О ХРИСТЕ

Мф. 23, 24 «Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие!»

«Поглощающие» – слабо сказано. На греческом «катапотхэ», слово весьма грубое. Идеально объясняется анекдотом: «Вы кушайте, гости дорогие, кушайте!» – «Да мы кушаем!!» – «Вы не кушаете, вы жрёте!!!» Всасывать с хлюпаньем, с причмокиванием, вот что такое «катапотхэ».

В наше время это почитается неприличным, потому что громкий звук есть род акустического насилия над ближним, но в древности это был просто показатель хорошего аппетита. Поэтому то же самое слово, которое обозначает страстность, с которой ханжи высасывают из людей жизнь – а речь идёт именно об этом – это же слово апостол Павел использовал для обозначения страстности, с которой Бог, Жизнь Вечная стремится высосать из смерти живых людей. В русском переводе, правда, это не слишком ясно:

«Мы, находясь в этой хижине, воздыхаем под бременем, потому что не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью» (2 Кор 5, 4).

Тут вообще не очень удачно «совлечься/облечься», потому что «облечься» подразумевает, скорее, «переодеться». Треники совлекаем, в брюки облекаемся. Павел же говорит о «накидывании» вечной жизни, небесной одежды поверх земной. Это о воскресении в теле, а не о возгонке бестелечной души куда-то в эмпиреи. Бог хочет нас всосать целиком, какие есть, вместе с тапочками. Он только радуется, что мы – не иссохшие дистрофики, а плотненькие, упругие, с налитыми мышцами, хорошо одетые (одежда, разумеется, это дела – поверхностное явление, но ведь явление, а не умаление).

Апостол Павел не возражает быть «всосанным», аж от нетерпения переминается, «воздыхает» – не хочу умирать, не хочу лишаться всего, что я есмь («совлечься»), хочу, чтобы поверх всего этого ещё прибавилось в миллион раз больше. Переминается, но побаивается: «Только бы нам и одетыми не оказаться нагими». «Нагими» – «голыми», «гимной» (отсюда «гимнастика» – греки голыми упражнялись, почему женщин в гимназии не допускали). Потому что я, конечно, вещь-в-себе, дела мои – это всего лишь вещь-для-другого, периферия, треники, но… Иисус как сказал? Кто голый – тот Я, и кто одел голого, одел Меня (Мф 25, 36).

«Голый», конечно, понятие относительное – московский бродяга закутан капитально, только при двадцатиградусном морозе он всё равно что голый, если больше суток, да ещё без еды. На него набросить – нет, не ещё одну куртку, а комнату, отапливаемое помещение. (Именно этот образ у Павла, когда он говорит, что Бог «набрасывает» вечное жилище поверх земной хижины тела). Вот как солдаты «набросили» на Иисуса красную тряпку – издевательское обозначение царской багряницы. Так что Павел не случайно доводит ассоциативный ряд до суда – только уже не суда людей над Иисусом, а Иисуса над людьми:

«Всем нам должно явиться пред судилище Христово, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое» (2 Кор 5, 10).

А что получим, это уж как получится. Либо Господь нас всосёт, набросит на нас Небо словно царскую мантию, либо мы выскользнем, потому что Самому Богу будет не за что уцепиться и… Господь с радостью отбросит наших верблюдов, но Ему нужен хотя бы один комарик, одно доброе делишко наше, чтобы вобрать нас в Себя… А наших комаров днём с огнём не найдёшь… Ну, страшен сон, да милостив Бог! Но сон о Суде – страшен, и для того страшен, чтобы явь стала бесстрашной.

ИСТОРИЯ

XVIII ВЕК: МУЗЫКАЛЬНЫЙ ФУНДАМЕНТ СОВРЕМЕННОСТИ

Восемнадцатый век не пользуется большой популярностью в культурологии. Он слишком "свой", чтобы прощать ему изъяны, и слишком "чужой", чтобы восхищаться его достоинствами. Как украинец для русских. Его архитектура быстро надоедает. Среди облаков барокко и заборов классицизма, окутывающих Западную Европу, выискивают иглы готики и романскую архаику.

