоки спелые также златятся на ветках открытых,

Тучная, тысячу благ всем изливает земля.

Но природа сама, все явленья на свете провидя,

Злые дары утаить от земнородных велит.

В недрах сокрыла земных она груз вредоносного злата,

Множество гнусных богатств в Стикс погрузила она.

Так, повелела она, чтоб под мраморной гладью скрывались

Все самоцветы, водой путь потаенный закрыв.

Но не дано даже тайне остаться сокрытой: старанье

Скряги находит ее, вырывши из тайников.

Да и куда не доходит неистовый голод?

До самых Стикса теней, и во глубь рвется потока его.

С риском для жизни хватают добро, хоть оно и сокрыто,

Это — погибель людей, пища для всякого зла.

Но, допустим, я лгу; но ты сам и испробуй, несчастный,

Выгоды эти к своей выгоде (рад буду я).

Но никакую из них, разве только случайно, тревогой

Ты не сочтешь. А ведь что, как не тревога она?

 

97

 

Даже блаженный сундук, и тот тебя давит обильем

Всяких вещей, что скопил ты из бесчисленных зол.

Сысканы в страхе дрожащем, они, столь искомые, мучат,—

Вот и надежда и страх давят, беднягу, тебя.

Днем твой встревоженный дух неуверен в волнении вечном,

Ночь настает,— и тогда сам неспокоен покой.

Да и не так, я сказал бы, терзают у Тития печень

Коршуны, как у тебя злые желания грудь,

Что по заслугам тебя н богатым зовут, и несчастным,

Как и Мидаса, кого деньги сгубили давно;

Пусть даже все у него превращалось в желтое злато,

Алчность желаний его алчности новой вина.

После, богатства презрев, и в лесах, и в полях обитал он,

Молвя,— великое зло — свойство великих богатств.

Да и к тому же деньгам, что в злодействах накоплены стольких,

Жадности ни усыпить, ни облегчить не дано.

Жажда жестокая злата растет с возрастаньем кубышки,

И хоть набита она, большего жаждет еще.

И как море везет все в заливы единого чрева,—

Всем, что водой привезли, все же не сыто оно.

И как обильная пища питает свирепое пламя,

Так же и в алчной еде голод зловредный растет.

Радость какая - ларцы распирать несчетной казною,

98

Если и дух твой себя сам не постигнул еще?

Всякий алчущий — нищ, не имеет того, что имеет,

И среди самых богатств алчный как нищий живет.

Ломится стол от еды — он терзается голода мукой,

Блюда пред взором его бешеный голод родят.

От убегающей влаги вот также и Тантал страдает,—

Глотка сухая его жаждет средь самой воды,

Или же тот, кто утробой голодною все пожирает

И, ненасытный вовек, члены съедает свои.

Конченный, что серебро, что никчемное золото копишь,—

Давит владельца сильней то, что не в радость ему;

То, что готовит узду и ярмо для шеи плененной,

В рабство ввергает тебя, бывшего вольным вчера.

Ибо ты раб, раб вещей,—мне можешь поверить,— своих же,

Каждый, повержен, лежит, страстью позорной сражен;

Стражник — не господин, и не властвует— им он подвластен,

Скряга-богач никаких прав не имеет на них.

Ибо как только Фортуна наш мир повернет мимолетный,

Все, что сегодня твое,— вмиг будет завтра чужим.

День лишь единый тебя из Креза сделает Иром;

Был ты безмерно богат, ныне от голода мрешь.

Вообрази по безмерным желаньям безмерную прибыль,

99

Вообрази, что она твердо растет и растет;

Чтб, когда смерть подойдет, вещей последняя мета,

Уж не пойдет ли добро за погребенным вослед?

Пользу какую тогда принесет вещей изобилье?

В Тартар нагим ты сойдешь и не вернешься назад.

Все, что ты в поте добыл, пожрет тебе чуждый наследник,

Кто, провожая, едва труп твой прикрыл лоскутом.

Уж не считаешь ли ты, что судьбу ты обманешь, к моленьям

Неумолимую, день смерти, последний из всех?

Мни, что обманешь, надейся, кого-нибудь если отыщешь,

Кто от сокровищ своих вечную жизнь получил,

И если в чем-то, хоть в чем-то и Крассу и Крезу богатство

Помощь дало, и ни тот прахом не стал, ни другой,

Если жестокая смерть не взяла Соломона — счастливца,

И если не унесла Лаомедонта она.

