Книга Якова Кротова. В моей книге несколько тысяч глав (эссе, исторические очерки, публицистика), более 2 миллионов слов, можно сказать "якопедия", из которой можно извлечь несколько десятков "обычных" книг. Их темы: история, человек, свобода, вера.

К истории о письма Шаламова и Меня в газеты: Пётр Якир, письмо Шаламову 29 февраля 1972 года. Опубликован А.Макаровым по машинописной копии, отложившейся в фонде Юрия Шихановича, осужденного в 1973 г. за распространение самиздата (ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д.П-72617. Л. 397–399). Ирина Галкова отметила важную неточность у Якира: "Шаламов как автор колымской прозы действительно не был знаком читателю советских книг и периодики. Но его художественные тексты всё же печатались в официальных изданиях: ряд рассказов (помимо многочисленных статей и очерков) в журналах и газетах еще до второго ареста в 1937 г., и — единственный «колымский» — рассказ «Стланик» в 1965 г. в журнале «Сельская молодежь». Автор «Письма...», конечно, мог ничего не знать об этих публикациях. Для Шаламова же они имели большое значение и, вероятно, подпитывали его надежду на опубликование в будущем всех рассказов и очерков. При этом западная альтернатива издания прозы оказалась — по меньшей мере с точки зрения самого Шаламова — неудовлетворительной. Уверенность Петра Якира в том, что «журналы-то печатают Ваши рассказы без каких-либо искажений», была напрасной. Публикации в «Новом журнале» шли не только вразнобой, без учета авторской компоновки цикла, но и с сильной редактурой, порой со значительными сокращениями, искажавшими смысл текстов. С автором эти изменения (как и саму публикацию) никто и никогда не согласовывал".


Честному советскому писателю Варламу Шаламову.
Глубокоуваж. Варлам Тихонович!
Первое и единственное Ваше прозаическое произведение, опубликованное в нашей стране — Ваше письмо в редакцию «Литературной газеты» от 15 февраля 1972 года, произвело очень сильное впечатление.
До сих пор советские читатели имели возможность на страницах наших периодических изданий знакомиться лишь с Вашими стихотворениями, интересными, умными, очень тактичными, осторожными...
Однако, не этими стихотворениями, при всех их несомненных достоинствах, потрясли Вы нас — советских читателей, не благодаря им вошли Вы навсегда в историю русской литературы и общественной мысли, как один из самых талантливых и мужественных сынов отчизны, сынов человечества...
Вместе с миллионами лучше советских людей, представителей рабочего класса, крестьянства, передовой интеллигенции прошли Вы сквозь кромешный ад сталинских тюрем и концентрационных лагерей. Вы выжили, дождались [яр?]кой очищающей грозы ХХ съезда, принесшей свободу миллионам невинных страдальцев, заставившей трепетать от страха перед разоблачением и возмездием банду сталинско-бериевских палачей.
Если бы все сводилось к тому, что Вы выжили, что же — близкие, да и не только близкие Вам люди искренне порадовались бы этому, погоревали по поводу тех мучений, которые Вам ни за что, ни про что пришлось перенести, потерянных зря годах, расстроенном здоровье, пожелали бы Вам долгих лет жизни, успешной работы. Вот и всё.
Однако, дело не только в том, что Вы выжили. Дело в том, что Вы совершили настоящий подвиг художника и гражданина своей страны, проявив подлинное мужество и огромный талант во имя служения людям./287/
Вы, конечно, помните слова, мучающегося в аду, призрака отца Гамлета, обращенные к сыну:
«Мне не дано Касаться тайн моей тюрьмы. Иначе б От слов легчайших повести моей Зашлась твоя душа и кровь застыла, Глаза, как звёзды, вышли из орбит И кудри отделились друг от друга, Поднявши дыбом каждый волосок, Как иглы на взбешенном дикобразе. Но вечность — звук не для земных ушей.»