Кажется, что барокко и классицизма "слишком много", но ведь хорошего мало не бывает - просто эта архитектура нехороша. Ещё в большей степени это относится к литературе XVIII века и к его живописи. Слишком выверенно, механистично, и бездушность особенно ощущается, потому что говорится всё время о душе. Атмосфера XVIII века отравлена властью, которая пытается превратить жизнь в музыкальную шкатулку со строго выверенными движениями всех частей. Единственное исключение - Дефо да Стерн, двое несчастных священников, сделавших из доставшегося им гниловатого лимона отличный лимонад.

Дефо и Стерн - исключения, а вот музыка XVIII века...

Собственно, никакой другой музыки и не существует. Музыка XVIII века "классическая" - каноническая, эталонная, базовая - для Модерна, для любого человека, ныне живущего на Земле. Бах, Моцарт и Бетховен (который всё-таки - 1770 года) - ум, воображение и воля музыки, как умом, воображением и волей живописи являются Винчи, Рафаэль и Микельанджело, а литературы - Толстой, Бальзак и Достоевский.

Всё то, что для литературы и архитектуры оказалось смертью, для музыки оказалось даже не воскресением, а рождением. Суть "всего того" сформулировал Леонид Бернстайн в лекциях 1962 года:

"Классическая музыка не означает, что именно она серьёзная музыка, но это определенный, особый род серьёзной музыки, который создавался в восемнадцатом веке Бахом и Генделем, затем Моцартом и Гайдном и в заключение великим Бетховеном. ... Когда композитор пишет пьесу, которую обычно называют колассической музыкой, он точно указывает те ноты, которые хочет, те инструменты или голоса, которые он хочет, чтобы играли или пели, и даже точное количество инструментов или голосов ... всё для того, чтобы помочь исполнителю точнее исполнит те ноты, которые композитор придумал" (Бернстайн, 124, 99).

Маленькая поправка: не столько "помочь", сколько "обязать". Так в музыке реализуются принципы точности и стандартизированности, которые зарождаются в европейской душе в XI столетии, зарождаются прежде всего в технике, но и в юриспруденции, в политике и т.п. То, что в технике, фармакопее, суде - безусловное благо, то в живописи, педагогике, пенитенциарной системе - очень спорное, мягко говоря, явление, а вот в музыке оказалось "нужным в нужное место и нужное время".

"Эта музыка постоянна, неизменна, точна. ... В пределах определённых границ существует только один способ её исполнения, и этот способ сообщён нам самим композитором" (Бернстайн, 101).

Закономерным образом, только в музыке и реализовался юмор XVIII века - юмор оригинальный, а не доставшийся от предыдущих веков. Вот в политике те же самые принципы привели к другому результату - к революции, хотя импульс был тот же, что у Баха:

"Первые пятьдесят лет [XVIII века] в Европе были временем правил и уставов и стремлений к тому чтобы сделать эти правила и уставы настолько справедливыми, насколько возможно" (Бернстайн, 106).

То, что в политике, в языке или в живописи превращалось в приказ и потому вызывало отторжение, в музыке осталось музыкой и вывело к обетованной земле, земле свободы, основанной на правилах. Музыка оказалась единственным ароматным, сочным и нестареющим яблоком того механического хотя и раззолоченного дерева, которым был XVIII век. За одно это яблоко можно многое простить, но те деятели, кто нуждается в прощении, прощения не просят, а Бах с Моцартом в прощении не нуждаются.

P.S. Бернстайн в сети лишь в виде djvu. Мне достался исходник, я сделал pdf (а издание великолепно иллюстрировано), если кто-то попросит, чтобы выложить на трекер - предоставлю.

РАЗНОЕ

ИСТОРИЯ - НЕ ОБ ИСТОРИИ

Музыка ни о чём не рассказывает, замечал Бернстайн в своих великолепных лекциях. Любые сюжеты, которые связываются с музыкой, превращаются в условность, метафору (Бернстайн чисто по-американски сравнил сюжет в музыке с горчицей в хот-доге). Это верно и по отношению к живописи, скульптуре, литературе, архитектуре. Можно сделать "Мону Лизу" символом феминизма, косметического салона, Реннессанса и т.п., но "Мона Лиза" есть просто "Мона Лиза". Яблоко есть яблоко. Так и музыка есть музыка есть музыка. В этом её смысл - прорыв к сущности сквозь вторичное. Прорыв сквозь вещь-для-других и сквозь вещь-в-себе к жизни-как-жизни.