26.

К ЛЕСБИЮ, ТЕМА О ДЕНЬГАХ

Коль достигнуть чего желаешь, Лесбий,

Нет нужды находить тебе патронов,

Если твой кошелек раздут от денег.

Нет патрона, чтоб был он денег лучше.

Если ж нет у тебя такой опоры,

100

То напрасно, поверь мне, друг мой Лесбий,

Цицерон защищал тебя бы самый.

Ничего убедить быстрей не может,

Ничего кошелька быстрей благого.

10 С ним, кем хочешь ты быть, тем будешь тотчас-

Знатен, красноречив, красив ты будешь,

Будешь непобедим, любим и мудр ты.

С кошельком консул ты и император;

Хочешь, сделает он тебя и богом,

Равным Зевсу. Когда ж кошель набитый

Тяжелить перестанут деньги,— снова

Тем же станешь, кем был ты прежде, Лесбий.

Так любезен своим друзьям ты будешь,

Как, считаю я, к ним приходит первый

20 Воздержания день: ведь им приятна

Лишь бутыль до краев, да кухни запах.

Так, лишь только иметь не станешь, Лесбий,

Ты шкатулки,— и вот не мил ты: денег

Не даешь, и тебя не любят больше.

27.

ДВЕ СЕРЕБРЯНЫЕ СОЛОНКИ, ПОСЛАННЫЕ В ДАР НЕКОЕМУ АББАТУ МОНАХИНЯМИ МОНАСТЫРЯ, ВСЮДУ ИЗВЕСТНОГО КАК «ДОЛИНА ДЕВ»

Здесь мы солонки от «Дев из долин»; мы две без порока:

Чистое этого все лишь и достойно стола.

101

28.

НАДПИСЬ НА ДРУГОЙ СОЛОНКЕ

Девственность — блеск серебра, а соль — это самая мудрость.

Дева дает серебро; отче, ты соли добавь.

29.

ЭПИТАФИЯ ОДИЛИИ, КОТОРУЮ НАДО ПРИКРЕПИТЬ НА КЛАДБИЩЕ ПОД ЗНАКОМ РАСПЯТИЯ

Мертва, живому шлет привет Одилия.

Зачем бледнеешь, слыша речь загробную?

Живому я, живая, шлю привет. И слов

Жестокость в деле добром и благом к чему?

Плохая жизнь —вот гибель, погребенье, ад.

Так вот чего страшись ты, коли смерть страшна.

Ведь для благих скончаться — значит вновь ожить.

Ничто, и волос даже не умрет у нас,

Коль не погибнет семя в плодном чреве жен,

Кому с благим приростом вновь рожать дано.

Подумай-ка: скончаться — не родиться ль вновь?

В могиле быть: не быть ли как посев в земле?

Не за горами день, судьбой назначенный,

Когда весной,— возьмется лишь Фавоний дуть,—

Сухие эти кости, этот прах сухой

Ростки дадут, воскреснув, из гнилых пустот.

Заблещет вмиг, ликуя, эта нива тел,

Кого расцвет вовеки никогда увять

Не сможет; и в надежде лишь на то земля

Останки эти в лоне все своем хранит.

Но ум, отбросив этот тленный плен оков,

102

Живет, хоть и невидим, и тебя вблизи

Он чувствует и видит,— и трикрат сильней

Награды жизни прошлой по заслугам взяв,

И жатву пожиная, что посеял он.

Всех нас известен жребий, но сокрыт от вас,

Благая часть от членов сохраненных вкруг

Мольбы, летая, ловит проходящих здесь,

Чтоб от грехов, что надо смыть, очищена,

10 Набравшихся в земном прикосновении,

Чиста, могла достигнуть неба чистого.

Их облегчай молитвой непрестанною

И помни: ты дождешься смену скорую.

А жертвы высоко с креста свисающей

Молить и смерть, молить и раны надобно;

И коль живым из этого источника

Прощенье будет, будет и усопшим всем.

Коль дальше поспешаешь, словом вымолив

Покой и утешенье, ты ступай, себя

40 Готовь могиле: скоро твой черед. Прощай.

30.

ПЛАЧ ЕЕ ЖЕ ОБ ОСТАВШЕМСЯ В ЖИВЫХ СЫНЕ

Сказано было, что имя Одилия мне у священных

Вод, я ты видишь, что сын ныне единственный жив.