Силы ада на то и рассчитывают, что мученикам не дано касаться тайн их [тюрьмы]. Как неуютно почувствовали они себя после решений XX и XXII съездов партии, когда раскрылись двери сталинско-бериевских застенков и сотни тысяч страдальцев были возвращены к свободе и свету. Палачам оставалось только надеяться отсидеться где-нибудь в глубокой тени, уповать, и не без оснований, на то, что измученные, искалеченные люди, давно уже потерявшие надежду на жизнь и свободу и внезапно обретшие их, постараются возможно скорее забыть все, что было с ними, с миллионами им подобных. Ведь для того, чтобы вспомнить все это, да еще и записать, превратить в документ, художественное произведение, нужно было как бы снова пройти все адские [муки], а сил уже не хватало и манила спокойная, мирная жизнь. Однако, миллионы погибших призывали уцелевших товарищей к тому, чтобы создать им [нетл]енный памятник — описать их напрасные муки и страдания, их загубленные мечты, их жизнь и смерть, их надежды на счастье, на любовь, на творчество, растоптанные сапогами палачей, призывали разоблачить и заклеймить этих палачей, которые продолжали как ни в чем ни бывало, ходить между нами, между нами, [так в тексте — А.М.] как уважаемые граждане, заслуженные деятели. Этого же требовал от выживших и познавших и долг перед страной, перед теми, кто не знал о том, в какой ад были брошены миллионы их соотечественников, в особенности долг перед молодым поколением. Ведь для того, чтобы это не повторилось, оно должно быть вытащено за ушко, да на солнышко, выжжено до самых корней, ибо чего же больше всего и боится зло, как не света. И вот открылись не только двери тюрем, но и их страшные тайны. Нашлось несколько титанов, каждый из которых поистине является великим гражданином и великим художником своей страны, которые мысленно снова прошли все круги ада и создали правдивые и потрясающие по силе произведения, о сталинских тюрьмах и лагерях, произведе/288/ния, ставшие достойным памятником мученикам, грозным предостережением палачам.
Ваши «Колымские рассказы» среди этих произведений занимают одно из самых первых, самых почётных мест.
В письме, подписанном Вами, утверждается, что Ваша инвалидность не дала Вам «...возможности принимать активное участие в общественной деятельности.» Какая неуместная напраслина! Ваши «Колымские рассказы» были и остаются важнейшим фактором духовной жизни нашего общества. Да и в чем ином может наиболее ярко и полно выразиться участие писателя в общественной жизни, как не в его творчестве?
Вы писали эти рассказы для читателей, для нас. Однако, ни одного из рассказов не напечатала почему-то «Литературная газета» или какое-либо другое периодическое издание, не вышли они и отдельной книгой. И все же, десятки тысяч людей в нашей стране читали эти рассказы, передавая друг другу их, перепечатанные на машинке, переписанные от руки экземпляры. Мы были потрясены не только адскими ужасами, описанные [так в тексте — А.М.] Вами, но и Вашим талантом и мужеством и всегда будем высоко ценить совершенное Вами, относиться к Вам с глубочайшим уважением и благодарностью.
Неправедное, жалкое и бездарное письмо, опубликованное за Вашей подписью в «Литературной газете» ничего не изменит в нашем отношении к Вам. Вы перенесли больше страданий, чем выпало на долю целого населения какого-нибудь европейского государства и после всего этого нашли в себе силы исполнить высший долг писателя и гражданина и создать «Колымские рассказы». [Мы не] вправе требовать от Вас, чтобы Вы и сейчас продолжали сражаться за справедливость, за счастье людей, за то, чтобы зло и ложь не торжествовали на свете!
Вы и так совершили в этом сражении беспримерные подвиги.
Напрасно пишете Вы в этом письме, что Вам 65 лет, что Вы инвалид, как бы объясняя, что заставило Вас подписать это письмо. Мы и так все понимаем, Ваши оправдания никому не нужны. Да неужели Вы могли подумать, что мы, Ваши читатели, поверим, будто Вы — замечательный художник позволите себе на трёх маленьких столбцах письма трижды назвать себя «честным советским писателем и гражданином», шесть раз употребить термин «антисоветский», по нескольку раз термины «грязные», «клеветнические», «зловонные», «подлые» по отношению к зарубежным журналам публикующие Ваши «Колымские рассказы» и разразиться по их адресу такой тирадой: «Эта публикация по одному-два рассказа в номере / омерзительная змеиная практика господ из «Посева»/289/ и «Нового журнала»[7] требует клейма, бича», и это при том, что видимо, журналы-то печатают Ваши рассказы без каких-либо искажений, уж об этом-то действительно стоило упомянуть, и если [бы]так было, в письме непременно было бы об этом упомянуто. Нет, не беспокойтесь, Ваши читатели все понимают, они относятся к Вам с прежним уважением и благодарностью, только теперь к этим чувствам примешивается и жалость. Как жалко, что человека, создавшего «Колымские рассказы», доказавшего, что не призрак он, а Человек в самом высоком смысле этого слова, сломило время, а вернее, безвременье. Не расстраивайтесь, глубокоуважаемый Варлам Тихонович, жалость согревает людей и помогает им.
Вот только один упрёк есть к Вам. Один, но серьёзный, чтобы не сказать более. Зачем подписали Вы такое утверждение: «Проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью...» Вы в этом действительно уверены, глубокоуважаемый Варлам Тихонович? Вы уверены в том, что на Колыме и в [Потьме], в других лагерях и тюремных психиатрических больницах заключены только преступники или психически больные преступники? Вы действительно [в том] уверены, в том, что проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью? Подумайте! Разве можно так, одним росчерком пера разделаться, списать в расход, считать несуществующими тех, кто томится сейчас там, где некогда томились Вы и многие другие? Среди нынешних мучеников наверняка есть немало читателей Ваших «Колымских рассказов», которых эти рассказы вдохновили на благородную и самоотверженную борьбу со злом.

ПЕТР ЯКИР
29 февраля 1972 г./290/
Публикация Алексея Макарова

Acta samizdatica / Записки о самиздате: альманах: вып. 4 / Сост. Е.Н. Струкова, Б.И. Беленкин, при участии Г.Г. Суперфина. М.: ГПИБ, «Мемориал», 2018. С.285-292.

См.: История человечества - Человек - Вера - Христос - Свобода - На первую страницу (указатели).

Внимание: если кликнуть на картинку в самом верху страницы со словами «Книга Якова Кротова», то вы окажетесь в основном оглавлении, которое служит одновременно именным и хронологическим указателем