Это не означает искусства-для-искусства, это означает искусство-для-сути, а не для того, что Герман Гессе обозвал "фельетонизмом". Искусство не собачка, которая бежит и облаивает караван - когда восхищённо, когда злобно. Такие собачки есть, они очень нужны, чтобы караван не сбился в пути, но они - не искусство, а они - существование. Не человеческое, а животное. Как и караван в целом.

История - тоже искусство. Налицо омонимия. Есть три очень разных истории: история - действительность, история - наука, история - искусство. С музыкой легче, там есть три разных слова: звук - акустика - музыка.

История как действительность подобна звуку. Эта история просто происходит, хочет этого человек или нет, сознаёт или нет. Даже если человек оскотинивается, история не исчезает - хотя у скотины нет истории. История становится трагедией, но это человеческая трагедия. У животных, космоса, идей трагедий быть не может.

История-наука есть наука, устанавливающая, "что же было на самом деле".

История как искусство есть обнаружение того, "что есть на самом деле". Не было и прошло, а есть. Эта история невозможна без предыдущих двух, в отличие от музыки, которая превосходно обходится без сюжетов и по возможности стряхивает их с себя. В этом отношении история ближе к архитектуре, которая не просто застывшая музыка, но и непременно, обязательно - дом, жильё. Иначе архитектура превращается в скульптуру. Тем не менее, архитектура - не о жилье, а о жизни. История - не о событиях, а о бытии.

СВЯТЫЕ

Иов (Иисус) Анзерский (р. в Москве, 1635 - 1720, на о.Анзер). Священник одного из московских храмов, прославившийся бессеребренничеством и добротой. Царь Петр, желая иметь все лучшее, перевел его служить в придворный свой храм и сделал своим духовником. Иов использовал этот случай, чтобы почаще бывать в тюрьмах, помогать заключенным словом, а тем, кто сидел за долги - и деньгами, чтобы поскорее вышли на свободу. Впрочем, царская милость оказалась ветреной: в 1701 году Петр за недоносительство (якобы Иов узнал на исповеди о каком-то заговоре против царя) сослал его в Соловецкий монастырь и приказал постричь его в монахи. Потом царь передумал и захотел вернуть духовника - но тот отказался сам. Иов принял великую схиму и новое имя - Иисус. Кажется, в истории Русской Церкви больше не было людей, дерзавших принимать на себя имя Спасителя (в в Болгарии же или Испании это дело обычное). Иов шел вопреки неписаному запрету - к подражанию Христу всем существом своим. Он поселился на острове, на горе, получившей имя Голгофы, где основал скит с храмом во имя Распятия. И в глубокой старости он сам ухаживал за больными, рубил дрова, носил воду (на гору!), в пекарне затворял тесто, в келье постоянно занимался рукоделием. Вырученные деньги он делил на три части: на нужды Церкви, братии, нищих. А себе - ничего, ибо в уравнении со Христом после знака равенства пишется нуль. Бог спасает, умалив до нуля Свое всемогущество, христианин спасается, обнуляя гордыню. Память 6/19 марта.

ДРУГИЕ АВТОРЫ

С 21 января 2012 г.: Веберн о музыке, 1933; Репина об отношении к женщинам в европейской истории, 2002; Фазоли об истории Италии в 9-10 вв., 1946; Поуп об Абеляре, 1917; Марвелла стихи, 1650; Рингельблюма записки о Варшавском гетто, 1942; Бальцерович о современности.

Всего на 1 января 2011 г.: 2,2 гб., файлов 84 тысячи.

Недавние поступления.

Я буду очень благодарен и за материальную поддержку: можно перевести деньги на счёт в Paypal - на мобильный телефон - QIWI.

*

Постоянный адрес сайта, где материалы упорядочены и отредактированы – krotov.info.