Прочее схитила смерть, и лишь прах мой и кости сухие

Матерь - земля у себя в лоне лелеет своем.

Лютая смерть, что достойно в тебе, коль тебя не умолим,—

103

 

Мило тебе разрывать то, что связала любовь?

Это ничто ведь - из тела исторгнуть жизнь дорогую:

Нечто ведь сладостней есть сладостной жизни у нас.

Ты, нечестивая, можешь от сына отторгнуть родную

10 Мать, или можешь еще сотню ты уз разорвать.

Тех, кто природой могучей, и кроме тебя всепобедной,

Редкою верностью кто, кто и любовью своей,

Кротким характером также, согласием единодушным,

Узами столь хорошо столькими соединен,—

Ты, чтобы их разлучить, губишь мать без родного залога,

Так моя лучшая часть осиротела теперь.

Благо, что смерть наша рушит, твоя же, Христос, возмещает

И больше блага дает, чем наша делает зла.

31.

ОТВЕЧАЕТ СЫН ПОД ИЗОБРАЖЕНИЕМ РАСПЯТОГО ХРИСТА, МОИСЕЯ И ЗМИЯ

Быстротекущая жизнь не надолго дает нам разлуку:

Вот, беспристрастная смерть, что отняла, то дала.

Двух благочестье одно сочетало когда-то, как ныне

Также обоих одна прах укрывает земля.

Лица обоих видны на одной и той же картине,—

104

 

Это у смерти взяла щедрым талантом рука.

Ты же, смотрящий, о доле для всех одинаковой помни,

Прямо от сердца излей мертвым моленья свои.

Смерти смиритель, Христос, созидатель немеркнущей жизни,

Смертью своей возроди непреходящую жизнь.

Ты — тот священный утес, что жезлом ударенный круглым,

Дал для народов живых бьющий струею родник.

Ты же — спасительный знак змеи на древе известном,

Что укрощает весь яд древнего змия собой.

Ведь и сейчас для благих тот источник немеркнущей жизни

Кровью бьет и водой прямо из взрытой груди.

И от дыханья его бездыханное снова теплеет,

Он же позорное всё разом смывает с души.

Значит, с такими дарами и сладким залогом, имея

Мать одесную, Христос, паству свою охрани.

32.

ЭПИТАФИЯ ЯНУ ВАН ОКЕГЕМУ, ВЕЛИЧАЙШЕМУ МУЗЫКАНТУ

Так неужели умолк

Тот глас, славнейший некогда,

Глас Окегема златой?

Ток музыки угасла честь?

Ну говори, говори

На струнах скорбных, Аполлон!

105

И Каллиопа сама,.

Одета в траур, с сестрами

Слезы священные лей.

10 Скорбите, страстность милую

Музыки взял он с собой.

И мужа восхвалите вы:

Да, Аполлоновых чар

Он был священным Фениксом.

Злая, что делаешь, смерть?

Умолкнул голос — золото,

Золото — голос того,

Кто скалы вел бы пением:

Гибкий, искусный напев,

Не раз в прозрачной ясности

В храме взносившийся ввысь

Ко слуху небожителей,

И земнородным мужам

Сердца глубоко трогавший.

Злая, что делаешь, смерть?

Как здесь к нему пристрастна ты,

Кто беспристрастна ко всем!

Ты без разбора многажды

Дело губила людей;

Но божье дело музыка,—

Что же ты богу вредишь?

Стихотворения, 33

106

33.

ЛИРИЧЕСКАЯ ПЕСНЬ О ДОМЕ, В КОТОРОМ РОДИЛСЯ ХРИСТОС, И О БЕДНЫХ РОДАХ БОЖЕСТВЕННОЙ ДЕВЫ МАРИИ, СЧАСТЛИВО НАЧИНАЕТСЯ

Что же доселе идем мы за зрелищем давних деяний?

Сюда, сюда стремитесь все.

Дом этот, что в запустенье стоит под соломою грубой,

Даст новое вам зрелище,

Прадеды в оное время какого еще не видали

И не увидят правнуки.

Он, кто громом своим в трепет землю и небо приводит,

Кричит в хнычет маленький;

Он, величайший ребенок, огромного мира владыка,

10 Сосцы вкушает девичьи.

Я бы сказал, что дворцы императоров Рима

не больше,

Чем эти ясли, счастливы,

Ни Соломоновы храмы (огромные пусть), ни златые

Дворцы тирана Лидии.

Здравствуй прославленный дом, что и самого неба блаженней,

Святые роды видел ты.

Зависти полны к тебе пусть Юпитера ложного храмы,

Что горды истуканами.

Пусть колыбели святой и Египет завидует, свергнех

20 Она постыдных идолов.

107

Богу не меньше угодна ты тем, что сквозь щелей зиянье

Ветра приемлешь с ливнями,

Что без удобств и в покрове нуждаясь, на сене колючем

Родишь дитя румяное.

Ложе такое Христу подобало в рождении, чтобы

Пришел он, тот, кто отучил

Нас от гордыни, от роскоши о ней и от всяких пороков.

Не блещут багряницы здесь,

Или из листьев венки, и ни факелы, с молньями схожи,

30 Ни стол дорогостоящий,

Дом не шумит, горделив от обилья прислуги, и ложа

Не тешат здесь родильницу.

В яслях на жестком младенец лежит, обернут в лоскутья,

Но живостью божественной

Блещет и, плача, кругом сиянье отца излучает.

Скоты, и те почуяли

Бога,— и в меру свою дыханием теплым смиряют

Декабрьский холод мальчику.

Вот на свирели пастух, козам прежде игравший, играет

40 Пусть безыскусно — благостно.

Тут и небесные сонмы порхают вокруг колыбели,

Как будто в дни весенние

Сонмища пчел, что царя — вырожденца прогнали, и ныне

Владыке рады новому,

108

Крыльями плещут и всем восхваляют высокого сонмом;

Так толпы небожителей

Вкруг вождя своего, лежащего, диву даются

И чтят, склонивши головы,

И у ясель звучит песнь, что дню подобает рожденья.

50 Меж тем супруг стыдливейший,

Павши, трепещущий, ниц, великого славит питомца.

А после дева, славного

Зрелища добрая часть, с неподвижным застывшая взглядом,

Сама себя не чувствует,

Вместе дивясь и себе, и своим, породившая, родам,

Супругу не обязанным.

Но материнская благость отбросила оцепененье,

И подтвержденье милое

То обнимает она, то дает ему грудь, чтоб не плакал,

60 То на коленях зябкого

Теплых лелеет, нежна, и губкам дает поцелуи.

То жмет его к своей груди,

То своим шепотом тихим в нем нежные сны вызывает.

И ты взаимно да узришь,

Как счастливая мать гордится божественным сыном,

А сын тот — девой — матерью.

109

 

34.

ОДА В ПОХВАЛУ БЛАЖЕННЕЙШИХ АНГЕЛОВ СЧАСТЛИВО НАЧИНАЕТСЯ. ОБРАЩЕНИЕ, ОХВАТЫВАЮЩЕЕ ВЕСЬ ЗАМЫСЕЛ

Первый в небесах, Михаил, и души

Все святые, пусть вам угодно будет,—

Просим,— чтоб мольбам благосклонно вняло

Вышнее небо.

 

Но молящих чтоб,— пусть и по заслугам,—

Не был глас презрен, от твердыни светлой

Пусть слетит сюда Серафим, сверкая

Пламенем крыльев.

 

Кто в огне святом алтаря, в пыланье,

10 Уголек живой, как когда-то схитив,

Пусть к устам его он приложит нашим,

Лица осушит.

 

Пусть испепелит он порока бледность,

Праздную души изгоняя вялость,

В огненных рядах пусть звучит (как должно)

Пламенем слово.

 

А затем и ты, Михаил блаженный,

Песнопений тех восприми начало,—

При таком вожде — триумфатор вечный

20 Воинство неба.

 

Ты сверкаешь в нем, как пироп сверкает

Средь других камней благородных, или

Как средь звезд родных красотой Люцифер

Огненный блещет.

 

Власть над смертью всю и над жизнью также

Передал тебе повелитель мира;

Можешь добрых ты охранять, негодных

Смертью карая.

110

Ты защитник наш, за благих ходатай,

30 В божьем храме ты средь святилищ чистых

Виден, держишь там ты в деснице полный

Ладана ларчик.

 

Благовонный дым, что над ним восходит,

Достигает пусть громовержца трона

И да будет мил обонянью бога

Дар испаренья.

 

Благостные ты поселяешь души

В радостных краях, и далеко слышным

Песнопеньем ты, пробудив, исторгнешь

40 Мертвых из праха.

 

Плеск какой звенел в благочестном сонме,

Когда небо все сотряслось паденьем:

Пал коварный змий и противник ярый

Не без сраженья.

 

Семь горящих вдруг до небес высоких

Зевов он своих (все оцепенели)

Стал вздымать, и змей набухали шеи

Сотней тройною.

 

В огненных глазах полыхало пламя,

50 Менстр Авернский яд выдыхал зловеще,

Молниям сродни изрыгая пастью

Огнь со смолою.

 

Но тебя ничто не страшит в грозящем

Чудище, смирив его силой вышней,

Ты велишь, чтоб он возвратил добычу

Высям небесным.

 

Под крыла твои, что сверкают медью,

Мчится та, полна радости и страха,

Словно птица, что избежала только

60 Лапы когтистой.

 

Чтобы страха ей не знавать, зловещий

111

Низвергаешь труп, и висит, свисая,

Этот жуткий груз, и земля отверзла

Тартар бездонный.

 

У Пелора так Сицилийский берег

Виснет над водой высотой своею,

И, страшась его, раздается море,

Разом отпрянув.

 

Там, цепей своих укрощен железом,

70 Он главой трясет, что приводит в трепет,

Карами грозит и взъяренный катит

Тщетную злобу.

 

Вышней ты храним, Михаил, десницей,

Новые тебя ждут рукоплесканья

И, бесчестный, зла не родит Антихрист

В мире спасенном.

 

Этот свет и тот ликованья полны,

Уж хвалы поют, и эфир высокий

Рад тебе, равно и земле на радость

80 Славный заступник.

 

Там среди торжеств песен чистых звуки,

Здесь же, так как все в беспорядке полном,

Бренные, мы, слив с песнопеньем пени,

Молим смиренно.

 

Видишь, сколько бед нас теснит жестоко,—.

Признаемся, мы заслужили это,—

Ах, слепцы, века мы теряем, тратя

В войнах преступных.

 

Коль не зря о нас ты заботу принял,

90 Коль блаженный мир по тебе недаром

Назвав, изгони далеко безумства

Войн кровожадных.

 

Сделай так, молясь, чтобы царь Олимпа

112

В ножны меч вложил, состраданья полный,

Пусть он мир нам даст и воздаст покоем

Землям усталым.

35.

ОБ ОСОБЕННОЙ ХВАЛЕ АРХАНГЕЛА ГАВРИИЛА

Как тебя воспеть, Гавриил, достойно,

Вышний сонм кого чтит по праву первым,

О, ближайший ты громовержца — бога

Оруженосец?

 

Битвами его ты, отважный, правишь;

Лучше ведь никто не хравит оплота

Нравственных людей и не ломит злобных

Ярые силы.

 

Храмов святость ты охраняешь; древле

10 Вестником тебя о грядущих бедах

Тот познал, кого льву лизать приятно

Пастью отверстой.

 

Пред 3ахарией, тем супругом старым,

Ладан кто курил, как залог потомства

Позднего,— пред ним изумленным стал ты —

Вестник нежданный.

 

Что об этом всём мы поем суетном?

Сладко помнить, что был подобный вестник:

Радостней его ничего не ведал

20 Мир этот скорбный.

 

Не было тогда ни спасенья, даже

Ни надежд спастись, но, исшед от Стикса,

Смерть, людей в полон захватив, стирала

Незащищенных.

 

113

 

И творец тогда об искусствах новых

Думая,— чтоб мир человек постигнул,

Лишь тебя призвал, Гавриил, на помощь

В деле великом.

 

«Полети к земле,— говорит,— приветствуй

30 Деву: скоро та матерью мне станет.

Тайну сохрани, чтоб не вызнал это ,

Недруг лукавый.

 

Дело так сверши». Это лишь промолвил

Он, а ты, скользнув, рассекаешь плавно

Птицы-облака, опереньем пестрым

Небо украсив.

 

Солнце блещет как, разгоняя тучи,

Так сверкает он,— об Ириде древней

Память, и кругом окаймляя небо

40 Блеском одежды.

 

И его полет в правой части неба

Видит враг-дракон, взгляд скосив, на землю,

Навалясь, теснит широко и желтой

Пастью бледнеет.

 

Быстрый, ты достиг Назарета кровель,

И, сойдя в покой благочестной девы,

Царственные ей сообщаешь вести,

Радостен ликом.

 

В затрудненье здесь наша лира,— славить

50 Мир ли ей теперь, что от зла свободен,

Бога или ту, что несет во чреве,—

Дивный, тебя ли,

 

Ведавшего все? По заслугам к вышним

Призван ты делам, и тебе святому

И счастливцу лишь одному пристало

Долг сей исполнить.

 

Здравствуй добрый наш мироносец, первым

114

Ветвь оливы нам приносящий, ныне

Возвести времен наступленье лучших

Тонущим землям.

 

36.

ОБ ОСОБЕННОЙ ХВАЛЕ РАФАИЛА

Ты средь первых здесь, Рафаил ближайший,

Будь воспет: не мал ты в небесном чине,

К первым двум себя как их спутник славный

Ты причисляешь.

 

Людям благо ты и лекарство, древле

Силою твоей средь событий скорбных,

Лишь прозрев, узрел возвращенье сына

Товия снова.

 

Сын не только был невредим, деньгами

10 Был богат, богат многолюдной свитой,

Был несметным рад он стадам и рад был

Новой супруге.

 

Фебов род и всех Фебовых потомков,—

Каменных богов почитал язычник,

Думая, что те принесут спасенье

В грозных недугах.

 

Больше мы теперь чтим тебя, кто может

Даже тени вновь возвратить от Орка

Черного, и жизнь уж в остылых жилах

10 Снова посеять.

 

Лечишь ты тела и умы целишь ты,

Помощи творец, от заразы лютой,

Что, увы, на нас ополчилась яро,

Землю очисти.

115

37.

ОБО ВСЕХ АНГЕЛАХ

Не смолчу о вас, о вождях небесной

Рати и о всех остальных владыки

Воинах того, кто в пространном мире

Здесь вседержитель.

 

Тройственный, тройным окруженьем вашим

Опоясав он трижды справа, слева,

Как вокруг луны молчаливой ночью

Звезд окруженье.

 

О девятикрат кто блаженны славой,

10 Чей покой вовек не пугают беды,

Ибо верный сонм одаряет счастьем

Видящих бога.

 

Жалкому тому жребий ваш ва зависть,

Издало не раз, скрежеща зубами,

Смотрит вверх на то, что утратил, каясь

В наглости гиблой.

 

Некогда, похож на вечерний светоч,

Золотился он среди звезд бессмертвых.

Но затем взалкал диадемы царской

20 Дерзостный воин.

 

И о троне уж помышляя в сердце,

Огненным копьем он с послушной сворой,

Нанеся удар, устрашил крушеньем

Мир неокрепший.

 

Часть упавших вниз Стикс пустынный привял,

Лучших рощи в сень приютили, спрятав,

Большинство туда и сюда толпою

Мечется в страхе,

 

Гуще, чем в садах Кекропейских, звону

30 Внемля, что идет от кимвалов звонких,

116

Вылетает рой, чем с небес на землю

Падает ливень.

 

Бьется за одно она, сна не зная,

Вся на злой порыв полагаясь, чтобы

Честных разобщить, их разбить, сгубивши

Смертью двойною.

 

Ах, какой грозила она бедою,

Если бы пред вашим она отпором

Не сломила ярость и злую волю

40 Пагубу сеять!

 

Нас, рожденных всех, оборона ваша

Приютит, пока свет не воссияет.

Веруя в нее, ни во что не ставим

Ярость врага мы.

 

Невредимы, с ней мы плывем по морю,

Безопасны, Альп переходим кручи,

С нею мы живем, умираем с нею,

Страха не зная.

 

Даже крепким вы придаете силу,

50 Знаете, как стон облегчить тревожный,

Как прийти затем, возвещая счастье

Чистым душою.

 

Граждане небес, вн за то ль, изгои,

Чувствуем мы все попеченье ваше,

Чтобы, внемля вам, не корить вовеки

Жребий суровый?

 

Часто, весть неся, вы летите всюду,-

Высотой небес и землею низкой;

От нее мольбы вы несете жалоб,

60 Милости — с неба.

 

За величье всех этих благ мы можем

Вам одним воздать — благодарной музой,

Песенным за то мы отплатим даром

117

В храмах священных.

 

Во святые дни ваступленья года

Окружает дым здесь святые лики,

Здесь и хор поет, воздевая длани

В жарких моленьях.

 

Пусть всегда они до отца доходят

Вышнего, и пусть через вас,— мы молим,-

Сбудутся они, о покров и помощь

Христорожденных.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова